Как развлечься с андеграундными писателями

• Пообщаться
• Выпить
• Заняться спортом
• Съездить за город
• Приодеться
• Сходить в кино
• Послушать музыку
• Потанцевать

Пообщаться

На журфиксах, подпольных семинарах в коммуналках, в мастерских, банях и электричках

В отличие от 1960-х годов, символом которых стали выступления поэтов в пе­ре­полненном Политехническом музее, литература и искусство 1970-х — пер­вой половины 1980-х ассоциируются с приватными пространствами: кварти­рами, мастерскими художников, литературными и театральными студиями.

Мастерская Бориса Мессерера на Поварской улице известна как центр при­тя­жения художников, писателей, дипломатических работников и прочих ино­странцев. Здесь, например, можно было встретить ближайшего друга хозяев мастерской — итальянского сценариста и писателя Тонино Гуэрру или даже режиссера Микеланджело Антониони.

Отдельное приключение — добраться до мастерской Ильи Кабакова. Она рас­положилась на чердаке доходного дома на Сретенском бульваре — многие гости (осо­бенно ино­стран­ные) принимают аварийный подъезд за тотальную инсталляцию само­го Кабакова. А он между тем для осмотра своей частной экспозиции предлагает им сразу раздеться (как минимум по пояс): оказы­вает­ся, так можно стать частью перформанса «Голые классики» и попасть в исто­рию искус­ства (запечатленную художником Игорем Макаревичем).

По четвергам можно посетить журфикс в квартире прозаика Зиновия Зини­ка. В журфиксах принимали участие театральный критик Александр Асаркан, прозаик Павел Ули­тин, поэты Михаил Айзенберг, Евгений Сабуров, культуролог Вла­димир Папер­ный. Это своего рода «английский клуб» (недаром Зиник эмигри­ровал в Ан­глию и долгое время работал на Би-би-си), где гости совершенство­вали искус­ство диалога на любые темы, — впрочем, не только диалога, но и пе­ния (например, проникновенной песни «Товарищ подполковник» Андрея Липского на стихи Виктора Коваля).

Оживленная атмосфера царила и на объединенном семинаре литературоведа Михаила Шейнкера и врача Александра Чачко. В эти часы огромная комната в коммунальной квартире превращалась в подобие небольшой западной гале­реи: чтение или выставка здесь сменялись долгим неформальным обсужде­нием или празднованием факта написания Дмитрием Александровичем При­говым семитысячного по счету стихотворения — по этому случаю однажды в центр комнаты выка­­тили семи­килограммовый праздничный торт.

Многих из участников этого семинара можно встретить среди членов концеп­туалистского Клуба авангардистов (который часто называют просто КЛАВА); с ними можно поучаствовать в выставке концептуального или любого другого искусства в мужском отделении Сандуновских бань или на анало­гичной вы­став­ке, но уже в коридоре хозяйственного корпуса Бутырской тюрьмы.

Можно прорваться на домашний семинар Александра Жолковского, но уч­ти­те, что без доклада вас могут и не пустить, а из напитков там толь­ко чай. Зато там можно услышать доклад Ольги Седаковой (также выступав­шей со своими сти­хами на семинаре Шейнкера и Чачко), посвященный диалектике образов в «Мед­­ном всаднике».

Чаю можно выпить и в МГУ, в литературной студии Игоря Волгина «Луч», где образо­валось поэтическое объединение «Московское время» (его участники — Сергей Гандлевский, Алексей Цветков и другие), — а если хочется более нефор­мальной обстановки, то можно пойти в домашний салон Марии Шавыриной, где и напитки другие, и персональные вечера проходят чаще.

