Расшифровка Лев Толстой и Достоевский

Содержание четвертой лекции из курса «Лев Толстой против всех»

Автор протоиерей Георгий Ореханов

«Как бы я желал уметь сказать все, что я чувствую о Достоевском. <…> Я нико­гда не видел этого человека и никогда не имел прямых отноше­ний с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек. Я был литератор, и литераторы все тщеславны, завист­ливы, я по крайней мере такой литератор. И никогда мне в голову не приходи­ло меряться с ним — никогда. Все, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызы­­вает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца только радость. Я его так и счи­­тал своим дру­гом и иначе не думал, как то, что мы увидимся, и что те­перь только не пришлось, но что это мое. И вдруг за обедом — я один обедал, опоз­дал — читаю: умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а по­том стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу».

Это письмо Толстой отправил своему другу и многолетнему корреспонденту философу Николаю Страхову сразу, как только узнал о смерти Достоевского. Письмо носит характер исповеди, написано в 1881 году, то есть как раз в то вре­мя, когда Толстой чувствовал себя особенно одиноким на своем новом пути. Че­­ловека, которого он никогда не видел, с которым нередко расходился во взгля­­дах и эстетических вкусах, он называет своим другом, самым-самым близким, дорогим, нужным («это мое»), опорой, которая «вдруг отскочила». Присутствие Достоевского в мире Толстого было очень важным, необходимым, по ощущению Толстого. С уходом Достоевского что-то существенно изменя­лось. Почему?

Оба великих русских писателя были современниками, но при этом никогда не встречались и не обменялись ни одной строчкой в письмах. Кроме того, они были очень разными людьми и очень по-разному смотрели на мир. Именно поэтому по отношению к ним я употребил специальный термин — «невстреча».

Говоря о невстречах Толстого и Достоевского, я имею в виду идейные встре­чи — пересе­чения на перекрестках мыслей, чувства, интуиции, истории, когда по каким-то важным обстоятельствам, связанным с особенностями психо­духовной консти­туции, Толстой и Достоевский расходятся в разные стороны. Или, еще более формально, это встречи их текстов и встречи в их текстах, когда они либо прямо гово­рят друг о друге, либо говорят о чем-то важном для обоих, то есть обсуждают, по сути, одни и те же вопросы, но уже не обяза­тельно при этом упоминая друг о друге. Эти пересечения всегда показывают, насколько по-разному эти два человека смотрели на жизнь и веру. И оказы­вается, что таких идейных не­встреч в их жизни было достаточно много, но только один раз Толстой и Достоевский имели реальную физиче­скую возможность встретиться друг с другом.

10 марта 1878 года они оба присутствовали на публичной лекции молодого магистра философии, доцента Московского университета, в будущем отца русской религиозной философии Владимира Соловьева. Санкт-петербургские лекции Соловьева, прочитанные по поручению Общества любителей духовного просвещения, начались с Великого поста в январе 1878 года и составили знаме­нитый цикл «Чтений о богочеловечестве». Писатели даже не подозревали, что они оба одновременно находятся в лекци­он­ном зале. Причем Достоевский при­сутствовал на лекции с женой Анной Григорьевной. В этом же зале находился человек, который был знаком и с Тол­стым, и с Соловьевым, и с Достоевским, — это был упоминавшийся Николай Страхов. Но по какой-то загадочной причи­не, до сих пор до конца не выяснен­ной, он не счел нужным познакомить двух писателей. Теперь существует целая научная литература по вопросу, почему же все-таки Страхов этого не сделал.

Ситуация действительно сложилась совершенно парадоксальная: два великих русских писателя не смогли познакомиться друг с другом, при этом каждый из них в отдельности был прекрасно знаком со многими другими современни­ка­ми — с Тургеневым, Гончаровым, Некрасовым, Островским. Видимо, здесь име­­ло значение некое особое обстоятельство. Дело в том, что Николай Стра­хов — человек сложный, мнительный и завистливый — понимал свое собствен­ное значение в передаче всему миру той или иной информации о Толстом и До­сто­евском и не хотел эту позицию друга, наперсника (в первую очередь для Толстого) и корреспондента терять. Ибо знакомство и дружба с Толстым — «немалый моральный капитал»  Цит. по: Игорь Волгин. «Последний год До­стоевского: исторические записки». М., 1991. .

