Расшифровка Первый русский детдом: благие намерения и суровая реальность

Как Екатерина II создавала в Воспитательном доме «новую породу» людей и что из этого вышло

Автор Майя Лавринович

Как мы говорили в прошлой лекции, император Петр I в своих реформах обще­ства пошел по пути других европейских государств, где к началу XVIII века уже вполне сложилось представление о насе­лении как о ценном ресурсе, которым нельзя разбрасываться, и об обществен­ном благе, в которое каждый поддан­ный обязан вно­сить свой вклад. Однако до Екатерины II ника­кого системати­ческого подхода или попыток реализа­ции этих концепций не было. К тому мо­менту, когда Екатерина взошла на престол, она уже имела сложив­шиеся воз­зре­ния на политику и экономи­ку, на то, как будет выглядеть государство в ее правление. Она хотела управлять не просто народом, но про­све­щенными, ответственными и полезными для государ­ства подданными. Найти их в импе­рии было не так просто, но человек Просвещения считал, что в его руках есть универсальный инструмент — воспитание. С его помощью можно создать нужных подданных, глав­ное — начать воспитание вовремя, еще в детстве. Исправить уже существующих людей гораздо сложнее.

Способ реализации этой идеи предложил один из приближен­ных импера­три­цы — Иван Иванович Бецкой. Он предложил открыть в Москве и Петер­бурге Воспита­тельные дома для приносных, то есть оставленных родителями, бро­шенных младенцев. Обычно это были незаконно­рожденные дети. Надо ска­зать, что сам Бецкой был незаконнорожденным сыном петровского фельд­маршала Ивана Юрьевича Трубецкого и шведской баронессы. Его фамилия — лишенная первого слога фамилия его отца. По тому же принципу, приня­тому у русской аристократии, были названы незаконнорожден­ные дети, например, графа Воронцова — их фамилия была Ронцовы, а графа Шереметева — Реме­тевы. Бецкой, ловкий придворный, долгое время состоявший на дипломатиче­ской службе, затем стал советником императрицы Екатерины II по делам воспитания. Ходили даже слухи, что Бецкой и был настоящим отцом Екате­рины, поскольку в конце 1720-х годов он был знаком с ее матерью, герцогиней Иоганной Елизаветой.

По его идее, в Воспитательные дома следо­вало из человеколю­бия принимать подкидышей, которых, как он писал, «зло­счаст­ные, а иногда и бесчело­вечные матери покидают, оставляют или, что злее, умерщвляют». При этом их следо­вало не только кормить и одевать, но и обучать и воспитывать, чтобы создать из них, как он писал, «новую породу» или новых отцов и матерей, полезных для госу­дар­ства. Они могли бы передать привитые им воспитание, навыки, образ мыслей своим детям, и, таким образом, благодаря воспитанию, разум­ному законодательству и проповеди можно преобра­зовать все общество. Бецкой как рус­соист был убежден, что корень всего зла и добра — воспитание. Именно с помощью последнего он предлагал создать доброго и прямого гра­жда­­­­нина, которого так не хватало в России XVIII века. Конечной целью пред­приятия было вырастить необходимый России третий чин людей, или, говоря языком европейских понятий, третье сословие, — людей, занимаю­щихся тор­говлей, промышлен­ностью и ремеслом. Это приведет к экономи­ческому процве­танию и будет вкладом спасен­ных младенцев в общее благо. Из этого ясно, что Бец­ким руководило не только сострада­ние. Он указывал Екатерине на то, скольких подданных она лишается, которые «по надле­жащем воспита­нии и по разным своим способно­стям могли бы быть годными и полезными членами общества». Это тот самый подход к индивиду и в це­лом населению как ресурсу, весьма характерный для евро­пей­ских политических режимов XVIII века, о чем мы говорили в первой лекции. Поэтому состра­дание по отно­шению к невинным младенцам — толь­ко небольшая часть целого комплекса мотивов.

Как следствие, между идеологическими манифестами Бецкого, то есть устав­ными документами Воспитательных домов, с одной стороны, и делопроизвод­ственными, не предназначенными для публики документами Дома, с другой, существует огромный зазор. В рутинных бумагах Воспитательного дома это учреждение предстает довольно страшным на взгляд современ­ного человека местом. Дети сотнями голодают, умирают и, по сути, предоставлены сами себе, выживая своими силами. Почему так получилось, мы попы­таемся показать в этой лекции.

