Расшифровка Дом престарелых как история любви
Известное сегодня многим изящное полуциркульное здание на Сухаревской площади в Москве — один из корпусов Института скорой помощи им. Склифосовского — привлекает внимание своим массивным полукруглым портиком с двумя рядами тонких колонн. Немногие знают, что оно было выстроено архитектором Джакомо Кваренги в начале 1800-х годов как мемориал памяти супруги графа Николая Петровича Шереметева — графини Прасковьи Ивановны, умершей в 1803 году. Она всегда желала устроить приют или больницу (или, как тогда говорили, гофшпиталь) для бедных и несчастных, которым негде получить помощь. И супруг был с ней полностью согласен. Уже после ее смерти Шереметев реализовал это их общее желание в здании, расположенном на Черкасских огородах — так тогда называлась эта местность за Сухаревой башней. Может показаться удивительным, но у современников не возникало никакого диссонанса в том, что это изящное сооружение было предназначено для убогих, больных и неспособных найти себе пропитание. Ведь, казалось, можно было обойтись
В предыдущих лекциях мы говорили о Московском воспитательном доме. О том, как попадали туда дети, почему часто умирали, как и чему учились и где могли трудиться. Мы также говорили о том, как относилась к этому правящая элита. Теперь речь пойдет о другом учреждении, частном и предназначенном для взрослых людей, — о Странноприимном доме графа Шереметева. Предназначенный для тех, кто «не имеет способов к пропитанию, удручен болезнями и от многочисленности семейств своих бедствующих», он оказался достаточно привилегированным учреждением. Как возник замысел этого учреждения, что в действительности задумывал граф Шереметев? Кто воплощал эти замыслы? И почему то, что получилось, не соответствовало высоким словам о помощи несчастным?
Если в западной части Европы призрение, благотворительность и помощь бедным в Новое время были результатом симбиоза церкви и государства, то в России учреждения, подобные Шереметевскому дому, например Голицынская больница, были результатом симбиоза государства и частной инициативы. Екатерина во многом переложила ответственность за нетрудоспособное население на общество, поощряя членов элиты в их стремлении к филантропическим занятиям, как это стало называться. Появление Странноприимного дома связано в общественном сознании с романтической историей любви графа Николая Петровича Шереметева и крепостной актрисы Прасковьи Ивановны Кузнецовой-Жемчуговой.
Вообще, в сожительстве дворян со своими крепостными, особенно с крепостными актрисами, не было ничего удивительного. Но этот случай — из ряда вон выходящий. Шереметев не мог жениться на своей крепостной. Это не было запрещено законом, но было совершенно невозможно фактически. Поэтому сначала в 1798 году он дал ей вольную на фамилию Ковалева, а затем в белорусских губерниях, прежде принадлежавших Речи Посполитой, то есть Польше, был отыскан шляхтич Ковалевский, согласившийся удочерить Прасковью. Он был зачислен на службу, получил ордена и титул барона. Параллельно в Московском архиве Коллегии иностранных дел в бумагах Разрядного приказа был найден некий шляхтич Якуб Ковалевский, попавший в плен во время войны в 1654 году и затем поступивший на русскую службу. Дальше архивному чиновнику уже не составляло большого труда прочертить преемственность между этим шляхтичем и семьей крепостных Кузнецовых, принадлежавшей Шереметевым. В венчальной записи Прасковья уже была обозначена как Ковалевская. В отличие от женитьбы на бывшей крепостной, в покупке родословной у польского дворянина не было ничего необычного для конца XVIII века.
Теперь вернемся к истории создания Странноприимного дома. Идея его создания возникла еще, вероятно, в начале 1790-х годов, причем принадлежала она обоим — и самому графу Шереметеву, и Прасковье Жемчуговой. Таким образом, это был их совместный проект. И Прасковья, и граф Шереметев были очень набожными людьми. Шереметев был придворным, завидным женихом, знатоком европейского театра и музыки, музыкантом-виолончелистом. На протяжении всей своей жизни он делал огромные вклады в монастыри, состоял в переписке с их настоятелями, с московским митрополитом Платоном. Кроме того, ему было свойственно оказывать ничем не регулируемую помощь разнообразным людям: многочисленным просителям, осаждавшим его дальним родственникам, неизвестным ему вдовам.