Чуть позже, в самом начале 1990-х, можно было провести время и в более неожи­­­данных местах. Например, принять участие в Ерофеевских чтениях, которые организовали члены клуба «Поэзия»: отрывки из поэмы «Москва — Петуш­ки» исполнялись прямо в вагоне электрички, следующей, соответ­ствен­но, из Мо­сквы в Петушки. Другой вариант — стать свидетелем «заключи­тель­ной акции по подведению итогов коллективного бездействия»: ее устрои­тель, поэт Нина Искренко, с картонным флагом, украшен­ным наклейкой от ку­ри­ного бульона, раздавала повестки в гигант­ской очереди, стоявшей в первый открыв­ший­­ся в России «Макдоналдс» на Пуш­­кинской площади. Вечером того же дня зрители заслушали докла­ды и сочине­ния участников «коллективного бездей­ствия» во дворе Литинститута  С. Литвак. Клуб «Поэзия»..

Выпить

В ресторанах, кафе, рюмочных, общагах и очереди

У неподцензурных писателей, как и у всех советских людей, был ограни­чен­ный выбор алкоголя. Хуже водки был страшный, содержащий несочетае­мые ингре­диенты — этиловый спирт и свекольный сахар — напиток «Солнце­дар», кото­рому Тимур Кибиров посвятил отдельное стихотворение. Кроме того, были вина — бе­лое югославское («Бело стоно») и красное армянское («Арени»), воз­ни­­каю­щие в повести Евгения Попова «Душа патриота, или Различные по­сла­ния к Ферфичкину». Ну и, конечно, портвейн. Но некоторые предпочитали пи­во. Оставался вопрос — где можно было выпить? Вот некоторые из этих мест.

Ресторан при Центральном доме литераторов

Одно из самых известных стихотворений Дмитрия Александровича Пригова начинается так:

В ЦДЛ, кроме пива, были и другие, более дорогие напитки, а состав приходя­щих колебался от прин­ципиально не печатавшихся в официальных изданиях поэтов до пред­ставителей советского литературного истеблишмента.

Кафе «Артистическое»

Знаменитый «клуб всех искусств» 1960-х, это место сохранило свой леген­дар­ный статус и в 1970-е годы. Сюда по-прежнему приходили актеры, театральные ра­ботники и такие культовые фигуры московского андеграунда, как театральный критик Александр Асаркан и прозаик Павел Улитин. Чаще всего они зака­зывали бокал вина или чашку кофе, за которыми продолжался их почти трид­цатилетний, нескончаемый и нередко конфликтный диалог друг с другом. Многие из этих разговоров практически полностью переходили в произведения Улитина. Со временем к этому диалогу присоединялись и авторы следующего литературного поколения, например Зиновий Зиник и Михаил Айзенберг.

Рюмочная в Копьевском переулке

Это заведение возникает в повести (основанной на реальных событиях) Евгения Попова «Душа патриота, или Различные послания к Ферфичкину». По-види­мому, вопиющий демократизм этого заведения привлекал самых разных посе­тителей, из-за чего нередко возникали конфликты. В той же повести Попова возникает эпизод, в котором сотрудница рюмочной усмиряет некую «пьяную рожу зеленого цвета».

Общежитие Литературного института

Для многих неподцензурных авторов поступление в Литературный институт было шансом легализоваться в качестве начинающего писателя или перевод­чика и хотя бы некоторое время пожить в столице, в легендарном общежитии на улице Добролюбова. Алкогольные напитки здесь предпочитали покрепче и подешевле, а жизнь в общежитии могла оказаться продуктивнее, чем вся институт­ская про­грамма. Здесь будущие литераторы могли окончательно понять, куда им сле­дует идти: в Союз писателей, в андеграунд — или спасаться от литературы бегством.

Заняться спортом

Полежать на диване, побороться на руках или упасть от удара борца

Писатели не очень спортивные люди. Часто они предпочитают сидячий об­раз жизни, а то и вовсе не торопятся вставать с дивана, как, например, Кон­стан­тин Кузьминский, неотъемлемой частью имиджа которого был диван, на котором он встречал своих гостей. Эмигрировав в США, он не сменил привычек и пред­по­читал лишний раз не вставать на землю или асфальт своими ногами.

Дмитрий Александрович Пригов, чтобы преодолеть последствия перенесен­ного в раннем детстве полиомиелита, начал активно заниматься футболом. Правда, первое время он мог быть только вратарем. Но забить ему гол вряд ли бы получилось: после школы он довольно быстро переключился на заня­тия искусством. А вот побороться на руках — вполне, что и сделал однажды Лев Рубинштейн, сразившись с ним прямо на кухонном столе.