Документов о внутренней жизни Москов­ского воспитательного дома сохрани­лось очень немно­го. Если удается их отыскать, они открывают нам совсем другую реальность — не идеаль­ную, придуманную Бецким, а возникшую в результате повседневной деятельности десятков и сотен взрослых людей и тысяч детей, проживав­ших в Доме. Постоянный рефрен делопроизводствен­ных доку­ментов Дома — прибыль, которую он должен приносить.

Может показаться удивитель­ным, но это не расходилось с распространенным в то время пониманием того, как может быть устроено учреждение такого рода. Согласно существо­вавшей в то время практике сиротских домов (прежде всего на проте­стант­ских территориях), сиротские и исправительные дома должны были быть рента­бельными, что означало: расходы на питание и одеж­ду обитателей, на жалованье сотрудников, на поддержание здания, на покупку орудий труда и материалов для работы не должны были прево­сходить доходы учреждения. При всем пафосе человеколюбие екатерининских вельмож было также социально стратифициро­ванным, не говоря уже о том, что характерное для нынешнего времени трепетное отношение к детям, младенцам, симпатия к ним как к людям с особыми потребностями еще только начинали склады­ваться в европейской культуре.

Кроме того, привычной была очень высокая младенческая смертность (до 75 % новорож­денных умирали в первый год жизни, причем во всех слоях населе­ния), а также очень суровое воспитание, которое распро­странялось даже на дво­­рянских детей — как мальчиков, так и девочек.

Как управлялся Воспитательный дом в царствование Екатери­ны II? Как функ­ционировало это огромное учреждение, в котором могло содержаться до не­сколь­ких тысяч детей одновременно?

Руководил Домом опекунский совет, состояв­ший из почетных опекунов. Воз­главлял совет главный попечитель. Со дня основания Московского и Петер­бург­ского домов и до конца 1780-х эту должность занимал в обоих Домах сам Бецкой. Первы­ми почетными опекунами (членами опекунского совета) в основ­ном были избранные лично Бецким приближенные Екатерины, в боль­шинстве своем гвар­дейские офицеры, опора императрицы во время совершен­ного ею совсем еще недавно переворота 1762 года. Впоследствии они менялись, но это всегда были те, кому доверяла лично императрица и Бецкой. В 1780-е годы Бецкой начал болеть и уже не мог заниматься ежедневными делами Воспи­­та­тельных домов. Полный отход от дел Воспита­тельного дома и других создан­ных Бецким учреждений произошел в 1789 году, когда он передал распо­ряди­тельную власть в Московском воспита­тельном доме князю Александру Михайловичу Голицыну.

В феврале 1792 года указом им­ператрицы преемником главного попечителя обоих домов был назначен граф Христофор Серге­евич Миних, внук фельд­маршала Миниха. Однако Голицын, по всей видимости, продолжал выполнять свои прежние обязанности в Московском воспитательном доме. Отмечу, что почетные опекуны — шесть членов опекунского совета — были титулован­ными особами, вельможами, служба которых по управлению Домом не опла­чи­­валась, хотя они вынуждены были посвящать ей значитель­ное время.

Непосредственную ответствен­ность за управление Домом нес главный надзи­ратель, назы­вавшийся также обер-директо­ром. Он получал за свою службу жалованье. В период, о котором пойдет речь, эту должность занимал Генрих (Григорий Григорьевич) Го­гель — польский офицер, находившийся на русской военной, а затем статской службе. Также в состав админи­стра­ции входили опекуны и помощник обер-директора, то есть главного надзирателя. К концу XVIII века в Доме содер­жалось около 1000–1500 детей, на которых приходи­лось 270 служителей — надзирателей, докторов, эконо­мов, дядек, нянек, кормилиц и работников на кухне. Помимо этого, было еще около сотни детей коммерческих, то есть тех, у кого были родственники или кто-то другой, кто вносил за них плату. Им полагался отдельный персонал.

Для реализации целей Воспи­тательного дома нужны были огромные средства. Изначально предполагалось, что финанси­рование будет осуществляться через благотворительные пожертво­вания. Значительные суммы жертвовала сама импера­трица и наследник. Затем суще­ствовал круг почетных благотво­рите­лей — вельмож, обладателей огромного числа крестьянских душ, и промыш­лен­­ников. Их имена были широко известны, они могли влиять на решения опекунского совета. Обычные люди также могли делать взносы. Имена всех благотворителей публиковались в ежегодных «Известиях Императорского Воспитательного дома».