На эту помощь у него уходило до 60 тысяч рублей в год — около 9 % всех его расходов. При годовом доходе, например, в 1798 году в 632 000 рублей. Вообще, в своем кругу он слыл немного чудаковатым в том, что касалось его отношения к крестьянам и крепостным актерам в частности. Он устроил школу для крестьянских детей в Кускове и Останкине. Он даже платил родителям этих детей, чтобы те отпускали их в школы. Он содержал богадельню, открытую еще его матерью для крестьян в Вешняках, рядом с Кусковым. Он хорошо кормил актеров, платил им жалованье, лечил их. А потом платил им даже пенсии и вообще заботился о них.
Уже в 1798 году в местности за Сухаревой башней, называемой Черкасскими огородами, принадлежавшей Шереметевым (там находился их летний дом), появилась первая постройка для гошпиталя, выполненная крепостным архитектором Шереметева. Она не представляла собой ничего особенного: обычная городская усадьба. Работы по отделке и обустройству шли крайне медленно. В конце 1801 года Шереметев обвенчался в Москве с Прасковьей, к тому времени уже польской дворянкой. И перед отъездом в Петербург, ко двору, обратился с просьбой взять на себя наблюдение за строительством этого важного для супругов объекта к Алексею Федоровичу Малиновскому.
Малиновский был чиновником Московского архива Коллегии иностранных дел; впоследствии он даже стал директором этого архива. Он пользовался полным доверием Шереметева, был исполнителем его самых ответственных и непростых поручений: например, присутствовал на тайной свадьбе Шереметева и Прасковьи. Его мы будем упоминать и дальше. Малиновский согласился (он, конечно, не мог отказать) и возглавил Московскую домовую контору Шереметева, через которую шли все суммы на строительство, организовывались подряды, набирались строители. В переписке Малиновского и Шереметева
Вскоре после смерти Прасковьи Ивановны, в мае 1803 года, граф Шереметев, в то время обер-камергер двора Его Императорского Величества, преподнес императору Александру I на конфирмацию, или утверждение, документ, называемый «Учреждение и штат Странноприимного в Москве дома графа Шереметева». Автором этого документа был Алексей Федорович Малиновский. В преамбуле «Учреждения» говорилось: «Во всех веках и у всех народов бедные люди, не имеющие способов к пропитанию, болезнями удрученные и от многочисленности семейств своих бедствующие, обращали на себя предусмотрительную внимательность государей и возбуждали сострадание избыточествующих граждан».
Таким образом, новое учреждение вписывалось в длительную историю европейских учреждений призрения, а забота о несчастных представлялась как одна из добродетелей как государей, так и вообще состоятельных граждан. Создание этого учреждения было проявлением не только христианского милосердия, но и любви к отечеству — одной из важнейших составляющих идеологии того времени.
Строящееся учреждение должно было состоять из двух отделений — богадельни и больницы. А клиентами (или, так сказать, подопечными) этого учреждения должны были быть бедные всякого звания и пола, то есть без различения состояния или социального статуса. В основном они принимались по старости и дряхлости или по болезни. Но старым могли назвать человека и в 40 лет. В богадельне, как предполагало «Учреждение», будут жить 100 человек. Они будут получать пищу, платье и все, что нужно для жизни. При этом в числе этих 100 человек будут находиться 50 неизлечимо больных и увечных и 50 престарелых, у которых нет никакого пристанища.
Главное новшество этого учреждения состояло в том, что оно еще и распределяло денежную помощь вовне — тем, кто не жил внутри этого учреждения. Во-первых, Дом ежегодно обеспечивал приданым 25 бедных девиц, собирающихся замуж. С помощью жребия выбирались счастливицы, получавшие сумму на приданое от 100 до 1000 рублей. Далее 50 семей получали ежегодное вспоможение, то есть пособие в размере от 40 до 180 рублей. Еще 4000 рублей в год в бюджете Дома предполагалось на поддержание бедных ремесленников, которые могли бы прокормить себя работой, но не имели для этого нужных инструментов. Общегодовой бюджет Дома составлял 75 тысяч рублей, из которых 43 тысячи должны были идти на содержание служителей и тех, кто живет в Доме, то есть богаделенных. На общественное вспоможение, на внешние выплаты, предназначалось 22 тысячи рублей, а еще 10 тысяч — главному попечителю Дома в качестве компенсации моральных затрат на руководство. Сначала предполагалось, что главным попечителем будет сам Шереметев.
