Шерлок в Петербурге
Конец первого десятилетия XX века в Российской империи был отмечен почти беспрецедентной сыщицкой лихорадкой. Издавались и покупались рассказы о следователях всех мастей и национальностей: от японских мистерий про знаменитого детектива Оку Шиму и историй о женщине-следователе мисс Гариетт Больтон Райт до повестей про королей русских сыщиков — Карла Фрейберга и Ивана Путилина. Конан-дойлевский Шерлок Холмс, однако, был одним из однозначных читательских фаворитов. В прессе начала века его имя упоминалось с впечатляющей регулярностью и в не менее впечатляющих контекстах: от сообщений о том, что «китайская литература обогатилась новым переводом из Конан-Дойля» до репортажей о «малолетнем Шерлоке Холмсе» — начитавшемся уголовных романов 13-летнем гимназисте, которому якобы удалось выследить и передать полиции шайку воров. Следствием шерлокианского бума стало появление многочисленных рассказов-подражаний о похождениях Холмса уже не в Англии, но в царской России. Конан-дойлевские эпигоны командировали Шерлока в самые разные уголки Российской империи — от Одессы до Сибири, заставляя квази-Холмса сетовать на посредственное качество русских сигар, выбирать русские сувениры в подарок брату, спорить с пограничниками, принявшими арабскую азбуку за условные обозначения анархистов, etc.
Оказывался Холмс и в Петербурге — при самых различных обстоятельствах.
Холмс a.k.a. Уильям Митчелл
«В биографии Шерлока Хольмса, написанной его другом доктором Ватсоном, есть существенный пробел. Пробел этот относится к тому времени, когда Хольмс покончил с профессором Мориарти, симулировав свою гибель, с целью на некоторое время окончательно замести следы и посвятил два года путешествиям. Большую часть этого времени, о чем вскользь упоминает и сам Ватсон, Хольмс провел в России.
Во время пребывания Хольмса в России я по некоторым обстоятельствам, которые будут ясны из дальнейшего рассказа, имел возможность очень близко познакомиться с этой замечательной личностью, и, прибавлю, познакомиться в такой момент, когда невозмутимый англичанин решал труднейшую задачу исключительно путем анализа, не собирая лично никаких сведений и не делая никаких наблюдений. Дело, о котором пойдет речь, записано в дневник Хольмса под заглавием «Три изумруда графини В.-Д.».
Русская холмсиана печаталась преимущественно серийными изданиями (как многочисленные выпуски «Приключений Шерлока Холмса в России» П. Никитина (1908–1909) или в виде анонимных газетных фельетонов (как «Шерлок Холмс в Пензе» 1908 года, появившийся в «Пензенских губернских ведомостях»). Отдельные авторские рассказы были скорее частными случаями-исключениями: именно к таким относится тоненькая брошюрка безвестного беллетриста Н. Михайловича «Три изумруда графини В.-Д. (Из воспоминаний петербуржца о Шерлоке Хольмсе)» 1908 года. По признанию рассказчика, «взяться за перо» его заставило появление в местных журналах «тенденциозных и однобоких произведений» о подвигах Холмса в Москве и других российских городах.
«У окна, спиной к свету, стоял высокий бритый господин с седоватыми волосами, иностранец, как сразу можно было заключить по манере одеваться.
<…>
— Уильям Митчелл, — представился тот и продолжал на хорошем русском языке, но с заметным английским акцентом».
Свободное владение русским языком, помогавшее Холмсу вести беседы с самыми разнообразными собеседниками, от петербургских аристократов до сибирских мужиков, как правило, в русской холмсиане либо не объяснялось вовсе, либо получало весьма экзотические мотивировки: так, в одном из холмсианских выпусков П. Никитина вскользь сообщается, что «знаменитый английский сыщик, еще будучи в Буэнос-Айресе, в продолжение двух лет снимал помещение со столом в семье русских эмигрантов и, находясь с ними в постоянных близких сношениях, отлично изучил русский язык».
