Поиск русской идеи и понятие народности

Откуда взялось и что значило главное историко-философское понятие XIX века

Автор Михаил Велижев

В 1841 году в первой статье цикла о народной поэзии Белинский без колеба­ний определил самое актуальное и влиятельное историко-культурное понятие свое­го времени. Речь шла о категории «народность».

«„Народность“ — есть альфа и омега эстетики нашего вре­мени… <…> Волшебное слово, таинственный символ, священный гиероглиф какой-то глубоко знаменательной, неизмеримо обширной идеи, — „народ­ность“ заменила собою и творчество, и вдохновение, и художе­ствен­ность, и клас­сицизм, и романтизм, заключила в одной себе и эсте­тику и критику. Короче: „народность“ сделалась высшим критериумом, пробным камнем достоинства всякого поэтического произведения и проч­­­ности всякой поэти­ческой славы».

Констатировав важность самого понятия, Белинский при этом зафиксировал интересное несовпадение: слово «народность» исполь­зовалось повсеместно, однако смысл его оставался по большому счету темным, «таин­ственным». Оно отсылало к иным, более значимым ценностям.

Наблюдение Белинского исключительно важно. Во-первых, он отметил, сколь сильно повлияла на русскую культуру идея народности, а также ее спутник-антагонист — «европеизм». Русский образованный человек XIX века мыслил свое существование в рамках оппозиции «Россия — Запад», сформировавшейся после реформ Петра I. Противопоставление порождало целую серию судьбо­носных вопросов: к какому миру мы на самом деле принадлежим? хорошо ли это или плохо? что нам следует делать в будущем, чтобы приблизиться к во­ображаемой идеальной действительности? Во-вторых, Белинский уловил харак­терную черту популярного понятия: сам по себе термин «народность» не отсылал к какому-то конкретному набору идей. «Народность» требовалось определить, интерпретировать, обосновать.

XIX век проходит под знаком интенсивных дискуссий о русской национальной идентичности. Политическая философия этого периода занята поисками куль­турных истоков: в Древней Руси, Западной Европе, в славянском мире, в идее самодержавия или социализма. История русской музыки и живописи также пронизана спорами о «русской душе». Одновременно русская наука приступает к исследованию «народности» и ее истоков: с середины XIX столе­тия начинает­ся систематический сбор и интерпретация фольклорных материалов; одновре­менно Русское географическое общество инициирует кампанию по этнографи­че­скому изучению Российской империи.

Наконец, дискуссии о «народности» разворачиваются и в пространстве русской литературы. Русские писатели исследуют последствия Великих реформ Алек­сандра II, обсуждают преемственность и разрывы между старой и новой Рос­сией. Влияние литераторов резко увеличивается: во второй половине XIX века возникает массовая читающая публика, тиражи книг, журналов и газет стреми­тельно растут. В итоге самой оригинальной, «народной» и при этом экспорти­руемой становится сама русская словесность, оказавшая значительное влияние на западные литературы.

Уже к началу 1840-х годов термин «народность» стал настолько употреби­тель­ным, что Белинский замечал: «…слово „народность“ до того расширилось в сво­ем значении, что наконец чуть ли не потеряло всякого значения, и, думая быть всем, чуть не сделалось ровно ничем». Чтобы попытаться вернуть поня­тию его историческое значение, нужно начать с истории самого слова.

У понятия «народность» в русском языке есть «изобретатель» — это князь Петр Андреевич Вяземский. В 1819 году он служил в Варшаве в канцелярии импера­торского представителя в Польше графа Новосильцева, которому Александр I, в частности, поручил разработать «Государственную уставную грамоту Россий­ской империи», своеобразный аналог конституции. Проблема, однако, состояла в том, что русский политический язык был плохо разработан, в нем не находи­лось соответствий целому ряду ключевых терминов европейской политической теории — например, французскому понятию nationalité, благодаря которому евро­­пейские монархии того времени могли истолковать собственную власть через особую связь с нацией, народом. Перевести фран­цузское слово с помо­щью категории «национальность» едва ли было возможно: в этом случае пере­вод оказался бы буквальным и калька — слишком очевид­ной. Тем более что в польском языке уже существовал «оригинальный» термин narodowość. И то­гда Вяземский предложил ввести понятие «народность». Он писал своему другу литератору Александру Тургеневу 22 ноября 1819 года:

«Зачем не перевести nationalité — народность? <…> Слово, если нужно оно, укоренится. <…> Окончание ость — славный сводник; например: libéralité непременно должно быть: свободность, а liberal — свобод­ностный».