Другой поэт-концептуалист, Всеволод Некрасов, умел держать равновесие тела без помощи ног, на одних лишь руках. Впрочем, среди неподцензурных литера­торов были и борцы в буквальном смысле этого слова. Так, прозаик и лите­ратуровед Михаил Берг профессионально занимался боксом и при случае всегда мог заступиться за случайную жертву уличных хулиганов. Впрочем, сражаться с ними Бергу было скучновато: «Я их бью, а они падают в грязь, барахтаются».  Д. Пригов, С. Шаповал. Портретная гале­рея Д. А. П. М., 2003.

А Дмитрий Веденяпин, начинавший в 1980-е как участник неподцензур­ного литературного объединения «Московское время», был кандидатом в ма­стера спорта по самбо. Но он, кажется, ни с кем на улице не сражался, считая, что самбо ближе к искусству, чем к борьбе.

Съездить за город

К себе на дачу или к друзьям в Переделкино, в деревню или в Ленинград — или устроить акцию в открытом поле

Чаще всего поездка за город была выездом на дачу, которая для совет­ско­го чело­века стала особым местом — инициации и медитации. Поэт и пере­водчик Андрей Сергеев, известный классическими переводами Т. С. Элиота и Аллена Гинзберга, вспоминал, как в детстве, возлежав на крыше дач­ного домика роди­телей, пел серенады проходящим мимо жителям. Там же он вме­сте со своим приятелем хотел произвести садистский ритуал над кош­кой, но — «не выдер­жали, [кошку] отпустили»  А. Сергеев. Omnibus: Роман, рассказы, воспо­ми­нания, стихи. М., 2013.. По словам поэта-концептуалиста Льва Рубинштейна, «дача — это… детство. Многие поколения горожан учились ори­ен­тироваться в пространстве, блуждая среди исполинских георгинов и накры­вав­ших их с головой лопухов», а «дачный чердак — это модель нашего подсо­зна­ния. Там тоже все свалено в непредсказуемую кучу. Ищешь, допустим, ко­робку гвоздей, а находишь лысую одноногую куклу, и находка эта отзывается таким внезап­ным жаром, что какие там гвозди»  Л. Рубинштейн. Погоня за шляпой и другие тек­сты. М., 2013..

Знаменитый писательский дачный поселок Переделкино тоже находился за чертой города. Советские официальные авторы могли жить там круглый год, а их друзья, знакомые и оппоненты из среды неподцензурных авторов часто туда приезжали: показать стихи Борису Пастернаку и получить от него благо­сло­вление или, как Владимир Высоцкий, дать большое интервью жур­налистам из ФРГ. А можно и вовсе было, как Александр Еременко, деконструировать ми­фо­логию этого места, сочинив стихотворение «Переделкино».

Но можно поехать и совсем в другую сторону. Так, например, Геннадий Айги практически каждое лето уединялся в деревне Денисова Горка Тверской обла­сти, где были написаны многие его поздние стихотворения. Здесь, кстати, снимут большинство эпизодов одного из немногих документальных филь­мов о современных поэтах — «Геннадия Айги» Марины Разбежкиной (2001).

Многие отправлялись из Москвы в Ленинград, чтобы передать свою подборку в самиздатовский журнал «Часы» или удивить консервативных ленинградцев своим выступлением, как, например, Дмитрий Александрович Пригов:

«Оказалось, что в тот вечер как раз было какое-то квартирное чтение, и Кузьминскому почти насильно удалось меня впихнуть туда. Я должен был выступать после Криву­лина, Стратановского и Миронова. Мои сти­хи для них были примитивными и неинтересными, система оценок у них была достаточно выстроенной, по­этому восприняли меня едино­душно негативно»  Д. Пригов, С. Шаповал. Портретная гале­рея Д. А. П. М., 2003..