Возможно, впрочем, как полагает литературовед Игорь Волгин, что этой встре­чи не хотел и Толстой. В период обострения своих религиозных ис­ка­ний граф не боялся встречаться с известными старцами, богословами и цер­ковными дея­телями. И, более того, не только не боялся, но и сознательно искал этих кон­так­тов. Но именно встречи с Достоевским, человеком того же духов­ного масштаба и измерения, Толстой мог не желать и даже почему-то опаса­ться.

К сожалению, в тот момент и сразу после него оба писателя даже не знали, что находятся в одном помещении. Много позже, уже после смерти Достоевского, когда его вдова единственный раз в жизни лично беседовала с Толстым и со­общила ему о своем присутствии на этой лекции вместе с мужем, граф очень расстроился и произнес многозначительную фразу: «Как мне жаль! Достоев­ский был для меня дорогой человек и, может быть, единственный, которого я мог бы спросить о многом и который бы мне на многое мог ответить». Об этом пишет Анна Григорьевна Достоевская в своих воспоминаниях.

Я хотел бы обратить внимание еще на одну очень важную невстречу. Двоюрод­ная тетка Толстого, графиня и фрейлина Александра Андреевна Толстая, позна­комившись с Достоевским незадолго до его смерти, признавалась в своих вос­поминаниях, что «часто спрашивала себя, удалось ли бы Достоев­скому повли­ять на Толстого». Мы можем сколько угодно гадать на эту тему, но доподлинно известно, что за 17 дней до смерти Достоевского, а имен­но 11 января 1881 года, Александра Андреевна Толстая передала последнему одно из писем, получен­ных ею от Толстого. Прочитав его, Достоевский схва­тился за голову и восклик­нул: «Не то, не то!»

Но что именно «не то»? Текст, который видел и читал Достоевский, — это письмо Толстого тетушке от 2 или 3 февраля 1880 года. В этом письме Толстой заявляет, что не может верить в то, что представляется ему ложью, и не только не может, но и уверен, что в это верить нельзя. Что «бабушка» (так в шутку писатель называл фрейлину, которая была на 11 лет его старше) верит «с нату­ги», то есть заставляет себя верить в то, что не нужно ни ее душе, ни отноше­ни­ям этой души с Богом. Такое насилие над душой и совестью есть кощунство и служение князю мира сего. В этом же самом письме Толстой провозглашает, что вера в Воскресение, Богородицу, искупление есть для него также кощун­ство и ложь, творимые для земных целей.

Интересно, что Толстой указывает на невозможность для мужчин с образова­нием «бабушки» верить в такие истины. В финале письма Толстой призывает «бабушку» проверить, крепок ли тот лед, на котором она стоит, и говорит ей: «Прощайте!» Сам писатель «чуть-чуть со вчерашнего дня» открыл для себя эту новую веру, но вся его жизнь с этого момента переменилась: «Все переверну­лось, и все стоявшее прежде вверх ногами стало вверх головами». Конечно, для Достоевского это открытие Толстого не могло быть чем-то близ­ким и срод­ным. Он планировал отвечать Толстому, но, к сожалению для нас всех, не смог из-за скоропостижной смерти реализовать свой замысел.

Очень интересный комментарий к реакции Достоевского, вот к этому «Не то, не то!» на письмо Толстого, Александра Андреевна дает в своем письме, более позд­нем, жене писателя Софье Андреевне Толстой. Сравнивая Толстого и Достоев­ского, «бабушка» отмечает, что оба горели любовью к людям, но последний, то есть Достоевский, цитирую, «как-то шире, без рамки, без материальных подробностей и всех тех мелочей, которые у Лёвочки стояли на первом плане. А когда Достоевский говорил про Христа, то чувствовалось то настоящее брат­ство, которое соединяет нас всех в одном Спасителе. Нельзя забыть выражение его лица, ни слов его. И мне сделалось тогда так понятно то громадное влия­ние, которое он имел на всех без различия, даже и на тех, которые не могли понять его вполне. Он ни у кого ничего не отнимал, но дух его правды оживлял всех».

Говоря о Толстом и Достоевском, всегда поражаешься тому, как по-разному сло­жились их биографии. Оба будущих писателя были представителями одно­го поколения: Достоевский родился в 1821 году, а Толстой — в 1828-м. И оба они дворяне. Но насколько разные: Толстой был самым именитым русским литератором и состоял в родстве с известнейшими дворянскими фамилиями России. Почти все предки Толстого принадлежали к поместному дворянству и прошли через «государеву службу». Примечательно, что среди его дальних родственников числятся не только известные Толстые (художник и медальер Федор Толстой, поэт Алексей Константинович Толстой, министр внутренних дел Дмитрий Андреевич Толстой), но также среди его предков — Александр Сергеевич Пушкин (по линии матери родная сестра прабабушки поэта дово­дит­ся прапрабабкой писателю), а также родственниками Толстого были Федор Тютчев, Александр Одоевский, философ Петр Чаадаев, декабристы Волконский и Трубецкой, канцлер Горчаков и, в общем, многие другие.

