Русский писатель на Западе

Как Гоголь влюбился в Европу, Герцен разочаровался в Европе, а Европа влюбилась в Толстого и Достоевского

Автор Дамиано Ребеккини

Вначале я хотел бы рассказать об одной фантазии. Николай Гоголь в статье «Об архитектуре нынешнего времени» мечтает о том, чтобы прой­тись по ули­це, каждое здание которой было бы выстроено в совершенно осо­бом архитек­турном стиле. Дорога открывалась бы тяжелыми и примитивными воротами, возможно в вавилонском духе, за которыми возвышался бы огром­ный египет­ский дворец и гармоничная греческая постройка. Затем следовало бы визан­тийское здание с плоскими куполами и римская вилла с различными арками, мавританский дворец с богатыми украшениями, высочайший готиче­ский собор и иные строения, непохожие друг на друга.

Мечта Гоголя выдает свойственную ему неприязнь к однообразной петербург­ской архитектуре. Писатель начал работу над статьей почти сразу после того, как приехал в столицу из своего небольшого украинского имения. Гоголь был полон ожиданий, однако Петербург оказался городом хотя и вполне, по его мнению, современным, но ужасно плоским и монотонным. Неоклассические здания представлялись Гоголю совершенно идентичными, низкими, правиль­ными и однотипными. Столица казалась ему однообразной, безличной и глу­бо­ко враждебной тому, кто в ней жил.

Стремясь преодолеть эту монотонность, Гоголь предлагал строить улицы, в ко­торых сочетались бы разные архитектурные стили. Он советовал европейским архитекторам прежде всего черпать вдохновение в двух образцах — готической архитектуре с ее устремлением ввысь и архитектуре восточной с огромной массой куполов и богатством цветочных орнаментов:

«…Европейцы вообще могут заимствовать с пользою это пирамидальное или конусообразное устрем­ление кверху — резкое отличие индейского стиля».

Гоголь, конечно, тогда еще не выезжал из Российской империи, если не счи­тать совсем краткого путешествия в Любек, однако считал возможным давать советы европейским архитекторам. Когда же летом 1836 года он отправлялся в первый из своих долгих европейских вояжей, то увозил немалый багаж из ожи­­даний, надежд и антипатий.

Путешествия можно рассматривать как длящуюся грезу. Всякая поездка — это сновидение, во время которого человек проецирует на иную реальность свои желания или же, напротив, боится столкнуться со своими кошмарами. В лек­ции я кратко опишу мечтания великих русских путешественников о Европе: Гоголя, Герцена и Ива­­­на Тургенева. Затем расскажу, как сама Европа обнару­жила в русской литературе XIX века свои собственные устремления или страхи.

Гоголь провел за пределами России с небольшими перерывами почти 12 лет, с 1836 по 1848 год. Дистанция, отделявшая его от отечества, помогала ему писать. В Риме он создал первый том «Мертвых душ», переделал «Портрет», «Тараса Бульбу», «Ревизора» и «Женитьбу», работал над «Шинелью».

Первые впечатления от Германии несколько разочаровали Гоголя. Его ожида­ния от немецких готических храмов, кажется, не были вполне удовлетворены: о знаменитом Кёльнском соборе он не пишет ни слова. Частью привычного маршрута европейских путешественников была поездка по Рейну, которая очаровывала туристов живописными видами. Гоголь же не выказал здесь по­чти никакого энтузиазма. Он сообщал матери в июле 1836 года: «Два дня шел паро­ход наш, и беспрестанные виды наконец надоели мне». Прибыв в Швейца­рию, другой непременный пункт европейского тура в XIX веке, Гоголь не испы­ты­ва­ет большого восторга от созерцания мест, столь живо описанных Жан-Жаком Руссо. «Что тебе сказать о Швейцарии? — писал он своему другу Нико­лаю Про­коповичу. — Всё виды да виды, так что мне уже от них наконец стано­вится тош­но, и если бы мне попалось теперь наше подлое и плоское русское место­положение с бревенчатою избою и сереньким небом, то я бы в состоянии им восхищаться…».

