Петербург — город карманников и хулиганов
Как Петербург стал столицей хулиганства, какая иерархия существовала у профессиональных воров и почему карманники считались отличной партией для мещанских девушек — всё о криминальном мире Петербурга начала XX века
Санкт-Петербург начала XX века был едва ли не самым криминальным городом Европы. Сказывался и столичный статус, и плотность населения, и множество трущоб. Ослепительная роскошь здесь соседствовала с невероятной бедностью, а богатые горожане ходили по тем же улицам, что и ищущие легких денег воры и мошенники. Число преступлений в городе с начала века росло с пугающей быстротой. В 1900 году петербургский окружной суд рассматривал 227 дел об убийствах, 427 — о разбойных нападениях, 1171 дело о нанесении телесных повреждений и 2197 случаев краж и воровства. В 1913 году статистика была уже иная: 794, 929, 1328 и 6073 случая соответственно.
Представителей криминального мира того периода можно условно разделить на две разные и порой диаметрально противоположные категории — профессиональные преступники и хулиганы. Для первых незаконная деятельность являлась образом и смыслом жизни, вторые же совершали преступления немотивированно — из озорства или в пьяном виде. Отношение к жертвам также было разным. Профессиональные преступники считали любое физическое насилие, особенно убийство, делом низким и грязным; убийц не уважали и считали низшей кастой. В хулиганской же среде, напротив, избить или убить человека считалось делом обычным и даже почетным, а изящные способы отъема денег не приветствовались.
Итак, в питерской криминальной среде начала XX века образовались два полюса. Познакомимся с ними поближе.
Профессиональные преступники
В XX век питерский криминальный мир вошел силой, с которой приходилось считаться властям. Это были уже не стихийные разбойничьи шайки или воры-одиночки, а самые настоящие организации со своими законами, иерархией и отраслями деятельности.
Иван, родства не помнящий
Член такой организации уже не мог завязать с преступным прошлым и зажить как обычный гражданин. С этим во многом связано название одной из профессий преступного мира — иван, родства не помнящий. По одной из версий происхождение этого термина уходит корнями во времена крепостного права, когда беглые крестьяне или каторжники, пойманные властями, называли себя Иванами, а на вопрос: «Чьих будешь?» — отвечали: «Не помню». В новое же время этот термин крепко прилип к профессиональным попрошайкам, работавшим на улицах Петербурга и других крупных российских городов. Здесь же он обрел и новый смысл: члены этой артели не помнили родства в том смысле, что рвали все связи со своими семьями, вливаясь в новую, криминальную семью.
Между нищенскими артелями были поделены ключевые точки: храмы и церкви, площади и рынки. Зашедшему на чужую территорию приходилось несладко: его избивали и сдавали на руки полицейским, имевшим свою долю в прибыльном нищенском бизнесе. Попрошаек иванов очень уважали другие преступники, делая их символом и эталоном своего образа жизни. Считалось, что человек вне закона может вести только кочевую, гастрольную жизнь. Даже сегодня среди определенного контингента сохранилось обращение «бродяга» в значении «друг», «приятель», а в те времена наиболее успешных и авторитетных преступников уважительно называли иванами.
Были, впрочем, и попрошайки-одиночки. Одним из самых известных мнимых калек являлся профессиональный нищий Климов, проживавший с семьей в целой квартире в одном из домов за Обводным каналом. Каждое утро он на извозчике добирался до Гостиного Двора, где с помощью нехитрого приспособления — корытца превращался в безногого (по другой версии он по пути подвязывал к ногам корытце и приезжал уже калекой).
Цапки и городушники
Среди обитателей чрева Петербурга — Сенной площади и Сенного рынка — выделялась группа воровок-цапок. Действовали они просто и грубо: хватали с прилавка товар и бросались наутек. Если же одну из них все-таки удавалось поймать, со всех сторон рынка тут же набегали ее товарки, поднимали шум и вырывали подругу из рук возмущенных торговцев. Поднявшийся шум был даже на руку этим воровкам, ведь пока хозяин лотка занят руганью и выяснением отношений с одной из них, остальные тянули с прилавка оставшийся товар. Разумеется, уважением цапки не пользовались.
