Виртуальный музей Льва Толстого

• Коса
• Толстовка
• Закладка-окурок
• Вечное перо Swan Pen
• Семейный рецепт пирога
• Подушечка с укором
• Сапоги собственного производства
• Стул-трость
• Гантели
• Восковой валик
• Картины в спальне
• Диван
• Стол и стул
• Портрет крестьянина Сютаева
• Рояль Беккера
• Карандаш с фонариком
• Селфи Толстого

Коса

19 июля 1908 года владелец торгового дома Лазарь Зелигович Фишман из горо­да Пружаны Гродненской губернии прислал к юбилею Толстого сто кос для яс­но­полян­ских крестьян. Почти все были розданы, а две остались в доме Льва Николаевича.

Эта коса никогда не была использована для работы: она даже не отбита. Хотя писатель действительно занимался косьбой в 1870–80-е годы, и описание покоса из «Анны Карениной» в красках передает страсть графа к этому заня­тию. Но тех именно кос, которыми он работал, скорее всего, не сохранилось, по­скольку инструмент продолжал использоваться в хозяйстве долго после того, как писатель уже перестал ходить на покос.

Дарители графа, не нуждающегося в вещах, деньгах и предметах искусства, зна­ли, что лучшим подарком ему было сделать что-то для его людей. Толстой понимал их нужды, и в этом случае косы были очень хорошим подношением. В ответном письме Фишману из Ясной Поляны Лев Николаевич писал: «Благо­дарю вас, Лазарь Зелигович, за ваш подарок. Мне было очень приятно раздать их крестьянам».

Эта коса, по всей видимости, была сохранена Софьей Андреевной Толстой как па­­мять и описана ею среди прочих вещей после смерти мужа.

Толстовка

Распространен миф, что Толстой ходил в крестьянской одежде, да еще босым (благодаря, в частности, художнику Илье Репину, изобразившему писателя босиком на портрете 1901 года, что, кстати, вызвало негативную реакцию Тол­стого). На самом деле, если бы он действительно хотел носить кресть­янскую одежду, то надевал бы косоворотку из грубого холста — но нет, ему шили на за­каз одежду из дорогой тонкой шерсти или шелка (а на этой к тому же при­шиты очень дорогие в то время перламут­ровые пуговицы). Если эти блузы напо­ми­нают чем-то крестьянские, то только тем, что просты и свободны по форме и не стесняют движений. Например, художники носили что-то подобное.

Такие блузы появились в гардеробе писателя с середины 1870-х годов и позднее получили название «толстовки», потому что их стали носить последователи писателя — толстовцы. Выкройки как таковой не было, шились они на глазок крестьянками или самой Софьей Андреевной. Иногда их заказывали у портных.

Закладка-окурок

Окурок папиросы был использован в каче­стве закладки к французскому изда­нию 1839 года персидских сказок «Тысяча и один день» в переводе Пети де ла Круа. Кому пришла в голову мысль заложить книгу окурком, сейчас уже точно нельзя сказать.

Исследователи замечают своеобразную бессистемность собранной Толстым библиотеки, то есть он не собирал что-то специально ради коллекции, а выпи­сывал то, чем интересовался в данный момент. Помимо этого, в Ясную Поляну присылали большое количество книг, многие из них так и остались не разрезаны.

Вместе с тем библиотека насчитывает более 23 тысяч печатных единиц, что сравнимо с лучшими европейскими частными библиотеками (например, в биб­лиотеке Гёте — 25 тысяч томов). Это книги на 39 языках мира, 13 из которых в разной степени Лев Николаевич знал сам. Библиотека начала складываться еще при деде Льва Николаевича — Николае Сергеевиче Волконском; самое ста­рое издание — шеститомник Филона Александрий­ского — относится к 1613 го­ду. Затем ее продолжил собирать отец писателя Николай Ильич Толстой, у ко­торого было правило не покупать новых книг, пока не прочтет прежних. Когда Софья Андреевна приехала в усадьбу, она нашла здесь около 600 томов, то есть все остальное уже было собрано Львом Николаевичем и чле­нами его семьи.

Интересно, что многие книги испещрены пометками — карандашом, загнуты­ми углами, отчеркиванием ногтем. Работая с книгами, писатель делал часто ему одному понятные надписи двойным карандашом: с одной стороны си­ним, с другой — красным; переводил на полях. Все, что найдено в книгах, тща­тель­ней­шим образом сохранено: от маргиналий до яблочных семечек.