Столица европейского туризма — Париж — хотя и поразила Гоголя роскошью, современными улицами с газовыми фонарями и яркостью театральных впечат­лений, но при этом оттолкнула излишней политизацией общественной жизни. «Здесь всё политика, в каждом переулке и переулочке библиотека с журнала­ми. Остановишься на улице чистить сапоги, тебе суют в руки журнал; в нужни­ке дают журнал. Об делах Испании больше всякой хлопочет, нежели о своих собственных», — писал он в январе 1837 года. Гоголь заключал: «Здешняя сфера совершенно политическая, а я всегда бежал политики. Не дело поэта втираться в мирской рынок».

В Европе Гоголь мечтал обрести вовсе не бойкую «толкучку», но свой собствен­ный потерянный рай. Он нашел его в Италии. Гоголь писал: «…кто был в Ита­лии, тот скажи „прощай“ другим землям. Кто был на небе, тот не захочет на землю». Гоголь мечтал увидеть в Италии стихийное гармоничное общество, похожее на то, которое он сам изобразил в далекой казачьей Сечи в «Тарасе Бульбе», то есть противоположность миру петербургскому. Он воображал об­щество патриархальное, составленное из людей страстных, энергичных, краси­вых; наконец, людей с сильным чувством общности. Именно в Италии Гоголь обретает настоящую жизнь, отечество его души, а годы, проведенные в Петер­бурге, кажутся ему далеким страшным сном:

«Если бы вы знали, с какою радо­стью я бросил Швейцарию и полетел в мою душеньку, в мою красавицу Ита­лию. Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. — Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр — все это мне снилось. Я про­снулся опять на родине…»

В итальянской мечте Гоголя немало черт, связанных с его детством в пестрой Малороссии. «Что сказать тебе вообще об Италии? — писал он восторженно своему земляку Александру Данилевскому. — Мне кажется, что будто бы я за­ехал к старинным малороссийским помещикам». Как в волшебном сне, в Ита­лии время длится долго, почти останавливается. В Риме он часто повторяет, что время вообще замирает. «Здесь все остановилось на одном месте и далее нейдет». Сама римская архитектура, столь богатая следами многих прошедших веков, с ее разнообразием архитектурных стилей, кажется, осуществляет дав­нюю мечту Гоголя. Италия явлена Гоголю не как историческая и политическая реальность — она становится объектом психологического, эстетического и религиозного переживания. Как Гоголь писал Василию Жуковскому, это его «обетованный рай».

В те же годы ровесник Гоголя Александр Герцен жаждал обрести совершенно другую Европу. Он мечтал о ней на принципиально ином языке: его грезы — это не глубоко личные эстетико-религиозные фантазии, но мечтания полити­ческие и гражданские. Происхождение Герцена, его отношения с отцом, кото­рый служил в его глазах квинтэссенцией противоречий старой русской аристо­кратии, его воспитание и образование, опыт ареста и восьмилетней ссылки сформировали идеальный образ Запада, изрядно отличавшийся от гоголев­ского.

В 1847 году, прежде чем навсегда покинуть Россию, Герцен, как и многие дру­гие молодые идеалисты той поры, был увлечен идеями утопического социа­лизма Сен-Симона. Он мечтал найти в Париже свободную нацию равных лю­дей, где за каждым человеком признавались бы неотъемлемые права, утвер­жденные Великой французской революцией:

«Париж! Как долго имя это горело путеводной звездой народов! Кто не любил, кто не поклонялся ему?..»

Его гре­зы отталкивались от опыта жизни в России, непохожего на опыт Гоголя. Россия представлялась ему не столько плоской, однообразной и враждебной, сколько прежде всего глубоко несправедливой. Он видел злоупотребления и насилие повсюду. Везде люди казались ему задавленными и придушенными властями всех уровней, от последнего из чиновников до императора, который не стес­нял­ся пользоваться грязными методами тайной полиции — Третьего отделе­ния.