Также презирались «честными» ворами залетные городушники. Промысел их был прост: хватали товар с прилавка (или в случае с ювелирными магазинами просили товар посмотреть) и убегали — не стесняясь ни продавцов, ни покупателей. Некоторые делали специальные потайные карманы для краденого. В Петербург эти воры приезжали в основном из окрестных сел и городков, хотя были гости и издалека. В 1900 году на Петербург обрушилась варшавская банда городушников. Сначала они стащили два бобровых воротника в магазине на Большой Морской, а при попытке украсть серьги из ювелирной лавки в Гостином Дворе городушников задержали. Правда, сроки тогда вся банда получила весьма гуманные: от трех месяцев ареста до четырех лет в арестантских ротах. Случалось, что городушников сдавали в руки полиции и их коллеги из других воровских сословий — настолько велико было презрение к магазинным кражам.
Конокрады
Не больше веса в преступном мире было и у конокрадов, вольготно чувствовавших себя в столице Российской империи. Организация у них была первоклассная: сказывались вековые традиции искусства кражи лошадей, передававшиеся из поколения в поколение. Подкупленные полицейские, сеть информаторов, огромное число вовлеченных в дело преступников, четкое распределение обязанностей, строжайшая конспирация — в общем, самая настоящая мафия. Добытых лошадей маскировали в специальных мастерских — «золотых конторах»: перекрашивали, меняли подковы, подпиливали зубы и изменяли форму копыт. Краденых лошадей перекрашивали, чтобы придать им презентабельный внешний вид, а чересчур тощих даже надували через задний проход, чтобы они выглядели раскормленными и стоили больше.
Конокрады регулярно рисковали жизнью: если их ловили власти, то сажали на год или два, но если воры попадались разгневанным извозчикам — их забивали до смерти прямо на месте преступления. Базировались конокрады на Сенной площади, но имена самых известных преступников этой профессии канули в Лету, настолько эффективной была их конспирация.
Взломщики сейфов
Другая воровская когорта дореволюционного Петербурга, имевшая практически все признаки современной преступной организации, пользовалась среди криминалитета уважением не в пример конокрадам. Это были взломщики сейфов — техническая элита преступного мира того времени. Между производителями сейфов и медвежатниками шла настоящая гонка вооружений: первые делали механизмы замков все сложнее, вторые же придумывали изощренные способы взлома. Правда, не всегда изящные: вместо отмычек зачастую применяли кувалды и даже только-только появившиеся газосварочные аппараты. Организации медвежатников по сравнению с артелями конокрадов были малочисленнее, зато имели куда больше веса в обществе: например, одной из банд руководил бывший депутат Государственной думы от Тверской губернии Алексей Федорович Кузнецов. Вспомогательный персонал у медвежатников также был качественно другим: вместо городовых и мелкой прислуги — высокие полицейские чины, служащие контор и банков.
Профессиональные воры
Самой большой и разношерстной преступной кастой были профессиональные воры. Если судить по документам того времени, насчитывалось порядка 30 воровских специальностей, в каждой из которых, в свою очередь, было несколько направлений деятельности.
Карманники
Настоящей элитой среди воров считались, конечно, воры-карманники. Профессия была прибыльной, а романтический ореол, которым она была окружена, служил мастерам карманной тяги хорошую службу: среди мещанского сословия того времени жених-карманник считался замечательной партией для дочери.
Элитарность карманников была на самом деле заслуженной. Они работали практически на передовой преступного мира, каждый день рискуя попасть в руки закона. Успешным карманником нужно было родиться: имели значение врожденная подвижность суставов, длина пальцев, выдержка и хладнокровие. Но врожденных качеств было мало — требовались постоянные тренировки для поддержания себя в форме, необходимо было вести определенный образ жизни, больше похожий на аскезу. Каждая бессонная ночь за карточным столом сказывалась на внимательности и бдительности, а курение табака притупляло чувствительность пальцев. Самым главным кошмаром карманного вора была старость, когда и реакция уже не та, что в молодости, да и пальцы не так послушны. В случае достижения определенного возраста у карманника оставалось два выбора: продолжать заниматься своим ремеслом, каждый раз рискуя все больше и больше, либо стать преподавателем в воровской академии, где отошедшие в силу возраста от дел преступники обучали поросль. Согласно легенде, выпускной экзамен в академии сдавали так: вор должен был вытащить бумажник жертвы, пересчитать в нем деньги и вернуть его на место.
Карманники были нескольких специальностей в зависимости от места работы (общественный транспорт, магазины, рынки) и способа совершения кражи. Ширмачи маскировали рабочую руку плащом, другой рукой отвлекая внимание жертвы, писари разрезали карман лезвием или заточенной монетой, а рыболовы вытаскивали бумажники с помощью рыболовного крючка на леске. Были среди карманников и свои аристократы и плебеи. Наименьшим уважением пользовались дубилы, кравшие продукты из корзин и сумок на рынке. А вот марвихеры, специализировавшиеся на кражах из карманов самых знатных и богатых, работали в театрах, на светских приемах и раутах.