Достоевский не может похвастать такой биографией и родней. Он всю жизнь, в отличие от Толстого, испытывал большую нужду. Причем если Толстой кар­точные долги мог довольно легко отдавать с помощью своих помещичьих до­ходов, то у Достоевского таких доходов не было и он, также имея склонность к острым игровым ощущениям, вынужден был впоследствии за это расплачи­ваться горько, жить просто в долг, забирая в издательствах деньги вперед под ненаписанные сочинения.

Оба писателя в середине 50-х годов находились в довольно трудных жизнен­ных обстоятельствах. Но если Толстой в Крыму на войне имел возможность заниматься литературой, вести дневник, стал, по отзывам современников, храбрым офицером, то Достоевский, лишенный всех прав состояния, на катор­ге и в ссылке в Сибири должен был фактически начинать жизнь заново, имея возможность читать только одну книгу, и этой книгой было Евангелие.

И так во всем — или почти во всем. Если один богат, то другой беден. Если один получает баснословные гонорары, то другой пишет ради куска хлеба. Если один буквально боготворит Руссо и почитает его за призыв возвратиться к ес­те­ственному состоянию человечества, то другой к Руссо относится очень кри­тично и равнодушно. И наоборот, в жизни Толстого Вольтер не сыграл значи­тельной роли, а для Достоевского это очень важный автор, влияние которо­го, например, очень хорошо прослеживается в скептицизме Ивана Карамазова. Если один становится всемирно известным писателем сразу после выхода «Ан­ны Карениной», то второму долго придется доказывать свою гениаль­ность. В середине 1850-х годов и тот и другой создают два крайне примечатель­ных документа. Это своеобразные «символы веры», то есть тексты, отражаю­щие их религиозные представления. Хотя тексты эти созданы достаточно мо­ло­дыми людьми, они имеют огромное значение для понимания их мировоз­зрения.

Вот «символ» Толстого, датируемый 1855 годом:

«Вчера разговор о божествен­ном и вере навел меня на великую громад­ную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвя­тить жизнь. Мысль эта — основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очи­щен­ной от веры и таин­ственности, религии практической, не обещающей будущее блажен­ство, но дающей блаженство на земле. Привести эту мысль в исполне­ние я понимаю, что могут только поколения, сознательно работаю­щие к этой цели. Одно поколение будет завещать мысль эту следующему, и когда-нибудь фанатизм или разум приведут ее в исполнение. Дей­ствовать сознательно к соединению людей с религией — вот основание мысли, которая, надеюсь, увлечет меня».

А вот как выглядит «символ» Достоевского. Он был сформулирован в письме, отправленном Наталье Дмитриевне Фонвизиной из Омска, где Достоевский в тот момент отбывал ссылку. Наталья Фонвизина — жена декабриста Михаила Фонвизина, последовавшая в ссылку за мужем в Сибирь в 1828 году. Знаком­ство с женами декабристов очень поддержало Достоевского по пути на каторгу. В январе 1850 года Наталья Дмитриевна подарила Достоевскому единственную книгу, которую, как я говорил, он, в соответствии со строгими правилами со­держания в заключении, сможет читать, — это Евангелие. И вот в письме 1854 года Достоевский, вспоминая этот эпизод, попутно формулирует свое понима­ние веры в Христа:

«Я слышал от многих, что Вы очень религиозны, Н<аталия> Д<ми­триев­на>. Не потому, что Вы религиозны, но потому, что сам пережил и про­чувствовал это, скажу вам, что в такие минуты жаждешь, как „тра­ва иссохшая“, веры, и находишь ее, собственно, потому, что в несчастье яснеет истина. Я скажу Вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда верить, кото­рая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершен­но спокоен. В эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором все для ме­ня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ниче­го прекраснее, глубже, симпа<ти>чнее, разумнее, мужественнее, совер­шен­нее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

Попытаемся сопоставить эти два текста, которые, как я сказал, появились прак­тически в одно и то же время. Возникает впечатление, что оба писате­ля в первой половине 1850-х годов шли в одном направлении, искали отправной точки, фундамента веры. И оба пережили при этом глубокий мировоззренче­ский, религиозный кризис. И для обоих фундаментом новой жизни стал Христос.