А Елена Шварц, наоборот, при­ехала выступить в Москву (в мастерской Ильи Кабакова) — и, чтобы пристру­нить зарвавшихся москвичей, опоздала на свое выступление ровно на три часа  «Проходит час — ее нет, проходит два — ее нет. Когда уже многие собрались ухо­дить — она появилась. Я думаю, это был ее спе­ци­аль­ный патентованный жест — прихо­дить с большим опозданием. Особенно в Мос­кве: надо показать этим москвичам, кто они» (Д. Пригов, С. Шаповал. Портретная галерея Д. А. П. М., 2003). .

Можно было даже просто жить на два города — как Евгений Рейн и Алексей Хво­стенко, искавшие в Москве работу или тусовку. Хвостенко, впрочем, до­воль­но быстро уехал во Францию.

Особенное значение имели «поездки за город» для Андрея Монастырского, почти все тексты которого «фольклорно стили­зованы под то, что можно на­звать миросо­зерцанием былого крестьянства» и «вос­создают мифологическую связь с землей, с „животным“ и „вещным“ миром»  В. Кислов. Агрегат сознания: Руководство по эксплуатации // Новое литературное обо­зрение. № 103. 2010.. Эти поездки в рамках группы «Коллективные действия» (вместе с Всеволодом Некрасовым, Влади­миром Сорокиным, Львом Рубинштейном) превращались в концептуальные акции, нацеленные на определенный результат и со строго продуманным сце­нарием. Английский искусствовед Клэр Бишоп так их описывает:

«Устрой­ство большинства акций следовало стандартной схеме: группе из 15–20 участ­ников по телефону (притом что телефоны, безусловно, могли прослушиваться) пред­лагалось доехать на поезде до определен­ного места за чертой Москвы; там участникам предстояло пройти от стан­­­­­ции до удаленного поля и ждать (не зная, что произойдет); лишь после этого приглашенные становились свиде­телями минима­ли­стич­но­го, возможно загадочного и зачастую визуально не­примечатель­ного события. Вернувшись в Москву, участники должны были составить пись­менные отчеты о своих переживаниях и предложить их смыс­ловые интерпретации; впоследствии эти материалы становились основой для об­­суждений и дебатов, в которых участвовали сами художники и их окруже­ние».

Или это могла быть акция в Измайлово, как, например, «Появление» (1976): своеобразный флешмоб в чистом поле, сценарий и результаты которого были неизвестны собравшимся. А через несколько лет можно было попасть в исто­рию современного искусства под Звенигородом, сфотографировавшись на фоне лозунга, установленного Монастырским и «Коллективными дей­ствия­ми»: «Я НИ НА ЧТО НЕ ЖАЛУЮСЬ И МНЕ ВСЕ НРАВИТСЯ, НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО Я ЗДЕСЬ НИКОГДА НЕ БЫЛ И НЕ ЗНАЮ НИЧЕГО ОБ ЭТИХ МЕСТАХ».

Приодеться

Кубистический костюм, как у Лимонова, костюмы Возне­сен­ского от Кардена и стиль «вырви глаз» от Евтушенко

Чтобы произвести впечатление, можно было следовать за писателем Эдуардом Лимоновым — всегда точно знающим, что и куда надо надеть. О важности мета­форы «переодевания» в его жизни и творчестве писали как биографы, так и исследователи его творчества. Меняя свой костюм, Лимонов показывал, что отказывается от своей прошлой жизни и убеждений. Еще во время жизни в Харь­кове, работая в цехе точного литья завода «Серп и молот», Лимонов чаще всего добирался на работу на велосипеде — и с обнаженным торсом. При­ехав в Москву в 1967 году, он сразу же купил в комиссионном магазине дву­бортный костюм, который ассоциировался у него с миром чикагских гангсте­ров 1930-х. Он переделал его под свой размер и противопоставил, таким образом, себя как своему окружению неподцензурных авторов, носивших обычно свитера с воро­том и брюки клеш, так и тем, кто выбирал «символ свободного мира» — фут­бол­ки и джинсы.