Ущерб, наносимый карманными ворами, был настолько велик, что полиции пришлось создавать институт особых агентов, охотившихся на карманников. Филёры, так назывались эти агенты, постоянно присутствовали в местах работы карманников, стараясь взять воров с поличным. Работа была сложная: вора надо было выследить, не привлекая к себе внимания, оказаться поблизости с ним в момент кражи, схватить и не дать сбросить кошелек. В противном случае доказать его вину вряд ли удавалось. Преступники в долгу не оставались и нередко прибегали к помощи уличной шпаны, которая запоминала выходящих из отделений полиции людей в штатском, передавая информацию о них старшим товарищам.
Шулера
Преступники, специализировавшиеся на карточном мошенничестве, стояли особняком в криминальном мире Петербурга начала XX века. Как правило, это были люди высокого происхождения, с соответствующими связями и репутацией. Шулера редко оказывались за решеткой, и тому причиной — несколько факторов. Во-первых, вскрыть карточное мошенничество — занятие не из простых, здесь нужны железные доказательства и знание основ шулерского ремесла. Во-вторых, даже если и удавалось доказать факт мошенничества, дружественные связи в полиции, подкрепленные увесистыми пачками банкнот, позволяли шулерам остаться безнаказанными.
Третьим и очень важным обстоятельством было то, что страсть к азартным играм в то время считалась делом постыдным и недостойным. Поэтому нередко обманутые игроки сами старались скрыть факт обмана, чтобы не подмочить свою репутацию.
Мошенники
Мошенники, как и воры, были очень неоднородной преступной кастой, объединявшей в себе людей самых разных. Наглые и беспринципные брачные аферисты совсем не походили на спокойных и трудолюбивых фальшивомонетчиков, проводивших дни и ночи в своих подвальных мастерских. Помимо денег, подделывалось все, что только можно было подделать: от товаров повседневного спроса до ценных бумаг.
Хулиганы
Как уже говорилось, начало XX века в Петербурге ознаменовалось резким ростом преступности. Всего за 13 лет число хулиганских преступлений выросло в четыре раза. Если действия воров и мошенников, гнушавшихся применять физическую силу к жертвам и тем более сторонившихся убийств, можно было объяснить финансовыми мотивами, то хулиганы действовали стихийно, по сиюминутному порыву. Убить человека просто так для них было делом обычным. Согласно статистике, большая часть убийств в первые десятилетия XX века была совершена именно из хулиганских побуждений.
Причин тому, что Петербург стал не только криминальной, но и хулиганской столицей Европы, было две. Прежде всего, столица Российской империи в начале века была городом пьющим, причем довольно сильно. Дешевую водку продавали в том числе навынос в сотнях подвалов и трактиров. Главными рассадниками столичного пьянства были Щербаков, Спасский и Апраксин переулки, где драки и поножовщина не прекращались ни днем ни ночью, делая эти места опасными для случайных посетителей. Вирус хулиганства быстро распространялся. Драки между рабочими патронного и меднопрокатного заводов на Выборгской стороне были делом обыденным, обитатели Петербургской стороны за Нарвской заставой с удовольствием били жителей Балтийской стороны; не гнушались драками стенка на стенку и рабочие знаменитого Путиловского завода.
Но какими бы жестокими ни были подвыпившие и в стельку пьяные посетители кабаков, им было далеко до беспризорников — второй и, наверное, главной причины засилья хулиганов в Петербурге. Ряды апашей, как именовали хулиганов газеты того времени, пополнялись за счет сирот, детей фабричных рабочих, занятых на производстве и не занимающихся воспитанием отпрысков, подмастерьев, сбежавших от жестокости хозяина, но в родные деревни возвращаться не торопившихся. Неприкаянная молодежь мегаполиса сбивалась в стаи, превращавшиеся в банды, — основной костяк хулиганских шаек составляла молодежь с рабочих окраин города.