Вечное перо Swan Pen

Так называемое вечное перо («вечное», потому что его можно заправлять чер­нилами), эбонитовое, подарил Льву Николаевичу друг и последователь Влади­мир Чертков. Спустя какое-то время Толстой потерял его и очень сокрушался, и тогда Чертков прислал ему еще три подобных пера. Одним из них было подпи­сано последнее завещание, согласно которому Лев Николае­вич отказы­вался от гонораров за свои последние произведения, — втайне от Софьи Андре­евны. В тот день на нем была блуза с кармашком, к которому с помощью спе­циального держателя было прикреплено перо.

Семейный рецепт пирога

Пирог Анке
1 фунт муки, ½ фунта масла, ¼ фунта толченого сахару, 3 желтка, 1 рюмка воды. Масло чтоб было прямо с погреба, похолоднее.
К нему начинка: ¼ фунта масла растереть, 2 яйца тереть с маслом; толченого сахару ½ фунта, цедру с 2 лимонов растереть на терке и сок с 3 лимонов. Кипя­тить до тех пор, пока будет густо, как мед.

Пирог получил название «анковского» по имени домашнего врача тещи Тол­стого — Николая Богдановича Анке. Сначала она, а потом и сама Софья Андре­евна пользовались этим рецептом по случаю всех важных мероприятий в Ясной Поляне. Со временем анковский пирог стал символом семейной тради­цион­но­сти и богатой помещичьей жизни со всеми ее составляющими.

Ско­рее всего, сама жена писателя не пекла: в семье были повар, кухарка и кон­дитер. К плите она вставала только в случае форс-мажорных обстоя­тельств, когда «повар заболевал или напивался». Кулинария ее интересовала скорее как необходимость сбалансированного питания для семьи, чем как искусство.

Вообще же, теме еды в воспоминаниях Толстых уделялось не очень много вни­мания. Сам Лев Николаевич в последние годы жизни ел главным образом овся­ную кашу с пшеничным хлебом, щи, картофельный суп, гречку, пил компоты и квас, в общем — простую деревенскую пищу. Но для гостей заказы­вали спе­циальные обеды. Например, в один из приездов Ивана Тургенева в меню был манный суп с укропцем, пирог с рисом и курицей, гречневая каша. На праздни­ки, конечно, тоже готовили что-то особенное. Дети вспоминают праздничный пломпудинг, рецепт которого привезла гувернантка Толстых — англичанка Ханна Терсей: пудинг, который готовился шесть часов, обливали ромом, под­жигали и торжественно выносили в залу. Еще один десерт, который любили дети, — это «вздохи Николая», пирожки с вареньем, которые повар Николай Румянцев, служивший когда-то у деда Толстого флейтистом, надувал с одной стороны, чтобы они не слипались.

Подушечка с укором

Подушечка — это подарок Марьи Николаевны Толстой, младшей сестры Льва Николаевича, монахини Шамординского монастыря, которую граф очень лю­бил и к которой направился, когда осенью 1910 года ушел из дома. Она часто бывала в Ясной Поляне и подолгу гостила у Толстых. Однажды Лев Николаевич пошутил про монастырь, что там, мол, «700 дур монахинь, ничего не дела­ю­щих», на что сестра ответила: «Мы за вас молимся, не все же мы дуры», и в сле­дующий приезд подарила вышитую своими руками поду­шечку с надписью «Одна из 700 шамординских дур».

Кроме того, на подушечке вышиты многочисленные православные символы: крест — это скорби, болезни и другие тяготы земной жизни, посылаемые Богом; пальма — символ мученичества; ключи — от Царствия Небесного; якорь — надежда на помилование и получение Царствия Небесного; корона — царский венец, уготованный тому, чье сердце всецело принадлежит Богу; замок — тому, кто хранит уста от многословия; лира — тому, кто славословит Бога; бабочка — тот, кто живет не заботясь о завтрашнем дне; фонарь — све­тильник из притчи о десяти девах («Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам, которые, взявши светильники свои, вышли навстречу жениху», Мф. 25:1); потир — церковная чаша, в которой выносятся Святые Дары во время Божественной литургии; петух — напоминание христианам об отре­чении апо­стола Петра и милости Божией, прощающей грехи раскаявшимся грешникам.

Толстой ценил юмор, очень любил поду­шечку и всегда клал ее подле себя. Одна­ко, несмотря ни на что, сестра не могла изме­нить скептическое отноше­ние писателя к православию.

Сапоги собственного производства

Лев Толстой считал ремесленный труд, равно как и труд на земле, спаси­тель­ным для души. После своего «духовного перелома», в 1880-х годах, он начал учиться сапожному ремеслу, для того чтобы иметь возможность работать дома и использовать длинные зимние вечера.