Что же общего и разного было у писателей в восприятии Христа? Общее, я бы сказал, это печать гуманистического понимания его образа, выделение и под­черкивание в нем человеческого измерения. Ницше скоро скажет свое знаме­ни­тое «слишком человеческое»  «Человеческое, слишком человече­ское. Кни­га для свободных умов» — работа Ницше, опуб­ликованная в 1878 году.. Толстой пишет об этом прямо, стремясь осво­бодить этот образ от всего, что противоречит его собственным представле­ниям и представлениям его учителей — просветителей XVIII века. В «символах» писа­теля, созданных уже в ранней молодости, противопоставление того Хри­ста, которого хочет знать Толстой, тому Христу, которого он знать не хочет и не может, выражено совершенно определенно. А вот у Достоевского, с моей точки зрения, этого противопоставления нет. Есть только Христос, которого он хочет любить. И им любоваться. Но и он подчеркивает в своем видении Христа только человеческие качества, обратите внимание: «прекрасное», «глу­бокое», «симпатичное», «разумное», «мужественное», «совершенное». Это тоже пока еще «слишком человеческое». Пожалуй, только красота здесь стоит неско­лько особняком: для Достоевского всю жизнь это понятие значило гораздо бо­льше, чем только эстетическую категорию. Так вот, образ Христа — это пробле­ма, которая является одной из центральных в творчестве Достоевского, и в та­ком виде она почти не существовала для Толстого.

Поразительно, но очень часто те или иные формулировки Достоевского факти­чески были ответом на вопрошания Толстого, которые Достоевскому просто не могли быть известны. Я напомню, что Достоевский скончался в 1881 году, то есть в момент именно религиозного кризиса Толстого. После этого Толстой прожил еще 30 лет. Вся жизнь Достоевского проходит в размышлениях над во­просом, который был так актуален и для Толстого: «Возможно ли веровать?», «Возможно ли серьезно и вправду веровать?», «Можно ли веровать, быв циви­лизованным, то есть европейцем, то есть веровать безусловно в божествен­ность Сына Божьего Иисуса Христа?» (ибо вся вера только в том и состоит). И наконец, еще одна формулировка: «Можно ли веровать во все то, во что пра­во­славие велит веровать?» И все эти формулировки берутся из подготовитель­ных материалов к роману Достоевского «Бесы». В одном из своих писем Досто­евский говорит, что самый главный для него вопрос — как заставить интелли­генцию согласиться с христианством: «Попробуйте заговорить — или съедят, или сочтут за изменника».

Совершенно справедливо русский литературный критик и богослов, профессор парижского Свято-Сергиевского православного богословского института Кон­стантин Мочульский указывает:

«С беспощадной логикой намечается трагиче­ская дилемма — или ве­рить, или „все сжечь“. Во всей мировой литературе во­прос о возможно­сти веры для цивилизованного человека XIX века не ставился с такой бесстрашной откровенностью, как в этом черновике к „Бесам“. Спасе­ние России, спасение мира, судьба всего человечества в одном этом вопросе: веруеши ли?»

Итак, уже в ранних «символах» двух писателей заложено важное различие. Толстой со своим, можно так выразиться, панморалистическим отношением к жизни и действительности хочет слышать Христа, для него главным является вероучение, выраженное в Нагорной проповеди. Этим учением Толстой спосо­бен восхищаться и вдохновляться. Для Толстого Христос — только учитель, пусть и великий учитель. Это этический критерий, но он не хочет — скорее не может — видеть Христа. Для Достоевского главное здесь — не слышать, а именно видеть. Эстетический критерий является определяющим. В первую очередь важно не учение Христа, а сам лик Христов, неразрывно связанный с красотой. Красота лика Христова является, как скажет Достоев­ский несколько позже, страшной силой, спасающей мир. Спасающей, конечно, и учением, и заповедями.

Уже в XX веке, после первых ужасов и зверств большевистской революции, рус­ский философ Николай Бердяев напишет, что моралистический нигилизм Тол­стого явился для России глобальным несчастьем, наваждением, соблазни­тель­ной ложью, противоядием против которой должны были стать «пророче­ские прозрения Достоевского». Даже из этого короткого анализа видно, что просве­щенческий гуманизм Толстого и Достоевского имеет общие корни, но разные плоды. Можно сказать, что это противопоставление этического и эс­тетическо­го гуманизма.