«Свободность» в русском политическом языке не прижилась, а «народности», наоборот, предстояла относительно долгая жизнь. Новый термин позволил увязать значение двух французских слов — populaire и national: «народное» как относящееся к жизни народа, например, крестьян или жителей допетров­ской Руси, и «народное» как «национальное», характерное для всех социальных сло­ев в целом (схожая оппозиция возникла и в немецком языке, в котором со­сед­ствовали понятия Volk и Nation). Эти две формы и пред­опре­делили дальней­шую историю понятия: термин «народность» практически вышел из политиче­ского обихода в 1880-е годы и был заменен на «националь­ность», поскольку тот лучше отражал связь явления с национализмом, одним из основ­­ных пунк­тов внутренней политики Российской империи того времени.

Обратимся теперь к истории идеи «народности». Есть все основания считать, что ее «придумали» немцы. «Националистическая» концепция появилась в ре­зультате интеллектуального переворота рубежа XVIII и XIX столетий. Евро­пей­скую политику стали понимать как соперничество наций, каждая из кото­рых имела собственный, уникальный путь развития. Теория нацио­нальной иден­тичности впервые была ясно сформулирована в 1780-е годы, прежде всего в мно­готомном труде Иоганна Готфрида Гердера «Идеи к фило­софии истории человечества». Гердер обосновал точку зрения, согласно кото­рой не существует по определению «варварских» и «образованных» наро­дов; каждая нация имеет свой «особый» путь, предопределенный божест­венным сценарием. Более того, нации развиваются с разной скоростью: если в настоя­щем некий народ распо­лагается на относительно низкой ступени развития, то такое положение не яв­ляется приговором и свидетельствует, скорее, о не­боль­шом возрасте этого на­рода. В будущем «молодую» нацию ожидает рас­цвет и «зрелость», в то время как народы, находящиеся ныне на высшей стадии, затем будут лишь «стареть» (и, как любили писать славянофилы, «гнить»).

Существенно, что для иллюстрации собственной теории Гердер активно ис­пользовал эффектную риторическую стратегию: рассуждая о судьбе народов, он постоянно прибегал к так называемым органицистским метафорам. Эти метафоры заложили основу нового политического языка. Гердер писал о наро­де так, как будто речь шла о биологическом организме, например чело­веке или растении. У нации как совокупности тысяч или миллионов человек по опре­деле­нию не может быть никакого характера. Однако если мы опишем народ как единое политическое тело, то характер у нации появится, как он есть у ка­ждого индивида.

В трактовке Гердера народы представали живыми организмами с особым ха­рактером, уникальной традицией и, главное, исторической миссией, которую требуется описать и сделать основой государственной политики. Зачастую на­цио­нальная идея превращалась в нечто иррациональное, стихийное, в явле­ние, не поддающееся разумному объяснению. «Национальную жизнь» можно лишь почувствовать, «угадать», воспринять интуитивно. Собиратель русских песен Петр Киреевский замечал по этому поводу:

«Что же такое национальная жизнь? Она, как и все живое, неуловима ни в какие формулы. <…> Полнота национальной жизни может быть только там, где уважено предание и где простор преданию, следователь­но, и простор жизни. У нас она парализована нашим пристрастием к ино­странному».

Неслучайно в записях Киреевского есть противопоставление «наше» — «ино­странное», «Россия» — «Европа». Идея «особого пути» ставила принци­пиаль­ную проблему. С одной стороны, если наша историческая миссия совер­шенно «особая», то миссии остальных народов все же чуть менее уникальны, чем наша. Отсюда важность культурного и политического изоляционизма, нежела­ние заимствовать что-либо с Запада. Петр Киреевский рассуждал о народе как о человеке:

«Чем полнее существо человека, тем и лице его выра­зительнее, не похо­жее на других. То, что называется общечелове­ческой физио­номиею, зна­чит не что иное, как на одно лице со всеми, т. е. физиономия пошлая».

С другой стороны, определить, является ли «особым» наш путь, мы можем, лишь сопоставляя Россию с другими странами. Категория «Дру­гого», «врага», «противника» становилась необходимой частью рассуж­дения о собственной уникальности: как ни выгоняй Запад в дверь, можно быть уверенным, что он немедленно вернется через окно. Более того, рассуждавшие о русской исклю­­­чительности дворянские или разночинские интеллектуалы сами были плоть от плоти европейской культуры, прекрасно владели иностран­­ными язы­ками и по внешнему виду были подчас неотличимы от европейцев. По сути, нет ничего более интернационального, чем теория национальной исключительности.