«— Молодец, — одобрительно изрек Шерлок Хольмс, окутанный непроницаемым облаком дыма, из которого виднелись ступни его длинных ног, невозмутимо покоившиеся на столе, когда мы с Введенским сообщили ему результаты нашей экскурсии. Много хладнокровия. Дело становится все интереснее. Очень жаль, что не могу приняться лично. Боюсь, что Воронин все-таки для этого путешествия недостаточно опытен.
— Что же вам мешает, мистер Хольмс? — спросил я.
— Мне еще рано воскресать, а за Уильямом Митчеллом Хольмсу спрятаться не удастся. Я должен остаться в стороне».
Характерным образом антагонистом Хольмса в зарисовке Михайловича оказывается не кто иной, как леблановский вор-джентльмен Арсен Люпен (действующий вместе с бродячим актером a.k.a. криминальным авторитетом Ваcькой Косым), по мистическому стечению обстоятельств также оказавшийся в Петербурге.
«Мы с Сашкой сидели у Хольмса и вспоминали подробности пребывания Арсена Люпена в Петербурге, некоторые частности были еще для нас непонятны.
<…>
— Арсен Люпен, — прервал Хольмс, — когда-нибудь встретится с Шерлоком Хольмсом и… и я не знаю, что из этого выйдет. Понимаете ли вы, что за человек Арсен Люпен?!
<…>
— Все это отчасти достоверно, отчасти требует подтверждения, — сказал Хольмс, — но пункт, касающийся Васьки Косого, чрезвычайно интересен. Вы говорили об этом господину Воронину?
— Говорил, — ответил Введенский. — В настоящее время Ваську Косого ищут по всему Петербургу — так же усердно, как и Ганнибала.
— Very well! — одобрительно кивнул головой Хольмс».
Впрочем, такого рода монтаж элементов различных сыщицких серий к концу 1900-х годов уже успел стать вполне тривиальным приемом — необычным было разве что помещение лондонского сыщика и парижского вора в петербургские декорации.
«— Но довольно об этом. Что вы скажете, джентльмены, о маленьком путешествии на Острова Острова — Елагин, Каменный и Крестовский острова, самый зеленый район города, традиционное место прогулок на свежем воздухе и спортивных развлечений.?
Я подошел к окну.
Голуби нежились в лучах яркого солнца, дворник меланхолически подметал улицу, где-то гудел одинокий колокол.
— Едем! — встал за мной и Сашка.
— All right! — поднялся и Хольмс».
Холмс vs. Пинкертон
«В кабинете начальника петербургского сыскного отделения, куда мы вошли вместе с Шерлоком Холмсом, было необычайно оживленно. <…>
— А, вот и прекрасно! Только вас, мистер Холмс, и вас, мистер Ватсон, не хватало нам…
С этими словами он пожал нам руки и обернулся к высокому бритому господину, с которым при нашем входе разговаривал.
Но Холмс предупредил его.
Он сам подошел к этому господину, с улыбкой вставшему ему навстречу, и протянул ему руку.
— Я думаю, мистер Пинкертон, что мы обойдемся и без постороннего представления, так как всегда узнаем друг друга, хотя до сих пор никогда и не встречались.
— Совершенно верно! — весело ответил знаменитый американский сыщик Нат Пинкертон, пожимая Холмсу руку».