Когда Герцен прибыл в Европу, то после немногих месяцев ему показалось, что его революционная мечта исполняется на его собственных глазах: он находился в самой гуще европейской революции 1848 года; видел, как рождались римская и парижская республики. Однако спустя всего четыре месяца его европейская мечта разбилась. Столкнувшись с новыми волнениями парижских пролетари­ев, новорожденная французская республика использовала войска и под пред­ло­гом защиты республиканских идеалов расстреляла безоружный народ, чтобы защитить привилегии пришедшего к власти третьего сословия. Укрывшись за ложными якобинскими и революционными идеями, «буржуазия торжест­вовала», писал Герцен. Разочарование не могло быть бо́льшим. Он замечал:

«Меттерних  Клеменс Меттерних (1773–1859) — австрий­ский государственный деятель, дипломат. Организатор Венского конгресса 1814–1815 го­­­дов, на котором были опреде­лены но­вые границы государств Европы. и все члены Третьего отделения собственной канцеля­рии — дети кротости, de bons enfants  В пер. с франц. «славные ребята». в сравнении с собранием осер­чалых лавочников».

Перед лицом этих происшествий Герцен жертвует своими европейскими гре­зами. Он отвергает любое насилие, совершенное во имя будущих и высших идеалов, неважно — монархических или республиканских. «Мало ненавидеть корону, надобно перестать уважать и фригийскую шапку…» — писал он после парижских событий. Европейская мечта оказалась уничтоженной, равно как и вскоре — со смертью матери, сына и затем жены — распался и его идеальный семейный мир. Однако Герцен не отступил, не счел себя побежденным и не от­казался от своей социалистической мечты. В сочинении «С того берега» его анализ европейской реальности пессимистичен и лишен иллюзий: прекрасный сон закончился.

Все эти обстоятельства, однако, не помешали Герцену энергично выступить на арене европейской эмиграции и воссоздать новую мечту о России. В Лондо­не, на страницах «Колокола»  «Колокол» — первая русская революционная газета на французском языке, которую в 1857—1867 го­дах издавали в эмиграции Алек­сандр Герцен и Николай Огарёв. До 1865 года выходила в Лондоне, затем — в Женеве., Герцен — неустанный организатор оппозици­он­­ной деятельности и обличитель злоупотреблений и несправедливости рус­ского режима. Удаленность от отечества помогала ему культивировать особую мечту о России — грезу русского социализма, основанного по образу русской сельской общины. Начиная с этого момента община все чаще рассматривалась Герценом как идеальная организация, лежащая в основе оригинального рус­ского социа­лизма. Ее черты больше отсылали к доктрине славянофилов, неже­ли к учению Карла Маркса, — по словам Герцена:

«Деспотизм или социализм — выбора нет. А между тем Европа показала удивительную неспособность к социальному перевороту. Мы думаем, что Россия не так неспособна к нему, и на этом схо­димся с славянами  ­­Герцен имеет в виду славянофилов. . На этом основана наша вера в ее будущность».

Публицистическая деятельность Герцена в Лондоне, впрочем, была сосредо­то­чена не только на конструировании нового идеала для России. Он стремился познакомить европейцев с собственным отечеством. Герцен писал:

«Пора дей­ствительно знакомить Европу с Русью. Европа нас не знает; она знает наше пра­вительство, наш фасад и больше ничего… <…> Пусть она узнает ближе на­род… который так крепко и удивительно разросся, не утратив общинного начала…»

В середине века в России все явственнее слышатся голоса, на разные тона тол­кующие идею о спасительной миссии России в отношении «гниющего Запада»: так думали Герцен и славянофилы, Тютчев и Достоевский. Одновременно в Ев­ропе русофобия делала гигантские шаги вперед. Прежний образ России как деспотичной и опасной страны, очерченный в XVIII веке Руссо и Фридрихом Великим, все более и более утверждался в европейском общественном мнении. Политические события (такие как разгром польского восстания в 1831 году, экспансия в Центральную Азию, подавление волнений в Венгрии в 1848 году) и бившие тревогу памфлеты (подобные сочинениям маркиза де Кюстина) уси­ливали давний страх западных людей перед русским деспотизмом. Герцен от­мечал: «Пусть узнают европейцы своего соседа, они его только боятся, надоб­но им знать, чего они боятся».