Языковая терминология Гердера утвердилась благодаря Наполеоновским вой­нам начала XIX столетия. Невиданное по масштабам унижение европейских монархий ускорило кристаллизацию националистической теории. В 1806 году по вине Бонапарта распалась почти тысячелетняя Священная Римская империя германской нации, а в 1812 году иностранная армия впервые за двести лет заняла Москву.

Столь масштабные потрясения необходимо было объяснить — немецкие, а за­тем и русские идеологи того времени должны были, по сути, решить одну, но крайне значимую проблему: осмыслить, «изобрести» нацию, которая не за­ви­села бы от превратностей текущей политики. Именно в этом контексте ока­залась актуальной предложенная Гердером и развитая философами Фихте и Шлегелем концепция: основа исключительности и самобытности немцев — это особенная культура и особенное образование, которые нельзя завоевать мечом. И тогда плачевное состояние германских княжеств уже не было фаталь­ным. В России немецкая политическая концепция быстро оказалась востребо­ванной. Настоящими «варварами» оказались французы, а русские и немцы, напротив, продемонстрировали «стойкость духа» и приверженность собствен­ной традиции.

Если князь Вяземский «открыл» понятие «народности», то его стремительное распространение — заслуга собрата Вяземского по литературному обществу «Арзамас» Сергея Уварова. Став министром народного просвещения в 1833 го­ду, Уваров предложил императору Николаю I программу идеологи­ческого обо­снования его власти, которая строилась на сочетании трех элеме­нтов: право­сла­­вия, самодержавия и народности. Николай одобрил уваровскую триаду, и она стала официальной идеологической эмбле­мой его царствования. Уваров по-своему и весьма эффективно решил проблему неопре­деленности, «загадоч­ности» термина «народность», о которой писал Белин­ский: министр истолко­вал один член триады через два других. Русская «народность», таким образом, заключалась в следовании православию и приверженности монархическому способу правления.

Более того, Уваров был убежден, что Россия и Европа двигаются в одном и том же направлении, которое задается «правильными» европейскими цен­ностями, в частности наукой и образованием. Однако движется Россия к «евро­пейской цивилизации» особенным путем, далеким от траекторий ослабленной революциями «старой» Европы. Уникальность русского пути в значительной мере заключена в истории России: неслучайно Уваров фактически заимствовал концепцию «народности» у Николая Михайловича Карамзина, автора «Истории государства Российского». Согласно Карамзину, теоретические рассуждения о пользе или вреде жесткого монархического правления не являлись свидетель­ством в пользу «народности» самодержавной власти. Власть царя потому была «национальной», что стала итогом много­векового процесса исторического раз­ви­тия — от призвания варягов и крещения Руси и до войны 1812 года. Русская «народность», таким образом, укоренена в истории.

Если уваровская интерпретация могла быть действенной при проведении идео­логической реформы, то в силу своей очевидной узости она неизбежно поро­ждала несогласие. Появление официальной доктрины национализма побудило русское образованное общество высказать свои взгляды на вопрос о русской народности. Так, в 1830-е годы началась полемика между запад­никами и славя­нофилами, к которым затем присоединились сторонники панславизма и со­циалисты.

Проблема «народности» еще со времен Великой Французской революции по­ста­вила перед монархическими государствами проблему народного суверени­тета. Так, если народность является важной составляющей офици­альной поли­тической доктрины, то к мнению народа надо прислу­шиваться. В частности, допустить народное представительство, ввести парламент и позволить полити­чески и экономически активным гражданам участвовать в принятии важных решений. Таким образом, культивирование идеи нацио­нальной уникальности таило и свои опасности: в XIX веке, особенно после революций 1848 года, стре­ми­тельно растет запрос на политическое пред­ставительство. Разные государ­ства решали эту проблему по-разному: Англия в XIX веке пережила три рефор­мы парламентской системы, Пруссия и Австрий­ская империя также начали эксперименты с введением представи­тельских форм правления. Россия и Осман­­ская империя, наоборот, всячески сопротив­лялись реформам в этой сфере. Власти этих государств предпочитали идеологию традиционного монар­хического порядка, который покоился на особых религиозных основаниях и был враждебен демократическим институтам власти.