Один из выразительных примеров встречи двух именитых сыщиков в одном тексте — «Приключения Шерлока Холмса против Ната Пинкертона в России» Американец Пинкертон был одним из немногих персонажей, способных соперничать с Холмсом за лавры культового сыщика. «Пинкертоновщина» очень быстро стала расхожим термином, а имена двух детективов нередко упоминались вместе (например, «Вестник воспитания» за 1908 год сообщал о бесчисленных гимназистах, которые «на пятачок, предназначенный для завтрака» покупают у газетных торговцев по дороге в школу брошюрки о Холмсе или Нате Пинкертоне, а в Киеве было основано Общество почитателей Холмса и Пинкертона. Порой Холмс и Пинкертон и вовсе вовлекались в (около)философские диспуты; так, К. Чуковский воспринимал «эволюцию Шерлока Холмса» как трансляцию модерного Zeitgeist (духа времени) и оплакивал превращение играющего на скрипке и цитирующего письма Флобера к Жорж Санд «идеалиста и поэта» в филистера и плебея Пинкертона «с кулаком вместо души». (1909) московского беллетриста П. Орловца (П. П. Дудорова), принадлежавшего к числу особенно заметных и плодовитых авторов-шерлокианцев.
«Несколько минут, пока Холмс говорил по телефону, я оставался один. Но когда Холмс возвратился ко мне, я сразу заметил, что он чем-то страшно взволнован.
— Скорее, скорее! — заторопил он сразу. И бросился бегом из пивной. Я кинулся за ним. Бежать до извозчика пришлось шагов триста, и мы совсем запыхались.
— К Летнему саду! Валяй что есть духу! Рубль лишний! — крикнул Холмс. На наше счастье, лошадь попалась хорошая. Едва мы выехали к Адмиралтейству, как нам навстречу попался Нат Пинкертон, мчавшийся тоже что есть духу на лихаче.
— С аварии? — крикнул он. Холмс кивнул головой, и мы разъехались».
Таким образом, появление книжки Орловца, в которой Холмс и Пинкертон вместе ищут пропавшую княжну, ныряют в аквалангах на дно Невы, пьют коньяк и находят близ финляндской границы трубу, нелегально поставляющую в Петербург мадеру, малагу и «два вида белого вина», стоит считать ловким коммерческим ходом амбициозного беллетриста, желавшего приумножить успех своих предыдущих книг (например, «Похождений Шерлока Холмса в Сибири» 1909 года).
«Мы сидели в это время за обедом в ресторане «Вена», на улице Гоголя. Холмс был очень задумчив и ел как-то рассеянно. Видно было, что мысли его в данный момент очень далеки и от ресторана, и от еды. В пять часов в ресторан пришел и Нат Пинкертон. Он подошел к нам и, пожав нам руки, молча сел за стол. Потребовав коньяку, он налил себе большую рюмку, выпил ее, затем налил другую и снова выпил.
— Да… — проговорил он, вытирая салфеткой губы, — нам необходимо посоветоваться.
— Я совершено с вами согласен, — ответил Шерлок Холмс, тоже выпивая рюмку коньяку».
Вскоре Орловец пожелал повторить успешный ход и заставил Холмса вступить в схватку с героиней русских криминальных хроник — Сонькой Золотой Ручкой, однако попытка завершилась абсолютным фиаско. Книга «Воскресший Каин. Похождения Шерлока Холмса против Золотой Ручки» не прошла цензуру — все уже напечатанные экземпляры подлежали уничтожению.
Холмс и Проппер
В начале 1908 года «Биржевые ведомости» обрусевшего австрийца Станислава Проппера приступили к публикации анонимного многосерийного фельетона «Шерлок Холмс в Петербурге (Из записок всемирного полицейского сыщика)», обозначив, таким образом, начало затеянного Проппером холмсианского проекта.
«— Я должен непременно повидаться со своим приятелем. Для этого надо попасть в ночлежный приют у Обуховского моста.
Гарри Тексон был не прочь ознакомиться с этим учреждением и с его посетителями, принадлежавшими к низшим слоям «бродячего Петербурга». Когда они пришли к ночлежному приюту, он был уже переполнен. Однако Пискарь умудрился каким-то способом попасть туда и провел своего спутника. Многие ночлежники перед сном чинили свои пожитки. У одного из них Гарри Тексон заметил измятую, но не использованную бланку открытого письма; молодой агент поспешил перекупить открытку и набросать несколько успокоительных строк Шерлоку Холмсу. Проходивший мимо сторож вызвался бросить письмо в почтовый ящик».
