Формула всего советского
Про Дом на набережной написано столько, что, на первый взгляд, и говорить нечего — все на поверхности. Ну да, на десятом примерно году советская власть решила, что пора ее лучшим представителям перестать мыкаться по отжатым люксовым гостиницам и пожить
Дальше — обычные в разговорах о Доме на набережной «цифры и факты»: 11 этажей, три двора, квартир первоначально планировалось 440, затем их количество увеличили до 505. Плюс магазины, столовая, спортзал, библиотека, детсад, ясли, поликлиника, прачечная, парикмахерская, почта, телеграф, сберкасса — все необходимое, чтобы обитатели закрытого мира могли вообще не смешиваться с окружающим населением, только на работу и обратно (думается, потом эта автономность сэкономила немало сил и средств органам госбезопасности — приходи и бери). Чтобы не скучать — клуб (первоначально — имени Рыкова, сейчас это Театр эстрады) и кинотеатр «Ударник» (его перекрытие — едва ли не самая выразительная часть комплекса).
На сайте музея, открытого в доме в 1989 году, можно почерпнуть и другие данные: 2745 жильцов по состоянию на 1 ноября 1932 года, из них 838 мужчин, 1311 женщин и 596 детей. Впрочем, там же — сведения куда более красноречивые: более 800 репрессированных, из них почти 350 расстреляны (а еще есть покончившие самоубийством или забитые на следствии). То есть, конечно, типовая мебель, планы квартир и отделка фасадов — вещи важные, но о Доме на набережной и о жизни в нем — читай в этих списках: характерная траектория обитателей — отец расстрелян, мать в лагере, дети в детдом. Обсуждая архитектуру дома, от этого знания все равно никуда не деться — как невозможно просто обсуждать дизайн и столярную работу, если перед вами гулаговские нары. Хотя выдерните из контекста — вещь и вещь, мебель и мебель.
А с другой стороны, есть в Доме на набережной многое, что делает его буквально формулой, воплощением всего «советского». Это и сама история строительства — долгострой с несколько раз сорванными сроками сдачи, пожаром и многократно завышенными сметами. Это и отношение к архитектору, который вынужден все время торопиться: сначала мы комиссией упорно заседаем и «решаем вопросы», потом шлепаем резолюцию, чтобы зодчий за месяц представил нам чертежи. Это ощущение постоянного цейтнота, загнанности, «аврала и штурмовщины» — то, что с советскими архитекторами останется до последнего, да и сейчас налицо: не случайно большая часть зданий, которые нас окружают, производят такое впечатление, будто нарисованы в последнюю ночь перед сдачей проекта. И Дом на набережной во многом не исключение.
Как известно, первоначально Иофан планировал сделать его более ярким, цветным, но от этой идеи отказались из-за дороговизны — и несколько угрюмый серый чемодан оказался как нельзя более точным попаданием. Это такая специальная, серьезная дольче вита, с полным и ежесекундным осознанием собственной избранности для счастливцев. Разница с веселым, местами гениальным, местами слегка придурковатым итальянским зодчеством 1920–30-х — в те самые полтора десятка градусов северной широты, что отделяют Москву от Рима (да еще из-за итальянцев поколения блестящей культуры — в смысле исполнения).