Лимонова можно было встретить в кубистическом костюме из 114 кусков мате­рии, который он сшил то ли подражая Ив Сен-Лорану, то ли пародируя «экс­клюзивные» наряды Андрея Вознесенского, успешно боровшегося с серостью будней яркими костюмами (от своего друга Пьера Кардена, например). Их от­ли­чие в том, что в своих экстравагантных нарядах Вознесенский появлялся в ресторане ЦДЛ и концертных залах по всему миру, а Лимонов удивлял свои­ми работами завсегдатаев андеграундных тусовок.

Впрочем, от джинсов Лимонов не отказался. Оказавшись в США, он купил супер­модные белые джинсы. Именно в них он чаще всего выходил на поиски разных приключений из своего номера на последнем, 16-м этаже нью-йорк­ского отеля «Винслоу», где жили не самые привилегированные граждане и те, кто только ожидал гражданства.

Об одеждах другого периода, французского, Лимонов хорошо написал сам в одном из стихотворений: бархатный коричневый пиджак, светлая фран­цузская кепка, крепко сшитые («по-матросски») брюки  Кто-то вроде Лимонова
Бархатный коричневый пиджак
Светлая французистая кепка
Два стекла округлых (Он в очках)
Брюки по-матросски сшиты крепко
Кажется в Аравии служил
После пересек границу Чили
И в Бейруте пулю получил
Но от этой пули излечили
Где-то в промежутках был Париж
И Нью-Йорк до этого. И в Риме
Он глядел в середину тибрских жиж
Но переодетым. Даже в гриме
Боже мой! Куда ни убегай
Пули получать. Стрелять. Бороться.
Свой внутри нас мучает Китай
И глазами желтыми смеется
«Если в этот раз не попадусь
Брошу все и стану жить как люди
На пустейшей девочке женюсь
Чтоб едва заметны были груди». И еще плащ париж­ского интеллекту­ала (хотя он всегда противопоставлял себя им, интеллектуа­лам: то устроив­шись работать слугой к французскому богачу, то сотрудничая с радикальными политическими силами Франции).

1990-е годы, когда Лимонов стал активно заниматься политической деятельно­стью, его одежды стали красноречивее и проще. Костюм цвета хаки, косуха, черная рубашка — все это недвусмысленно говорило о его предпочтениях (сегодня он часто выходит в элегантном черном костюме, фотографируясь на вечеринках и выступая на ток-шоу).

Оригинальностью нарядов Лимонов мог поспорить с уже официальным совет­ским поэтом, самым известным шестидесятником Евгением Евтушенко, кото­рый выделялся стилем одежды на протяжении более полувека — от эпохи сти­ляг (1950-е) до эпохи хипстеров (2000-е). Пиджаки, пестрые брюки, рубашки в стиле «вырви глаз», оригинальные кепки и нашей­ные платки — все это было формой протеста против тревожной серости пред­военных лет, проведенных в глухой сибирской деревне (на железнодорожной станции Зима, где Евту­шенко родился). Как и Лимо­нов, Евтушенко предпочитал только эксклюзивные наряды, обращаясь к про­фес­­­сиональным портным — а во второй поло­вине жизни и вовсе разрабаты­вая модели сам.

Сходить в кино

Посмотреть культовые фильмы в специальном зале — или посмотреть на самих себя

Многие неподцензурные писатели были поклонниками кинематографа. Мы точно знаем, что Иосиф Бродский еще до отъезда в США, в 1972 году, был поклонником героических американских вестернов, а поэты следующих поко­лений знали толк в авторском кино. Александр Миронов любил Сергея Эйзен­штейна, Нина Искренко — Федерико Феллини, Евгений Харито­нов — Лукино Висконти, Сергей Чудаков — Микеланджело Антониони. Фами­лии режиссеров в то время переставали быть просто фамилиями, становясь знаками принад­лежно­сти к некоему избранному кругу зрителей, которым интересен и, глав­ное, доступен элитарный западный кинематограф. Такие фильмы иногда шли в советских кинотеатрах, например в рамках Московского кинофестиваля, а немногие избранные могли их увидеть и в специальных про­смотровых залах при киностудиях, творческих вузах, а позднее на видео.