В России XIX века проблема усугублялась еще и существованием крепостного права. Русские дворяне и русские крестьяне едва ли были частями одного куль­турно-политического сообщества. Они говорили на разных языках, следовали разным укладам жизни и имели совершенно разные представления о мире. Дворяне и крестьяне встречались лишь в церкви, да и то, по-видимому, думали о религии по-разному: первые — по-французски, вторые — по-русски. После освобождения крестьян в 1861 году, по выражению Некрасова, «порва­лась цепь великая»: на построение нового социального пространства требо­валось много времени и усилий. Теоретики русской «народности» столкнулись с весьма слож­­ной задачей: изобрести единое национальное сообщество там, где, строго говоря, его не могло быть. Именно поэтому они часто впадали в мистическое или поэтическое созерцание идеального будущего России, в котором исчез­ли бы перегородки между людьми разных сословий. Этот пример позволяет дополнительно объяснить, почему понятие «народность» столь мало поддава­лось исчерпывающему рациональному описанию.

Вместе с тем Россия не была исключением в ряду стран, в которых вопрос о «на­родности» обсуждался особенно пристрастно. Комплекс «национальной отсталости» мы обнаруживаем, например, в XVIII веке в Испании в отношении Франции или в XIX столетии в Германии в отношении ее западных соседей. Неслучайно националистические теории распространяются именно в германо­язычных странах. Более того, понятие Sonderweg — «особый путь» разви­тия — возникает в качестве действующей политической метафоры именно в Герма­нии второй половины XIX века. В контексте идеологической программы Отто фон Бисмарка Германия обладала не только уникальной культурой, но и осо­бой формой государственного устройства, при котором монархия опиралась на сильный и развитый бюрократический аппарат и армию. Этими качествами структура власти в Германии отличалась от других западноевропейских стран с традициями парламентаризма и любовью к публичным общественным дискуссиям.

Государственное устройство Германии — «особость» ее исторического пути — было предметом гордости немцев вплоть до трагических событий Второй мировой войны. После поражения гитлеровского режима оказалось, что немец­кий Sonderweg имеет не положительное, а сугубо отрицательное значение. Немецкое прошлое отныне свидетельствовало уже не о движении к историче­скому триумфу национальной модели, а о пути к самой настоящей цивилиза­ци­онной катастрофе.

Не меньшее внимание идее «национального» уделялось и во Франции. Пожа­луй, самый известный текст о нации, созданный в XIX столетии, принадлежит перу француза — известного филолога и религиозного философа Эрнеста Ре­нана. 11 марта 1882 года он прочитал в Сорбонне доклад под харак­терным на­зва­нием «Что такое нация?». Речь Ренана была разделена на две части: в первой он последовательно разбирал и опровергал существующие концепции нации, во второй — формулировал свою собственную. Ренан дока­зывал, что в основе нации не могут лежать династия и древнее завоевание — пример Швей­царии и Соединенных Штатов Америки опровергает подобный взгляд на вещи. Не меньшим и очень опасным заблуждением Ренан считал этногра­фи­ческую идентификацию нации и расы, поскольку современные ему нации сложились в ситуации очевидного расового смешения. Нацию нельзя считать плодом языковой общности — здесь вновь Ренан отсылал своих слушателей к опыту Швейцарской конфедерации.

Ошибкой будет и сводить национальное к религиозному: в современной Ре­нану Европе нет понятия «государственной религии», каждый исповедует те убеждения, которые хочет. Общность интересов (скажем, торговых) или гео­графия также не могут выступать ключевыми для понимания наций факторами.

Что же, по мнению Ренана, заставляет нацию считать себя единой? Любо­пыт­но, что, переходя к изложению своих взглядов на нацию, Ренан оставляет наукообразный стиль своего повествования и сам превращается в идеолога. Нация — это «душа, духовный принцип», для которой принципиально важны культ предков и героическое прошлое, полное общих потерь:

«…Это великая солидарность, устанавливаемая чувством жертв, которые уже сделаны и которые расположены сделать в будущем».

Разумеется, слушателям Ренана, пережившим унизительное поражение во Франко-прусской войне 1870 года, идея общей жертвы была понятна, что тем не менее не лишало ее известной доли идеологичности. Изгнав, по его собственному убеждению, «из политики метафизические и теологические абстракции», Ренан между тем сам немед­ленно создал новую мифологию.

«Народность» — по выражению Белинского, «волшебное слово, таинственный символ, священный гиероглиф какой-то глубоко знаменательной, неизмеримо обширной идеи» — на протяжении всего XIX века и в России, и в Европе остава­лась понятием дискуссионным. Зачастую было легче определить, чем «народ­ность» не является. Сформулировать четкие критерии, согласно которым то или иное явление следовало считать подлинно «национальным», оказалось куда сложнее. При всем том принципиальная открытость, неопре­деленность понятия во многом способствовали его популярности: «народ­ность» могла включать в себя новые смыслы, становиться частью разных политических и культурных программ. Именно это свойство «народности» и делает ее изуче­ние столь интересным и увлекательным.