Десять тысяч в год — это была огромная сумма. Например, жалованье государственного канцлера в тот момент составляло 7000 рублей, не считая столовых. Каковы же были источники этой суммы? Шереметев не мог при всех своих богатствах просто вынуть эти деньги из кармана. Такого количества наличных у него никогда не было. Чтобы обеспечить эту немаленькую сумму, Шереметев подарил, приписал Странноприимному дому огромную вотчину Молодой Туд в Осташковском и Ржевском уездах Тверской губернии. Доход от нее он оценивал в 50 тысяч рублей в год. Остальные 25 тысяч рублей должны были образоваться из основного капитала в 500 тысяч рублей, которые Шереметев предполагал положить в банк под пять процентов годовых. Часто пишут, что Шереметев вложил эти деньги, внес их на депозит и так далее. В действительности это была гигантская сумма, которой у него не было в наличии. Вносилась она по частям на протяжении многих лет. Поскольку этот процесс должен был затянуться, по расчетам, на все 20 лет, Шереметев завещал после его смерти продать пять своих московских домов для того, чтобы обеспечить это обещание. Оно было, напомню, конфирмовано самим императором.
К концу 1806 года Шереметев практически утратил контроль над строительством. Когда в середине этого года из-за доносов, как он писал, «добрых людей» вскрылись чудовищные финансовые махинации и казнокрадство Московской домовой канцелярии, а также косвенно причастность к ним самого Малиновского, Шереметев написал письмо Александру I. Он просил избавить его впредь от обязанностей попечителя, которые он сам возложил на себя в «Учреждении», и назначить указом нового, избрав подходящую для этого персону. С 1807 года работы в доме не велись, дом стоял заброшенный, не отапливался и отсыревал. Шереметев утратил к нему всякий интерес. Он был занят своей новой семьей и лечением своих новых недомоганий.
Открылся дом как благотворительное учреждение в 1810 году, через год после смерти Шереметева, когда за дело взялись опекуны имущества при малолетнем графе Дмитрии Николаевиче. Попечителем опекуны назначили троюродного брата графа Шереметева Василия Сергеевича Шереметева, происходившего из неграфской линии рода. Он нуждался в деньгах. А главным смотрителем Дома оставался Малиновский, назначенный на эту должность еще самим Шереметевым в разгар разбирательств о хищениях в 1806 году и так на ней и оставшийся.
Теперь от событийной рамки перейдем к тому, как менялась концепция Дома со временем и откуда Шереметев и Малиновский черпали свои идеи о том, как это должно быть. Как только «Учреждение» было конфирмовано и выпущено отдельной книгой, поползли слухи о готовящемся открытии этого заведения. К 1806 году у Малиновского набралось 200 прошений от самых разных людей, просивших о помощи уже не Шереметева лично, а его Дом. Меньшинство из них просили поместить их в саму будущую богадельню. В основном это были отставные унтер-офицеры, которые обычно и так получали помощь от правительства и определялись в инвалидные дома или богадельни. Но большинство просило, например, о приданом для дочери, вдовы просили о пенсиях, многодетные семьи чиновников и мещан — о пособии. И тут Малиновский оказался перед дилеммой: кто достоин помощи, а кто нет? Ведь речь шла о создании, как писал сам Малиновский, «нового и не имеющего образца заведения, дома, милосердию посвящаемого». Согласно «Учреждению», именно главный смотритель отвечал за то, чтобы «каждый, требующий вспоможения не по одной токмо бедности, но и по беспорочному своему поведению, достоин был оказываемого ему милосердия». А также он должен был следить за тем, чтобы заведение «отнюдь не послужило приютом праздности и чтобы наглый тунеядец не похищал от руки благодетельной то, что назначено отцу семейства».
Перед Малиновским стояла новая задача: выбрать способ определения тех, кто будет достоин помощи от нового учреждения. К сожалению, неизвестно, как сложилось это представление и решение Малиновского и Шереметева, что послужило им образцом. О родстве этого учреждения призрения с его западноевропейскими образцами может косвенно свидетельствовать само название «странноприимный», являющееся калькой, переводом слова «госпиталь» (лат. hospes, hospitalis). Так назывались учреждения, практиковавшие одновременно помощь достойным нуждающимся и лечение неимущих. Принципом оказания помощи было различение своих и чужих на основе принадлежности к общине и поведения, о чем тоже говорилось в первой лекции.