Очевидны источники, на которые опирался анонимный фельетонист. Джона Ватсона в Гарри Тексона превратили авторы лубочных переделок-пастишей Пастиш — в данном случае вторичное литературное произведение, являющее собой продолжение либо иную сюжетную версию первичного (оригинального) произведения., большими тиражами выходивших в петербургском издательстве «Развлечение» под цветастыми обложками и эффектными заглавиями а-ля «Черная месса в развалинах Помпеи», «Кровавые подвиги профессора Флакса», «В гробу около адской машины», etc. Одним из преданных читателей петербургских пастишей был философ Василий Розанов, неоднократно упоминавший холмсианские подражания в «Опавших листьях» (порой в качестве guilty pleasure: «Дети, вам вредно читать „Шерлок Холмса“. И отобрав пачку, потихоньку зачитываюсь сам»). Автор пестрых брошюрок — «исключенный за неуспешность и шалости гимназист» — казался философу преисполненным истинного отвращения к преступлению«, а сами книжки — «решительно добропорядочнее множества якобы „литературно-политических“ газет и беллетристики».
«Шерлок Холмс и его спутница вошли.
— А, Нина-Вертушка! — воскликнул Скалкин, когда свет электрической лампы упал на лицо молодой девушки.
— Неужели вы узнали меня? — удивилась она.
— Еще бы, — не без самодовольства возразил чиновник, — лет пять тому назад я несколько раз допрашивал вас по делу Трынкиной. Вы были задержаны по подозрению в соучастии, но потом освобождены.
— Трынкиной! — радостно перебила Нина-Вертушка.
— Да, это ее фамилия, из-за нее-то мы и пришли к вам.
— Извините, что мы поздней ночью потревожили вас, — заговорил, в свою очередь, Холмс, прерывая болтовню своей спутницы, — дело не терпит никакого отлагательства».
Интерес разнокалиберных читателей к лубочной холмсиане, вероятно, и спровоцировал обращение Проппера к фигуре лондонского сыщика, не замедлившее повториться: вскоре за фельетоном из «Биржевых ведомостей» последовал новый холмсианский проект: резонансная мистификация, развернувшаяся на страницах другого принадлежавшего Пропперу издания — еженедельного «Огонька». В 1908 году Проппер решил сменить привычный формат «Огонька», которому отныне надлежало стать журналом «нового заграничного типа», и публиковать преимущественно сыщицкую беллетристику и репортажи «из уголовной жизни России, Западной Европы и Америки». Весной 1908 года «Огонек» напечатал факсимиле телеграмм, якобы прибывших в петербургскую редакцию «Огонька» — автор (имярек) требовал незамедлительной публикации прилагавшихся заказным письмом рассказов о похождениях Шерлока Холмса в Москве, Баку и Одессе. Через несколько месяцев не замедлил прийти ответ (написанный по-русски латиницей, но якобы транслитерированный редакцией) — Холмс выезжал в Петербург на поиски автора, чьи рассказы «осмеивают деятельность» английского детектива.
Прибытие Холмса в Петербург было описано подробно и с торжественной серьезностью, начинаясь якобы доходившими до редакции слухами, которые перемежались со скептическими комментариями огоньковских журналистов, и завершаясь эффектным появлением Холмса в редакции на Галерной:
«На прошлой неделе начали распространяться слухи о том, что в Петербург приехал оригинал-англичанин, который выдает себя за знаменитого героя рассказов Конан-Дойля. Говорили о том, что кто‑то уже видел его на Морской, у магазина Фиетта, именно тогда, когда он рассматривал в витрине свою собственную фотографию; говорили еще, что его видели (и не один человек, а несколько) в одном из тех наших клубов, которые были облюбованы литературной богемой.