Важно и другое. «Символ» Толстого невероятно жестко очерчен и замкнут. Ка­жется, что это окончательная чеканная формулировка, в которой никто не мо­жет измениться, к тому же ориентированная на чужое восприятие («чело­вече­ство»). Наоборот, «символ» Достоевского открыт для движения, динамики, творческого переосмысления и, что очень важно, для обогащения своего мале­нького и несовершенного опыта чем-то принципиально и абсолютно отлич­ным от него. Но легко заметить, что и для Достоевского оппозиция «Христос — истина», так емко сформулированная в письме к Наталье Фонвизиной, пред­став­­ляет огромную проблему. Впоследствии он много раз будет возвращаться в сво­ем творчестве к этому сюжету. Я думаю, эта оппозиция была главным камнем преткновения и соблазна для всех образованных современников двух писателей, для всех тех, кто искал веры. Беспощадная война, которую секуляр­ный мир, эксплуатируя знание, науку и рациональность как фундаментальный жизненный принцип, объявил Евангелию, Христу и Церкви, — вот эта война была вызовом для всех, кому было суждено родиться в XIX веке.

Теперь я хотел бы немного сказать о разных методах — методах Толстого и До­сто­евского. Вот это различие их методов является, с моей точки зрения, доста­точно яркой иллюстрацией сказанного выше, причем это различие в методах и творческих, и, можно сказать, духовных. Здесь слово «метод» я употребляю в очень широком смысле: это и художественный метод, и духовные установки, и всё, что с этим связано.

Метод Толстого — это выявление «инстинкта Божества» в живых существах. Что это такое — видно из следующей цитаты, то есть из записи, сделанной Толстым в дневнике в 1865 году:

«Вчера увидал в снегу на непродав­ленном следу человека продавленный след собаки. Зачем у ней точка опоры мала? Чтобы она съела зайцев не всех, а ровно сколько нужно. Это премудрость Бога. Но это не пре­муд­рость, не ум, это инстинкт Божества. Этот инстинкт есть в нас».

Итак, что нам хочет сказать Толстой? В каждом человеке есть врожден­ный инстинкт, который, в частности, дает ему представление о Боге. Но не то­ль­ко о Боге. Например, полководцу Кутузову в романе «Война и мир» этот инстинкт дает способ не нарушать естественного хода событий и дождаться, так сказать, естественного конца, когда враг, то есть французы, Наполеон, будет повержен не с помощью каких-то особых военных ухищрений и стратегических планов, а просто потому, что такова логика войны. Этот ин­стинкт так же естественен, как нюх собаки или полет пчелы в поиске пыльцы.

Теперь мы понимаем, почему Дмитрий Мережковский назвал Толстого «тайно­видцем плоти». Дело в том, что для Толстого в этом земном мире нет тайн. Он знает, о чем думает лошадь, как ступает по снегу собака, куда и зачем лета­ют пчелы, на сколько именно цветков они должны сесть. Но важно, что это всегда земная перспектива, это всегда духовная горизонталь. Мысль Толстого, как правило, никогда не поднимается в заоблачные дали, не стремится к горне­му, Толстого не интересуют вопросы о бессмертии души, о воскресении. Мысль Толстого привязана именно к земле. И тот же Мережковский назвал Достоев­ского «тайновидцем духа». Почему? Потому что, по мысли Достоев­ского, чело­веческая природа сокрикосновенна мирам иным. «Миры иные» — это выраже­ние старца Зосимы из последнего романа Достоевского «Братья Карамазовы». Что это такое — миры иные? Старец Зосима говорит о том, что человеческое «я» не укладывается в земной порядок вещей, а ищет чего-то другого, кроме земли, «чему тоже принадлежит оно». На земле есть только одна высшая идея — идея бессмертия человеческой души. Все остальные чело­веческие высшие идеи вытекают из этой. Если эта идея так значительна для человека, для его бытия, то бессмертие есть нормальное состояние человека и всего человечества. Бессмертие души человеческой, с точки зрения Достоев­ского, существует несомненно. Именно поэтому сам Достоевский определял суть своего метода (причем художественного метода и духов­ного) следующим выражением: «реализм в высшем смысле». Это очень важная формулировка. Что она означает? Дело в том, что сам по себе метод реализма, конечно, был очень распространен в XIX веке и далее; реализм — это попытка изобразить действительность так, как она нам представляется, со все­ми ее хитроспле­те­ниями, со всей грязью и так далее и тому подобное.