Все прошения, или, как писал Малиновский, «имена несчастных», он складывал в свою особую «прекрасную портфель». В 1807 году он писал Шереметеву: «В течение трех лет многие бедные люди являлись ко мне с письменными и словесными просьбами о разных вспоможениях. Ни отказывать им, ни обнадеживать я права не имел, а записывал только для памяти имена их, а некоторых при удобном случае освидетельствовал». Это означает, что он сам удостоверялся в истинности их нужд, чтобы, как выразился в письме уже Шереметев, «не набрать сволочи». Как он проверял этих людей и кого он и Шереметев считали этой самой сволочью, то есть сбродом, подлыми людьми, людьми низкого звания? Первым способом проверки было, конечно же, сарафанное радио. Поскольку официального объявления от Дома еще не было, а многие все же спешили попасть в число счастливцев, то в первую очередь прошение подавали те, кто был близок к кругу общения Малиновского, к чиновничьему кругу. Проверить этих людей через расспросы окружения не составляло большого труда, если, конечно, не иметь в виду, что в это время Малиновский был сам чрезвычайно загружен делами по своей официальной должности — помощник управляющего Московским архивом Коллегии иностранных дел. Но тут на помощь ему пришел его отец, прежде настоятель храма Святой Троицы в Троицкой слободе за Сретенскими воротами, а теперь законный преподаватель Московского университета и настоятель храма Святой Татьяны при нем же. Его звали Федор Авксентьевич Малиновский. Он, как писал сам Алексей Федорович, вместо епитимьи накладывал на своих духовных сыновей и дочерей — сплошь московских аристократов — дела милосердия. С их помощью слухи об открывающемся Доме тоже поползли по Москве. И вот эти люди, московские аристократы, и стали главными рекомендателями для просителей. В результате оказалось, что почти все, кто подал прошение об оказании помощи, уже имели покровителей-благотворителей среди московских аристократов. Толстые, Гагарины, Зубовы и другие оказывали обычным московским жителям помощь. Кто деньгами на приданое, кто на учение детям, кто пускал пожить во флигеле, кто пристраивал сыновей на должности, а дочерей — в компаньонки. Это был, можно сказать, московский средний класс, среда мелких и средних чиновников и отставных военных, связанных с аристократией по службе в полку или в
Конечно, те, кто имел рекомендации от круга аристократов, близких к семейству Малиновских, по определению были добропорядочными гражданами. Рекомендации этого круга не подлежали сомнению. Других нуждающихся — в прямом смысле нищих, бродяг, попрошаек — устроители даже не брали в расчет. Они нуждались, конечно, не в помощи, а в исправлении.
Обсуждая с Шереметевым в переписке устройство Дома, Малиновский с легкостью манипулировал его мнением, его религиозными чувствами, снисходительностью, страданиями по покойной супруге в первый год после ее смерти. Шереметев с легкостью соглашался со всеми предложениями Малиновского. Малиновский полагал также, что половины дома еще старого даже проекта хватит для того, чтобы поместить 100 человек богаделенных. И тогда вторую половину можно будет использовать не для служителей аптеки, а на новое и невиданное учреждение — столовую, чтобы кормить ежедневно 50 человек бедных. Он пишет, что в других странах уже придумали способ прокормить бедных: это Румфордов суп — с той поправкой, что и у нас есть хорошие варианты — щи и каша, которые с успехом могут заменить это сложное блюдо.
Что имел в виду Малиновский, когда писал о Румфордовом супе? Бенджамин Томпсон, граф Румфорд, — один из авантюристов Просвещения, ученый и социальный реформатор. Родившийся в Америке на ферме в 1753 году, он воевал на стороне роялистов во время Войны за независимость, потом перебрался в Англию, оттуда в Баварию, попал на службу к баварскому курфюрсту и возглавил тайное военное ведомство. Надо сказать, что знаменитый Английский сад в Мюнхене заложил тоже граф Румфорд. И он же заставил баварцев начать есть картофель.
Вообще, им владела мысль о том, как с наименьшими затратами накормить большее число людей. Так, центральным пунктом программы борьбы с нуждой был его суп, известный сегодня как суп Румфорда. Рецепт с точными пропорциями был рассчитан на 64 человека. Суп состоял из ячменя, кукурузы (которую вряд ли можно было найти в России в то время), селедки, уксуса, соли и специй. Еще недавно этот суп входил в кулинарные книги для домашних хозяек Германии, а также использовался в бесплатных столовых Армии спасения.
Вернемся теперь к Странноприимному дому. Именно этот суп и предлагал Малиновский заменить русскими щами и кашей. Этот эксперимент не состоялся. Столовая для бедных так и не была открыта при Доме.
Тем не менее Шереметевский дом в первые годы своего существования был единственным благотворительным заведением в России, которое последовательно реализовывало программу помощи бедным по совершенно новым принципам. В следующей лекции мы поговорим о том, как эти принципы пытались воплотить на практике.