Однако довольно быстро стало понятно, что этого недостаточно. Росло число детей, и, чтобы пополнять бюджет, Воспитательный дом обрастал новыми институ­циями — например, открытым на деньги Демидова в 1772 году коммер­ческим училищем, банками — Вдовьей и Сохранной казной. С новыми монопо­лиями (на производство игральных карт, например) и откупами росли финан­совые обороты Воспитательного дома, как росли аппетиты причастных к этому чиновников. Воспитательный дом расширял свою коммер­ческую деятельность, увязая в контрактах, процентах и откупах. Все это становилось источником коррупции на уров­не администрации Дома.

В 1775 году, то есть через пять лет после открытия Петер­бургского и восемь — Московского дома, Бецкой получил от Екатерины некоторые замечания по по­воду содержания детей в Доме. Откуда она получила сведения, неиз­вестно. Тем не менее из ответов Бецкого мы узнаем, что императрица была недовольна как нравственным, так и физическим развитием детей. Они были «худы, неловки, непонят­ливы, угрюмы». Кроме того, выясняется, что дети страдали болезнями глаз, что у них был бледный цвет лица и вообще чахлый вид. Все это Бецкой отнес на счет сырости нового здания. Через пять лет, в 1780 году, в Воспита­тельном доме побывал нейтраль­ный наблюдатель — император Священной Римской империи Иосиф II, находившийся в России с визитом. В своем днев­ни­ке он оставил схожее описание: «Комнаты, где спят дети, просторные, но низ­­кие, не про­пус­ка­ют воздух. Боль­шинство детей страдает от глазной болезни. Воспиты­вают их обычно довольно сурово. Дом отстроен едва ли наполовину, и еще отсутствует целый флигель».

Младенцев в Дом в большинстве приносили, но некоторая часть рождалась в родильном госпи­тале при нем, нарочно устроенном так, чтобы рожаю­щая там женщина могла сохра­нять анонимность. Ее не спра­шивали ни об имени, ни о ста­тусе, ни о семейном положении, и каждой женщине предоставля­ли отдельную комнату. Отмечу, что нова­торством был и сам госпиталь, поскольку рождение ребенка не считалось тогда чем-то имеющим отношение к меди­цине.

Число поступавших в Дом младенцев было настолько велико, что через не­сколь­ко лет Дом начал отдавать их по дерев­ням кормилицам за годовую плату в три рубля и обещание вернуть детей в Дом к трем годам — как следует из до­кументов, «буде живы оста­нутся». В 1775 году таким обра­зом более пяти тысяч младен­цев, по сведениям Бецкого, были отданы на вскармливание, но верну­лись только две тысячи — осталь­ные, очевидно, умерли. Три раза в год один из почетных опекунов и дирек­тор деревен­ской экспедиции — специаль­ного подразде­ления, которое ведало детьми, отданными за пределы Дома, — долж­ны были объезжать женщин, взявших на вскармли­вание детей в окрест­ные уезды. Однако осуществление этой миссии было крайне трудо­затратно, и неяс­но, как она осуществлялась. Женщины должны были также привозить детей на прививку от оспы, обязательно делав­шуюся в Доме по правилам, заведен­ным Екатериной II. Однако это не спасало. Общая смертность детей за три года даже превы­сила число младенцев, поступив­ших в Дом за это время.

С самого начала в Доме пыта­лись организо­вать искусственное вскармливание младен­цев, посколь­ку найти женщин-кормилиц было нелегко. Осо­бенно слож­но было это в летние месяцы, когда женщины были заняты в поле. Для кормле­ния пытались использовать так называемый рожок, коровье вымя, и вскармли­вали, соответ­ственно, коровьим же молоком. Как раз незадолго до этого, в 1760-е го­­ды, появились исследования, показывавшие, что новорож­денные не в состоя­нии переваривать коровье молоко. Но до общества эти работы до­шли далеко не сразу. К тому же понятно, что ни о какой стериль­но­сти самих рожков не могло быть и речи. Все это значительно усугубляло смертность младенцев, доходив­шую до 90 %. Так, только за один месяц — июль 1797 года — из 161 младенца, поступив­шего в Дом, умерло 145, в том числе и по причине недостатка кормилиц. Главный доктор Дома сообщал импера­трице Марии Федоровне, что кормилицы питали даже по пять младенцев.