Так вот, Достоевский утверждает, что в этом смысле реализм не изображает действительность, он просто ее копирует. Потому что за этой подкладкой, которую мы видим и которая проступает в писателях, в трудах писателей, присутствует некоторая религиозная подос­нова, можно сказать евангельская подоснова. Метод Достоевского заключается в том, чтобы вскрыть эту еван­гельскую подоснову. Именно поэтому в романах Достоевского очень часто некий евангельский эпизод является ключевым. Например, в романе «Пре­ступление и наказание» переломным моментом явля­ется чтение Соней Мар­меладовой Раскольникову повествования о воскрешении Лазаря. Я напомню, что воскрешение Лазаря — это один из главных, ключевых эпизодов Евангелия от Иоанна, четвертого Евангелия, в котором говорится о том, что Христос вос­крешает четверодневного мертвеца, то есть по всем зако­нам человеческой жиз­ни и логики человеческой этот человек воскреснуть уже никак не может. А вот Христос его воскрешает, и воскрешение Лазаря стано­вится прообразом воскре­сения самого Христа. А в романе «Братья Карамазо­вы» таким очень важным для понимания фабулы романа и замысла Достоев­ского эпизодом является глава «Кана Галилейская». Кана Галилейская — тоже эпизод, взятый из Еванге­лия от Иоанна, из второй главы, где говорится, что Христос совершает свое первое чудо: он превращает простую воду в очень вкусное вино. И это чудо, во-первых, первое чудо, совершенное Христом, — так, как его описывает еван­гелист Иоанн. А во-вторых, это тоже очень важный с точки зрения логики Евангелия прообраз. Это прообраз страданий Спасителя, указание на его кровь, которая станет искупительной для всего человечества, и также это указание на будущее причащение, на таинство евхаристии. Оба этих отрывка — и вос­крешение Лазаря, и Кана Галилейская — очень мистиче­ские эпизоды. Достоев­ский говорит о том, что реализм в высшем смысле — это вскрытие этой еван­гельской мысли в действительной жизни.

Выдающийся русский богослов и философ XX века Сергей Булгаков, впоследст­вии протоиерей Сергий Булгаков, отметил как-то, что оба писателя, посещая Оптину пустынь, у самого известного оптинского старца Амвросия видели, в сущности, одно и то же: они оба видели толпу людей, которая приходила со всей России. Но один из них, а именно Толстой, нарисовал картину мрач­ную, грустную, холодную, без любви и сострадания и в чем-то безнадежную. Ну, например, главный герой повести Толстого «Отец Сергий», священник, совершает тяжелый грех и оставляет свое служение. А Достоевский рисует картину светлую, радостную, в чем-то даже веселую. Здесь я имею в виду главу «Верующие бабы» в романе «Братья Карамазовы». В этом романе старец Ам­вро­сий Оптинский стал одним из прототипов как раз отца Зосимы. Но, без­условно, оба писателя были причастны к тайне Божьего мира. Потому и вос­клицал Достоевский «Не то, не то!», что вместе с Толстым искал, а где же то. Потому и плакал Толстой о смерти Достоевского, столь дорогого ему человека.

Я хочу закончить лекцию словами замечательного русского философа Василия Розанова, которые он сказал о трех гигантах XIX века — Толстом, Достоевском и Леонтьеве  Константин Леонтьев (1831—1891) — русский мыслитель, писатель; автор трактата «Визан­тизм и славянство», статей «О романах графа Толстого», «Достоевский о русском дворян­стве». С 1880 года жил в Опти­ной пустыни, где встречался с Тол­стым. В конце жизни принял монашеский постриг.. Процитирую этот отрывок из одной из статей Розанова: 

«…с До­стоевским и с Толстым Леонтьев разошелся, как угрюмый и не при­знанный брат их, брат чистого сердца и великого ума. Но он именно из их категории. Так Кук открыл Австралию, Колумб — Амери­ку, и хотя они плыли по румбу разных показаний компаса, однако исто­рия обоих их описывает в той же гла­ве: „великие мореплаватели“. Сущ­ность этого „великого мореплавания“ заклю­чается в погружении в ум­ственный океан, в отдаче всего себя, до последних фибр, до злоключе­ний, до опасности и личного несчастья, — диковинкам его глубин и от­даленностей. Все три они, и Достоевский, и Толстой, и Леонтьев, не лю­били берега, скучали на берегу. Берег — это мы, наша действительность, „Вронские“».