Некоторых представителей андеграунда можно было встретить не просто в ки­но, но по ту сторону экрана. Например, молодых поэтов Александра Миронова и Михаила Генделева — в документальном фильме «Все мои сыновья» 1967 го­да (первый рассказал, что мечтает о собрании сочинений Алена Роб-Грийе, а вто­рой — что собирается поступать на медицинский факультет Ленинград­ского университета), а только что окончившего ВГИК писателя и сценариста Евгения Харитонова — в эпизодах культовых фильмов «Мой младший брат» (1962) и «Время, вперед!» (1965).

Уже в перестроечные годы Дмитрий Александрович Пригов сыграл писателя в фильме Павла Лунгина «Такси-блюз» (1990), а в 1998-м у Германа в фильме «Хрусталев, машину!» — анестезиолога. Пригов говорил, что у него нет актер­ских амбиций, поэтому режиссерам легко с ним работать.

Послушать музыку

Джаз, рок, клезмер или академический авангард

Если в среде шестидесятников был моден джаз (сколько прозы Василия Аксе­нова посвящено этому жанру!), то неподцензурные авторы 1970-х обща­лись уже с рок-музыкантами. Например, Виктор Кривулин — с деятелями му­зы­каль­ного авангарда. Центральное место в этом движении занимал Сергей Куре­хин, организатор легендарной группы «Поп-механика». Среди дионисий­ского хаоса их выступлений можно было услышать и поэтические тексты Аркадия Драгомощенко, одного из самых сложных поэтов XX века. А другой непростой поэт, Лев Рубинштейн, под аккомпанемент ансамбля Klezmasters сам исполнял военные песни на различных московских клубных площадках — от «О.Г.И.» до «Жан-Жака». Но это происходило в нынешнем веке, после того, как Виктор Коваль и Алексей Хвостенко в разное время успели в 1990-е годы по­сотрудни­чать с Вячеславом Бутусовым и группой «Аукцыон».

У отдельных авторов могли быть и другие музыкальные приоритеты и вку­сы. Геннадий Айги был очень увлечен музыкой авангардных композито­ров, неко­то­рые в то же время были его близкими друзьями: среди них особое место занимали Андрей Волконский и Софья Губайдулина. Андрей Монастырский ценил американский минимализм и даже написал письмо Джону Кейджу: в соавторстве с художниками Никитой Алексеевым и Георгием Кизевальтером они предлагали устроить акцию «Коллективных действий» на его концерте. А в начале 1990-х годов уже тогда классик неподцензурной поэзии Игорь Холин стал публиковаться в легендарном журнале «Птюч», где его стихотво­рения сравнивали с техно-революцией в России.

Потанцевать

На свадьбе или на эстраде

13 февраля 1981 года состоялась свадьба писателей Евгения Попова и Светланы Ва­сильевой. Свадьба особенно запомнилась гостям самозабвенными танцами под песню Николая Гнатюка «Танец на барабане». Среди танцующих были заме­чены Дмитрий Александрович Пригов и Евгений Харитонов. Послед­ний в свобод­ное от писа­тельства время занимался и другими танцами: будучи ди­пломиро­ванным режиссером пантомимы, в 1972 году он поставил в мос­ков­ском Театре мимики и жеста ле­ген­дарный спектакль «Очарованный остров», в котором участвовали глухие ак­теры, а в сере­дине 1970-х организовал кол­лек­тив под названием «Послед­ний шанс», чьи эстрадно-пантомимические номера могли повлиять как на пост­советский театр, так и на поп-музыку. Позднее, в начале 1980-х, Бари Алиба­сов, будущий продюсер группы «На-На», пригла­сил Харитонова работать над сценической техникой легендарной со­ветской поп-группы «Инте­грал». Таким неожиданным образом Харитонов повлиял и на постсовет­скую поп-музыку.

Читайте также материал о представителях советского литературного под­полья 1960–80-х «Хрестоматия андеграундной поэзии».