Мария Федоровна была супругой императора Павла I. После смерти импера­три­цы Екатерины II она была назначена им главно­начальствующей над Вос­пита­тельными домами и вообще всеми заведениями призрения в ведомстве императорской фамилии. Недостаток в корми­лицах и вызванные им послед­ствия, писала императрица, «злейше уже заразительной чумы». В связи с этим опекунский совет разрешил увеличить им ежемесячное жалованье. В октябре того же года даже потребовалось увещевание митрополита Московского, чтобы склонить женщин к вскармливанию несчастнорожденных младенцев.

В итоге Мария Федоровна, принявшая дела по управлению в том числе Москов­ским воспитательным домом, в конце 1797 года писала Павлу I: «По спискам число детей, принятых в Дом со времени его основания, простирается прибли­зительно до 65 тысяч. Я усмотрела с горечью и удивлением, что из этого огром­­ного числа не осталось в живых и семи тысяч».

До нас не дошло прямых свидетельств о людях, которые приносили своих ново­рожденных детей в Дом, или о женщинах, которые прибегали к возмож­ности анонимно родить в его госпитале. Как правило, остав­ляя ребенка, роди­тели вносили за него деньги. Суммы были самые разные и варьи­ро­вались от 50 ко­пе­ек до 60 руб­лей. Деньги отдавались казна­чею и отправлялись в Сохранную казну под проценты — как пред­полагалось, чтобы ребенок при выходе из Дома мог получить какую-то сумму на первое время.

Иногда были экстраординарные случаи: сумма в 200 рублей ассигнациями, пожалованная самой императрицей прине­сенной девочке, которой при креще­нии было дано имя Анна Николаева, была из ряда вон выходящей. Очевидно, родителями ее были кто-то из приближенных импе­ратрицы.

В архивах сохранились прошения о возвращении детей. Как видно из них, часто детей в Дом отдавали родственники после смерти родителей. То есть это были не незаконнорожден­ные дети, а сироты. Подросших, их иногда просили вер­нуть. Обычно это были дяди и тети этих детей. Это называлось «отдать на вос­пи­тание», поскольку однажды отданные или рожден­ные при Доме продолжали формально числиться за ним далее до совер­шеннолетия. Иногда объявля­лись родители, просили отдать им их детей, и такие просьбы удовлетворялись, если находи­лись свиде­тели, подтверждав­шие, что просители — настоя­щие родители ребенка. Однажды ребенка попросили вернуть родители, в прошении которых указывалось, что он рожден до их брака. По всей видимости, все время они переживали из-за своего вынужденного решения.

Мне попался уникальный доку­мент, из которого видно, как горожане прибе­га­ли к помощи родильного госпиталя при Воспитательном доме. Это одно из дел московской полиции (или, как она называлась, Упра­вы благочиния). Сам фонд, архив полицейского учреждения, уже говорит о том, что хорошо кончи­ться эта история не могла. Некий иностранец Василий Гильдебранд обвинялся в «сма­не­нии девки», то есть в соблаз­не­нии и уводе дворовой Аксиньи Евсти­феевой, принад­ле­жавшей коллежскому асессору Боголюбову. Гильде­бранд не был ино­странцем в прямом смысле. Он родился в Петербурге, а его родите­ли были голландцами, приехав­шими в Россию. Сам он давно жил в Москве, причем семь лет — с 1767-го по 1774-й — прослужил в Воспитатель­ном доме в должности комиссара. В тот момент, 55 лет от роду, как он показал на до­про­се в поли­ции, он занимался переводами с немецкого на русский. Это, впрочем, не помешало Управе определить его как праздношатающегося.

Из допросов Гильдебранда и девки Аксиньи выясняется, что они состояли если не в очень длительной, то постоянной связи. Когда Аксинья забереме­нела, Гильдебранд сначала прятал ее у себя, но затем, очевидно, зная о возмож­ности анонимно и безопасно родить в госпитале при Воспитательном доме, отправил ее туда. Боголю­бов утверждал, что Гильдебранд неоднократно сам приходил в родильный госпиталь якобы для свидания и передавал гостинцы. Более того, он просил главную повивальную бабку отпустить Аксинью с ним из родильной, но, получив отказ, ушел и после не являлся. Боголюбов выдви­нул Управе благо­чиния версию поступков Гильдебранда, исключав­шую воз­мож­ность личной привязан­ности и представлявшую все дело как покушение на частную соб­ственность. По словам Боголюбова, «все его намерение к тому клонилось, чтоб, подманя девку, скрыть ее подложным именем для блудодей­ства». О судьбе их ребенка в делах Управы сведений не сохрани­лось. Девку вер­нули владельцу для наказания, а Гильдебранда отправили из Управы в инва­лид­ный дом.