К началу XX века в Петербурге насчитывалось пять крупных хулиганских объединений: песковцы, вознесенцы, владимирцы, рощинцы и гайдовцы. Про последних даже сочинили песенку, очень любимую хулиганами Выборгской стороны: «По одной стороне Гайда свищет идет, / По другой стороне Роща бить всех спешит». Был у хулиганов свой дресс-код: заломанные фуражки-московки набекрень, из-под которых выбивается тщательно уложенный чубчик, красная фуфайка, высокие сапоги и дежурная папироска в зубах. Образ уличного бандита тех лет можно лицезреть в фильме 1918 года «Барышня и хулиган» с Владимиром Маяковским в главной роли.
Среди самих хулиганов была собственная система опознавания «свой — чужой»: принадлежность к банде определялась по цвету кашне и по положению фуражки на голове. Например, гайдовцы носили синие кашне и сдвигали фуражку на правое ухо, а рощинцы сдвигали картуз на левое ухо и носили кашне красного цвета. О том, чем занимались хулиганы того периода, подробно написано в журнале Министерства юстиции за 1913 год:
«…праздношатайство днем и ночью с пением нецензурных песен и сквернословием, бросанием камней в окна, причинение домашним животным напрасных мучений, оказание неуважения родительской власти, администрации, духовенству; приставание к женщинам, мазание ворот дегтем, посягательство на женское целомудрие до изнасилования включительно; избиение прохожих на улице, требование у них денег на водку с угрозами избить, вторжение в дома с требованием денег на водку, драки; истребление имущества, даже с поджогом, вырывание с корнем деревьев, цветов и овощей без использования их, мелкое воровство, растаскивание по бревнам срубов, приуготовленных для постройки».
Впрочем, были у хулиганов и свои понятия о чести. Так, например, главные банды того времени — рощинцы и гайдовцы — применяли оружие, финские ножи и гири, только в стычках с такими же хулиганами. А более молодые банды излишней принципиальностью не отличались. Со временем банды, почувствовавшие свою силу, от простого хулиганства начали переходить к более серьезным делам.
В 1907 году банды Выборгской стороны — фризовские и сампсоньевские — объединились для совершения ряда ограблений. Вооруженные револьверами, хулиганы врывались в кассы, почтовые отделения и ломбарды, унося с собой крупную добычу. Превращению из хулиганов в профессиональных преступников способствовали и черные списки, составленные владельцами заводов после революции 1905 года, в которой активное участие принимали хулиганы. Всех лиц из черных списков больше не брали на работу, и потому выход у них был только один — подаваться в криминал.
Главным рассадником хулиганских банд была Петербургская сторона. Большой проспект был территорией рощинцев и гайдовцев, которые чувствовали там себя хозяевами положения: гостей из других районов города без зазрения совести избивали и грабили, а от нагрянувшей полиции скрывались в лабиринтах прилегающих к проспекту улочек и переулков. Со временем хулиганских мест в Петербурге становилось все больше и больше: Вознесенский проспект, окрестности Сенной площади, Лиговка — все эти места приличные горожане старались обходить стороной. Разумеется, хулиганские банды враждовали не только с законом, но и между собой. Это была самая настоящая война с неожиданными альянсами, интригами и переделом территории.
Одним из главных моментов противостояния между бандами стало 3 октября 1910 года. Тогда банды Васильевского острова объединились с рощинскими и ждановскими Петербургской стороны, чтобы наказать дворянских Дворянские — хулиганы с Большой Дворянской и Малой Дворянской улиц.. Причиной стало нападение на одного из васинских Васинские — хулиганы с Васильевского острова. в Александровском парке, считавшемся нейтральной территорией, свободной от распрей и войн. Представители этой сводной хулиганской армии направились к вотчине дворянских — Народному дому. В обычной толкучке перед дверями Народного дома Васька Черный, главарь одной из банд, залез в карман солдату, что заметил его сослуживец. Хулигана схватили, но подоспевшие на выручку приятели решили эту проблему: солдат получил удар ножом в шею и скончался на месте. Подобная дерзость стала последней каплей в чаше терпения властей. По всему городу на хулиганов начались массовые и методичные облавы с участием поисковых собак. Результаты не заставили себя долго ждать: были схвачены главари и активные члены многих шаек, в том числе и Васька Черный.
О серьезности угрозы со стороны хулиганов свидетельствует и проведенное в 1914 году собрание российской группы Международного союза криминалистов, на котором рассматривалась возможность внесения в уголовное законодательство таких понятий, как «хулиганство», «озорство» и «пакостничество». Камнем преткновения для маститых правоведов тогда стало отсутствие мотива в преступлениях, совершаемых молодежными бандами. Было решено разработать закон, предусматривавший уголовную ответственность за хулиганство, но планам этим помешала начавшаяся Первая мировая война.