Важнейший вклад в открытие европейцами России внесли романы — по сути, гораздо больший, нежели издания и публицистические тексты русской интел­лигенции. Фундаментальную роль в знакомстве с Россией сыграл романист, долго живший в Европе, — Иван Тургенев, причем не только с помощью своих произведений. Поэзия Жуковского и Пушкина могла быть известна лишь не­многим европейским эрудитам, адаптировавшим ее для европейской публики своими порой бледными переложениями. Тургенев же начиная с середины 1840-х годов знакомил широкий круг читателей с прозой Пушкина, Гоголя, Лермонтова, с романами Салтыкова-Щедрина, Достоевского, Толстого и даже Писемского. Так, он помогал своему другу Луи Виардо переводить на француз­ский язык повести Гоголя, «Капитанскую дочку» Пушкина, не считая, разуме­ется, своих собственных рома­нов. Его талант блестящего рассказчика в париж­ских литературных салонах, где он объявлял о русских литературных новинках, его дружеские связи с фран­цузскими писателями — с Мериме, Доде, Жорж Санд, Мопассаном, Золя и особенно Флобером — сыграли важнейшую роль в приобщении французской публики к русской прозе. В 1880 году, отправив самым влиятельным француз­ским критикам перевод «Войны и мира», Турге­нев радостно сообщал Толстому о восторге Флобера от романа. Первые тома Флобер считал «возвышенными», порой они напоминали ему о великом Шекспире. Одновременно он замечал, что в историографических отступлениях Толстой мудрствует. Здесь сквозь текст «проступал русский человек», а не твор­ческая сила «природы и челове­чества». Флоберовское чувство меры протестовало против длинных «русских» рассуждений Толстого.

Не менее существенными были и отношения Тургенева с ключевыми фигурами культурного мира Англии и Германии. Он был знаком с Диккенсом, подружил­ся с Генри Джеймсом, которого поразила литературная форма романов Толсто­го: он назовет их «огромными, бесконечными и бесформенными чудищами». Кроме того, Тургенев написал предисловие к английскому переводу «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина. За всей этой лихорадочной деятельнос­тью на самом деле также скрывалась греза — о том, чтобы культура избавилась от национальных барьеров. Тургенев мечтал, чтобы Россия и Европа могли объ­единиться в единое культурное пространство, основанное на свободном развитии человеческих способностей благодаря распространению просвещения и литературе. Его либерализм был именно культурным, а не политическим. Итак, Гоголь лелеял прежде всего мечту эстетическую, Герцен — политиче­скую, Тургенев же вынашивал великую культурную мечту.

Тургенев и другие представители русской интеллигенции в Европе готовили почву для первого знакомства с русским романом. И все же лишь в 1880-е годы происходит то, что европейские газеты той поры назовут настоящим «наплы­вом» русской литературы в Европу. Первоначальный импульс был задан серией статей, опубликованных в журнале Revue des deux Mondes Эженом Мельхиором де Вогюэ, секретарем французского посольства в Петербурге. Де Вогюэ говорил по-русски (он был женат на фрейлине императрицы Александре Анненковой) и общался с некоторыми русскими писателями, например с Лесковым и Тол­стым. Заслуга де Вогюэ, собравшего в 1886 году свои статьи в книгу «Русский роман», состоит в том, что он предложил ясную интерпретацию русской лите­ратуры. Он помог дезориентированному французскому читателю разобраться в произведениях сколь эмоционально насыщенных, столь и темных, не вполне правильных с точки зрения европейских эстетических канонов. Мысль де Во­гюэ состояла в том, что отличительной чертой русской литературы служит стремление внушить особое чувство христианской жалости к человечеству. Именно в этом чувстве, согласно де Вогюэ, и нуждалась тогдашняя француз­ская литература, дабы преодолеть черствость экспериментального романа Золя и холодный цинизм последователей Флобера. Эта перспектива не была лишена узости: например, она не вмещала творения позднего Достоевского, как считал де Вогюэ. И тем не менее она впервые позволила французской публике оценить достоинства русской литературы.