<…>
— Какой-нибудь маниак, по всей вероятности, — заметил редактор, улыбаясь. — Собственно, вся эта шерлокиада и должна была породить сумасшедших. И нет ничего удивительного, что какой-нибудь свободный от занятий англичанин и запустил свою болезнь до того, что действительно вообразил себя Шерлоком Холмсом.
<…>
Редактор попросил присутствующих не уходить, и глаза всех устремились на дверь. Она медленно распахнулась, и высокий человек в черном с головы до ног шумно появился и приветливо кивнул всем головой.
— Добрый день, джентльмены!»
Далее «Огонек» описывает многочисленные — и безуспешные — попытки Холмса добиться конфискации текстов и узнать имя автора, нигде не вызывающие сочувствия: ни в Главном управлении по делам печати, ни в градоначальстве. Исследователи усмотрели в особенно лестных пассажах осторожную попытку Проппера вернуть себе и своим издательским проектам расположение высших инстанций. В начале 1908 года в петербургскую полицию поступила жалоба на «Биржевые ведомости», якобы слишком много писавшие «о развитии анархических проявлений в разных местностях»: составители жалобы высказывали обеспокоенность широким распространением газеты «в низших слоях населения» и полагали ее влияние вредным. Тем не менее задуманного эффекта жалоба не возымела и была отклонена Инспекцией по надзору за типографиями, литографиями и книжной торговлей. Интегрированные в текст комплименты петербургским административным структурам можно было считать, с одной стороны, проявлением благодарности, а с другой — еще одной попыткой Проппера укрепить свою чуть пошатнувшуюся редакторскую репутацию.
«Какой вы странный человек! Вы хотите быть защитником закона и просите о беззаконии. Закон о чрезвычайной охране предоставляет действительно административной власти право карать за распространение ложных известий, но ложных известий, колеблющих государственное или общественное спокойствие. Однако, если не ошибаюсь, — генерал усмехнулся, — вы хоть и почтенный, но все же частный человек и действуйте на свой риск и страх… У вас, сэр, очень оригинальное представление о России и русской полиции».
Завершилось «дело Огонька» холмсовским разоблачением и полным поражением — дедуктивный метод так и не помог сыщику понять, что автором рассказов оказался сам редактор, в конце истории разразившийся назидательным монологом:
«Теперь же прошу прощения за эту шутку… но редакция вправе ответить мистификацией на мистификацию. Шерлокиада, правда, набила уже оскомину, и, как вы сами убедились в конце концов, пресловутый метод — та же палка о двух концах… Но вред, который он нанес, неизмеримо глубже интереса, который он мог возбудить… Да… он развратил все, к чему прикоснулся. <…> И не только детей и юношей: он развратил и взрослых, что опаснее всего, ибо, чтобы взрослый заразился микробом шерлокиады, прежде всего нужно, чтобы он сошел с ума».
За концовкой следовал эпилог от редактора, в котором Проппер еще раз подчеркивал, что сыщик с Бейкер-стрит — персонаж исключительно фикциональный, а все его петербургские приключения были изобретены редакцией, дабы снять романтическую позолоту с историй о Холмсе и Пинкертоне. Справилось ли «дело Огонька» со своей амбициозной задачей и убедило ли читателей в опасности «микроба шерлокиады» — неизвестно, однако на тиражах обоих пропперовских изданий оно отразилось самым благоприятным образом.
Собственными петербургскими эскападами отношения Холмса с северной столицей не ограничивались — Холмс П. Никитина, например, будучи слишком увлеченным расследованием дела книготорговца Клюкина, отправлял в Петербург Ватсона, а Холмс из брошюрки неизвестного автора В. П. принимал друга-петербуржца у себя, ведя (за сигарами и кофе с ромом) беседы о будущем Российской империи и произнося пространные культурософские монологи, полные почти шопенгауэровского пессимизма. But that’s a whole nother story.