Иофановский дом — вещь солидная, по возможности симметричная. В те десятилетия зодчие по всему миру экспериментируют с классическими формами в смысле их прилаживания к современности. Немцы (Беренс, Тессенов и их коллеги) еще в начале века научили: берете колонну (а лучше — квадратный пилон), детальки сбиваете, собираете в портик. Получается такая наглядная тектоническая схема (несущее-несомое, опора-нагрузка), понятная, риторичная, убедительная, да и глаз зрителя ласкает: он же помнит, как оно при старом режиме жили люди — с колоннами жили,
Братья Иофаны с Домом на набережной — в числе пионеров этой модернизированной классики, примеров такого лаконичного ордера здесь множество: скажем, портик о шести пилонах на входе в клуб-театр или портики проездов во двор с набережной (расшивка облицовки на камни делает все еще более традиционным). А еще — портики же из трехэтажной высоты лопаток на боковых и дворовых фасадах. Это своего рода игра в традицию — цоколь из первого этажа с полуподвалом, затем портики — вот и получился масштаб старой, привычной Москвы, а что выше еще семь этажей растут — так мы, когда мимо дома идем, выше второго-третьего редко что замечаем, это надо остановиться и голову задрать, а некогда. Большое видится на расстоянии — а на расстоянии видятся прежде всего высокие угловые корпуса, между которыми зажат флигель с театром (это
Что до расстояния, наверное, самые показательные фотографии дома — второй половины 1930-х, со стороны стройплощадки Дворца Советов. Это epic fail советской архитектуры — строили, строили и наконец не построили. Котлован. А Дом на набережной в качестве задника возвышается над всем этим едва начатым великолепием как пример того, что смогли-таки родить зодчие. Смогли — странную смесь современности и архаики. Из примет прогресса — горизонтальные окна, даже модные ленточные есть, на здании театра со двора. Вообще обилие стекла было для окружающих знаком того, что зодчий идет в ногу со временем — отсюда, например, вертикали остекленных лестничных клеток. И прочие современные вещи — железобетонные сваи, вбитые в Болото, и бетонная подушка в основании, каркас из монолитного железобетона внутри (хотя кирпичные стены — несущие). Плюс — всяческие иофановские конструктивные новшества в решении перекрытий клуба и кинотеатра (правда, механизм, эффектно раскрывавший купол «Ударника» в небо, сломался сразу же — так что Москва обзавелась в дополнение к Царь-колоколу и Царь-пушке еще и Царь-кино).
Но при этом, как ни странно, Дом на набережной оказывается постройкой во многом старомодной. Прежде всего — уже своей штучностью. Посмотрите на фасадах, сколько использовано типоразмеров окон, — сразу понятно, что речь не об индустриальном производстве архитектуры, о котором грезили модернисты, а именно об индпошиве. И хотя из-за границы выписали много новой строительной техники, на фотографиях со стройплощадки в глаза периодически бросается главный герой русской архитектуры XX столетия — мужик с тачкой.
В книгах по истории советской архитектуры Дом на набережной принято подавать как огромное достижение, как новый шаг на пути прогресса в сфере жилищного строительства. Думается, факт причисления постройки — выдающейся во многих отношениях, кто спорит, — к числу архитектурных икон скорее свидетельство военного и послереволюционного одичания. Достаточно взглянуть на коммерческую архитектуру 1900–10-х, все эти Деловые дворы и Северные страховые общества, чтобы понять: москвичей иофановскими окнами едва ли удивишь. Практически все, «что ценим мы и любим, чем гордится коллектив», было в ходу у архитекторов еще до революции — от лифтов до мусоропровода, от водяного отопления до снеготаялок. И работало не хуже. А в смысле качества планировки и стандартов комфорта инженерская квартира начала века даст сто очков вперед жилищу советской номенклатуры. Посмотрите на жилые комплексы рубежа столетий — из тех, что строили товарищества квартировладельцев и страховые компании. В этом смысле Дом на набережной — просто приличный жилой дом, хотя и очень большой. Тут вопрос в точке отсчета: воспринимать это жилье как достижение можно лишь на фоне того, что остальные живут в бараках и коммуналках — уплотненных буржуйских апартаментах. И то образ жизни в Доме на набережной едва ли вызовет сегодня особый восторг:
Сегодня, как и в советские годы, Дом на набережной — модное место у московского истеблишмента. Location ли, великое риелторское заклинание, тому причиной, желание ли селиться в «доме с историей» или извечный российский парадоксализм, когда бизнесмен прикупает себе квартирку в доме, построенном для тех, кто таких же «капиталистов» ставил к стенке сто лет назад — чтобы впоследствии встать к ней самому? Наверное, все сразу. По крайней мере, сильные художественные впечатления конкретно эта постройка едва ли способна вызвать — не для того и строилась, для этой цели в Москве 1920–1930-х найдется множество гораздо более подходящих зданий. И стоит взглянуть на фасад дома, построенного Иофаном-старшим в Петербурге на Большой Дворянской в 1914-м, чтобы лишний раз вычеркнуть слово «прогресс» из архитектурного лексикона.