В дальнейшем увлечению европейского читателя русским реализмом более ничто не препятствовало. Это увлечение следовало разным ритмам и принима­ло разные формы в зависимости от культурных эпох и настроений европей­ско­го общества в череде войн, националистических и тоталитарных движений. Относительно небольшие по величине произведения Тургенева казались евро­пейским читателям гармоничными, не столь пугающими, как романы Толстого и Достоевского, более близкими и узнаваемыми, в особенности в конце XIX века.

Талант Толстого на рубеже XIX–XX веков ценился прежде всего благодаря его эссеистике. После Первой мировой войны читатели преимущественно восхи­щались его литературным даром. Успех Достоевского хронологически следовал за признанием Тургенева и Толстого, однако его влияние на многих великих европейских писателей первой половины XX столетия оказалось более глубо­ким: речь об Андре Жиде, Прусте и Камю во Франции; о Лоуренсе и Вирджи­нии Вулф, Джозефе Конраде и Генри Джеймсе в Англии; о Габриэле д’Аннун­цио, Моравиа и Пазолини в Италии, не говоря уже о Германии. Пруст в 1920 го­ду написал:

«Если бы меня спросили, какой роман из тех, что мне известны, луч­ший… возможно, я бы отдал первое место „Идиоту“ Достоевского».

Камю в схожих выражениях говорил о том, чем он обязан русскому писателю:

«Сна­чала я восхищался Достоевским за то, что он раскрыл мне в челове­ческой при­роде. „Раскрыл“ — правильное слово. Ибо он учит нас лишь тому, что мы зна­ем, но отказываемся изведать. Однако вскоре, по мере того, как я все больше ощущал драму моего времени, я полюбил в До­сто­ев­ском человека, прожившего и выразившего нашу историческую судьбу».

Влияние Достоевского не может сводиться лишь к писателям. Философы, психологи, драматурги, режиссеры: от Ницше до Фрейда, от Робера Брессона до Вуди Аллена, — вся западная культура XX века получила опыт прочтения русских романов как откровение.

Почему такой успех? Что именно видели западные читатели в русском романе? На заре «наплыва» русской литературы в Европу критик Жюль Ле­метр писал:

«Русские писатели, и в этом их очарование, возвращают нам, если угод­но, существо нашей собственной литературы 40-летней или 50-летней дав­ности, измененной, обновленной, обогащенной благодаря осмысле­нию в рам­ках менталитета, достаточно далекого от нашего. Передумы­вая наши мысли, они нам их раскрывают».

Великие русские авторы оказались важными не сто­ль­ко из-за новизны и необыч­ности собственных идей и слов, обращенных к евро­пейским читате­лям, сколько потому, что они рассказали им о них самих: они подсказали слова и придали облик тайным желаниям и страхам, которые чита­тели неясно и смут­но ощущали, в которых не смели себе признаться и ко­торые русские сюжеты наделили плотью и кровью.

Читая в 1887 году «Бесов», Ницше увидел в Кириллове модель собственной кон­цепции сверхчеловека: западный человек сможет стать богочеловеком лишь тогда, когда убьет в себе Бога, подобно Кириллову. «Для меня нет идеи более великой, чем отрицание Бога», — писал Ницше в своих заметках о рома­не. Несколькими десятилетиями позже Фрейд, листая «Братьев Карамазовых», нашел подтверждение собственным догадкам о природе эдипова комплекса. В романе, как он думал, самым явным образом выражалось тайное желание за­падного человека убить своих отцов. «„Братья Карамазовы“ — это самый гран­диозный роман, который когда-либо был написан», — признавал Фрейд в 1928 го­ду и заключал: «Достоевский так никогда и не освободился от угрызе­ний совести в связи с намерением убить отца». В Европе читатели находили в романах Достоевского отражение своих самых тайных и интимных желаний.

Активное усвоение русских романов в течение всего XX века помогало европей­скому читателю анализировать его собственное бессознательное. Это как дол­гий прием у психоаналитика, во время которого Запад сводил счеты со своими самыми постыдными желаниями и страхами. Гоголь мечтал о Западе, напол­ненном всевозможными архитектурными стилями, дабы отделаться от кошма­ра плоского однообразия России. Так же и русские романы открывали Ницше и Фрейду глубины сознания современного европейского человека.