Побег из санитарного поезда

«Мы удрали во время обеда между первым и вторым». Военный фельдшер Татьяна Атабек — об искалеченных мужчинах и женщинах. Фрагмент из дневника комментирует историк Олег Будницкий

Текст читает Анна Шур

Из дневника военфельдшера Татьяны Атабек

24 марта 1945 года 

Драка в вагоне после принятия спиртного. Душераздирающий вой и крик. Разорванные рубашки, разбитые гипсы, кровь. Перекосив­шееся, совершенно неузнаваемое лицо конту­женного Гриши, в руках полено и взор, блуждающий по верхним полкам: «Г-гд-де он?» А полчаса назад был совершенно нормаль­ным, тихим человеком. Господи, сколько после войны будет таких психиче­ских калек — ведь почти каждый перенес одну-две контузии!

Истерика с Шурой. Несколько мужчин еле удерживали ее. Один раз она вырвалась и так стукнула ногой о верхнюю полку, что сорвала все крючки.

Ст[анция] Андроновка. В Москве отказались снимать раненых. Только одну Полину (танкиста, заряжающую) — у нее в Москве ребенок. Ребята посовето­вали мне «отстать от поезда». Решилась. Когда Лена узнала о моем плане, стала умолять взять ее с собой. Как я ее ни отговаривала — ведь у нее такое тяжелое ранение, две операции, она — ни в какую. К поезду подъехала моя москов­ская подружка Лялька, пришлось просить ее, чтобы она съездила к брату Лены и привезла кое-что из гражданской одежды. Мне Лялька привезла только зимнее пальто. Как ни сле­ди­ли за нами сестры и санитарки, мы удра­ли во вре­мя обеда между первым и вторым, когда они были заняты раздачей пищи. Москва!.. На улице вода, а я в валенках шле­паю по лужам, а из-под пальто болта­ются мужские кальсоны и халат какашечного цвета. Нас направили в жен­ский госпиталь на Павелецкой набережной. Меня поместили в палату, где у всех девчат ампутировано по одной ноге — только я ходячая. У нас хорошие, душевные шефы с ситценабивной фабрики. Директор распорядился выдать нам в качестве подарка лоскуты розового мадаполама  Мадаполам — хлопчатобумажная ткань невысокой плотности. — шьем из него себе рубашки на руках. А лифчики вяжем сами из простых ниток. Я с одной рукой пока этим заниматься не могу.

Комментарий историка Олега Будницкого

Это фрагмент из дневника Татьяны Атабек, военного фельдшера, а в мирной жизни студентки филфака Московского государ­ственного университета. Значительная часть записей сделана в вагоне санитарного поезда. И сделана не потому, что Татьяна там служила, а потому, что она была ранена. Ранена в руку, рука практически перестала действовать. И вот этот санитарный поезд идет куда-то на восток, через Москву.

Но давайте скажем два слова о санитарных поездах. В годы войны в эвакуации раненых участвовали 11 863 санитарных поезда. Вместимость каждого санитар­ного эше­лона — приблизительно 500–600 человек. В составе для помощи раненым были организованы вагоны для легко- и для тя­желораненых, изоля­торы для заразных больных, аптеки, перевязочные, кухни, служебные вагоны.

Без сомнения, миллионы жизней советских солдат и мирных граждан были спасены благодаря военно-санитарным поездам. Которые не только помогали и вывозили раненых, но и по пути по сути являлись передвижными госпита­лями, передвиж­ными больницами.

Роль их в спасении сотен тысяч, миллионов (я думаю, что не ошибусь) людей было трудно переоценить.

Но, к сожалению тех, кто в этих поездах оказывался, далеко не всегда спасение вело к долгой и счастливой жизни. Надо пони­мать, что у войны есть изнанка. Точнее, у войны есть только изнанка. Потому что никакой романтики на войне нет. Героизм — есть, подвиги — есть. Романтики нет по опре­делению. Ибо это — о смерти, о крови, о калеках. И о тяжелейших не только физических, но и душевных травмах.

В нашей литературе, в нашем кино почти нет темы так называемого шелл-шока, то есть психических травм, которые получали солдаты на войне. И вот один из таких эпизодов был записан Татьяной Атабек в этом поезде, когда искалеченные люди находятся в истерическом состоянии, они готовы по малей­шему поводу просто драться друг с другом.

Это страшная картина, и, увы, тысячи, десят­ки тысяч таких людей оказались на улицах наших городов после войны. Это была настоя­щая трагедия. 

И еще одна трагическая страница — и тоже очень плохо, слабо отраженная в нашей литературе — это раненые, искалеченные женщины. Их судьба была гораздо, с моей точки зрения, трагичнее, чем судьба муж­чин. Потому что после войны, при колос­сальном гендерном дисбалансе, колоссаль­ном перевесе женского населения над муж­ским, мужчины, даже искалеченные, могли как-то устроить свою судьбу. Искалеченным женщинам было неизмеримо труднее. Это та цена, которую нам, нашему обществу пришлось заплатить за победу.