Все это говорит о том, что самые разные люди использовали Дом в своих инте­ресах, в том числе для того, чтобы безболезненно для совести избавиться от по­следствий греха. Однако, отдавая туда своих детей как подкиды­шей или даже родив их в госпи­та­ле при Доме, они находили способ сохранить связь с детьми и, пережив трудные времена, вернуть их обратно. Вероятно, это было не так уж и сложно, если принять во внима­ние то, что мы сейчас назвали бы коррумпи­рованностью сотруд­ников — от нянек до управ­ляющих.

Интересно, что, судя по доку­мен­там самого известного приюта для подкиды­шей — флорентийского Оспедале-дельи-Инноченти, о котором мы рассказы­вали в первой лекции, — родители, отдававшие туда своих новорожденных, остав­ляли на детях разнооб­разные знаки, чтобы потом, пережив трудные вре­мена, узнать их и вер­нуть. Эти родители следили за жизнью детей и даже достав­ляли приданое дочерям. Низкая доля возврата детей — всего 6 % — свиде­тельствует скорее об очень высокой смертности среди них, чем о стрем­лении навсегда от них избавиться.

Предлагаю обратиться к свидетельствам очевидцев и посмотреть, что же в дей­ствительности происходило с детьми в Воспитательном доме, как они содержа­лись в нем и как протекали их дни. К началу 1790-х годов до Екате­рины II стали доходить сведения о масштабных беспорядках в финансах и управлении Воспитательным домом, а также в содержании детей. В фев­рале 1792 года она сама писала попечителю Голицыну: «Между тем дошло до све­дения нашего, что по Воспитательному дому и дети, и суммы не в том порядке и призре­нии, в каком они по учреждении оного быть должны». Более того, оказалось, что воспи­тан­ники Дома убили в произошедшей в питейном доме пьяной драке сержанта Покромкина. Тогда императрица изъявила свое монар­шее удивление, что воспитан­никам позволено таскаться по столь предо­суди­тель­ным местам.

Однако на самом деле вряд ли в этом было что-то удивительное. Найденный мною уникальный документ — письмо с жалобой, написанное самими воспи­танниками в конце 1792 или начале 1793 года — говорит о том, что такие по­рядки в Доме были обычным делом. Кружным путем письмо дошло до Опе­кун­ского совета. В 1793 году Голицын принес его на заседание, но заранее объявил содержавшиеся в письме жалобы «неимовер­ными», то есть невозмож­ными. Тем не менее случай подлежал расследованию, и совету пришлось отвечать по каждому из пунктов. Конеч­но, опекунский совет был заин­те­ре­сован в том, чтобы все осталось в стенах Дома и, главное, не дошло до самого Бецкого, бывшего главного попечителя Дома.

Подлинность жалобы проверить невозмож­но, однако изло­женные в ней быто­вые подробности, детали повседневного суще­ствования свидетельствуют о том, что все же ее авторами были воспитанники Дома — старшего возраста или, воз­можно, выпуск­ники. Написано письмо с большим количе­ством граммати­че­ских ошибок.

Во-первых, утверждали авторы жалобы, начальство Дома не посещает покоев детей и не интересуется, сыты ли они, в то время как няньки растаскивают еду прямо под носом директора и эконома — «кормят при Доме своих людей», то есть, вероятно, свои семьи, забирают себе одежду и обувь воспитанников. Дети же покупают хлеб у нянек, которые еще и приторговывают им на стороне. Жаловаться начальству дети не могли, потому что были, по их словам, «и без то­­­го загнаты их свирепыми поступ­ками». В больнице при Доме, ут­вержда­ли авторы жалобы, лечат больных, зараженных непотребными (то есть венериче­скими) болезнями, а служители Дома отличаются развратным пове­дением. Цензор Вейц, помощник обер-директора, содержит любов­ницу — смо­три­тельницу при воспитанниках, да и не он один, утверждают авторы жалобы: «Да и многие в дому в таковых пакостных поступках находятся, отчего нам, сиротам, хорошему заниматься?» То есть тем самым подают плохой пример самим воспитанникам.

Выясняется также, что слу­жители застав­ляют детей работать на себя и попро­шайничать на улицах. Вот еще один фрагмент: «Работаем на всех начальников всякие поделки, как крестьяне их малые дети. Кто бы из сторонних мимо ни шел, у каждого просят: дядюшка и тетушка, пожалуй денежку, мы есть хочем». Из жалобы мы также узнаём, что к детям применялись несанкциони­рованные телесные наказания, приводившие даже к попыткам самоубийств. Так, главная надзирательница бьет нагих девиц при дворниках и, по словам жалобщиков, «некоторые от ее тиранства с ума сходили и в заходные трубы бросались с третьего этажа». Она же попрекает детей их происхо­ждением: «Всегда с ругательством нам упрекает, что мы непотребного рода, и вы не го­ди­тесь ни к какому способу, и графу [Миниху] об вас будем сказывать».

Кроме того, согласно жалобе, учителя брали с детей плату за обучение, а также учили за плату детей служителей и пренебрегали воспитанниками, причем получали награжде­ние и прибавку к жалованью. При этом сами воспитанники если что-то и знали, то в лучшем случае русскую грамоту, и то в основном мальчики. Как утверждали авторы жалобы, учат их плохо сознательно — из опасения, что дети, выучив­шись, займут место учителей. Из всех служи­телей в Доме честно служат только помощницы надзирательниц из взрослых воспитанниц, но они, по словам авторов жалобы, остаются без поощрения и лишаются своих мест. Таким образом, дети не только постоянно голодают и видят, как их хлеб и одежду растаскивают низшие служители, но и вынуж­дены из страха молчать.

Однако совету показалось возмутительным не положение вещей, а сама жало­ба. Совет признал ее подложной, а авторов — пасквилянтами. Попечитель Дома Голицын считал, что у воспитанников есть возможность пожаловаться напря­мую обер-директору Гогелю, а поскольку к нему никаких жалоб не посту­пало и голодающих детей он не за­мечал, значит, и быть такого не может. Совет отрицал любые злоупотребления со стороны служителей. Няньки в Доме пита­ются отдельно от детей, утверждал Совет, а остающийся от питомцев хлеб отдают караульным солдатам.

Интересны некоторые аргу­менты, приведенные Советом в оправдание служи­телей. Например, помощник обер-директора Вейц просто не мог делать то, в чем его обвиняют, так как, по словам Совета, «человек немолодой, слабого сложения и к любовным делам вовсе не способен, от своей должности не отлу­чается и сам удерживает юношество от всяких шалостей». Что касается свиде­тельств об унизи­тельных наказаниях в Доме, то Совет, оправдываясь, приводит другие примеры практикуемых в Доме наказа­ний. Так, главная надзиратель­ница сама не наказывает девушек, но «отдает виноватых на собст­венный суд прочих девиц, и хотя сие редко случается, однако бывало, что сами благонрав­ные девицы требовали, чтобы виноватую дозволено было им самим наказать. А чтобы они при дворниках нагие были наказы­ваемы, то сему и быть невоз­можно, потому что мужчины никогда в покои девиц не призываются».

Можно сказать, что Воспита­тельный дом функционировал, как и всякое закры­тое учреждение, без контроля общества. Дом находился во власти тех, кто был заинте­ресован в получении прибыли — симво­лической, как почетные опеку­ны, или же настоящей, материальной, подобно находившимся на долж­ностях директору и другим сотруд­никам. Не случайно авторы жаловались на то, что «[служители] нажи­вают тысячи, выстроивают домы, покупают на чу­жие име­на, и людей дарят им, и про­чим. Эконом выстроил дом все на си­ротское, а куп­лен на его свояка». На это совет отвечал: «Всяк себе добра желает и желать должен, не повреждая совести своей по должности».

Как мы видим, Воспитательный дом, создан­ный на основе рациональных прин­­ципов для сохранения жизни и воспитания «новых людей», оказался примером слепой веры в напи­санный закон и проповедь доброде­тели. Люди Просвеще­ния считали все это достаточ­ным условием для достижения результата.

В следующей лекции мы погово­рим о том, какие меры были приняты к тому, чтобы изме­нить положение вещей в Доме и занять детей чем-то действи­тельно полезным и им, и обществу.