Поначалу выходило неважно, например Софье Андреевне фасон казался «безобраз­ным», но постепенно стало получаться все лучше и даже по отзывам совре­менников оригинально. На одной из фотографий 1880-х годов Толстой сидит у террасы в сапогах, по-своему щегольских — и сшитых им самим. Вот что пишет об этом увлечении сын писателя Илья Львович в книге «Мои воспо­минания»:

«Не знаю откуда, он разыскал себе сапож­ника, скромного черно­боро­дого человека, типа положительных мастеровых, накупил инстру­мен­тов, товару и в своей маленькой комнатке, рядом с кабинетом, устроил себе верстак. <…> В определенные часы приходил сапожник, учитель с учеником садились рядом на низеньких табуретках, и начи­налась работа: всучивание щетинки, тачание, выколачивание задника, приби­вание подошвы, набор каблука и т. д. Нетер­пели­вый по природе и страш­но настойчивый, отец особенно упорно добивался достижения совершенства в некоторых техни­ческих трудностях ремесла. Я помню, как он радовался и гордился, когда наконец научился всучивать щетин­ку, приготовляя „конец“, и забивать в подошвы деревянные гвозди. Отец, всегда горячий в работе, брался за все непременно сам и ни за что не отставал, пока не добивался того, чтобы у него вышло все так же, как у учителя.
     <…>
     Научившись шить простые сапоги, отец начал уже фантазировать: шил ботинки и, наконец, брезентовые летние башмаки с кожаными нако­нечниками, в которых ходил сам целое лето».

В хамовническом доме Толстых хранятся сапоги, сшитые Толстым для его зятя Михаила Сергеевича Сухотина, и ботинки для Афанасия Афанасьевича Фета. Сухотин — муж старшей дочери писателя Татьяны, получив сапоги, сшитые Толстым специально для него, поставил их на полку рядом с двенадцати­том­ным собранием сочинений Толстого и прикрепил к ним ярлык «том 13-й». Узнав об этом, Толстой ответил, что «в таком случае это мое лучшее произве­дение».

Что касается пары ботинок, Фет сам заказал их Льву Николаевичу, чтобы под­держать в начинании, и по готовности выдал шесть рублей и расписку о полу­чении, в которой писал, что «в доказательство полной целесообраз­ности рабо­ты начал носить эти ботинки со следующего дня».

Стул-трость

Складной стул-трость — подарок одного из толстовцев, Петра Алексеевича Сер­геенко. Можно ходить, опираясь на него, и в нужный момент воткнуть в землю и присесть.

У Льва Николаевича были и другие пере­носные стульчики, похожие на совре­менные складные, но именно этот с необычным иностранным механизмом был для него удобнее всего. В последние годы Лев Николаевич часто использовал эту трость и, уходя в последний раз из Ясной Поляны в ночь на 28 октября 1910 го­да, взял ее с собой.

Гантели

Лев Николаевич был физически очень сильным и здоровым человеком. Чтобы представить, что это значит в действи­тельности, достаточно такого примера: когда ему было за семьдесят, отдыхая в Крыму, он переболел одновременно тифом, воспа­лением легких и малярией, выздоровел и после этого прожил еще почти десять лет, тогда как только от одной из этих болезней люди того вре­мени обычно умирали.

Он регулярно делал гимнастику, был прекрасным наездником (хотя считал это барством и хотел оставить верховые прогулки), уже в возрасте за шесть­десят освоил велосипед; в течение всей жизни катался на коньках. При этом он не лю­­бил врачей и его единственным самолечением была физкультура. Эти гантели всегда лежали в спальне.

Напротив, Софья Андреевна доверяла медицине, благодаря чему мы имеем сей­час прекрасную коллекцию старинных лекарств. Она не отказалась не толь­ко от лекарств, но и от мысли лечить Льва Николаевича ими, пригла­шать в усадьбу врачей.

Восковой валик

В январе 1908 года в Ясную Поляну пришел по почте подарок от американского изобретателя Томаса Эдисона — его фонограф. Фонографы тогда входили в моду, их активно покупали, и моделей было множество (несколькими годами ранее Юлий Блок записывал Толстого у себя дома). Фонограф Эдисона был одним из лучших и пока еще редких: он был снабжен двойной диафрагмой и ра­ботал и для записи, и для воспроизведения. Лев Николаевич сначала стеснялся говорить в фонограф, но потом записал несколько десятков часов на разных языках. В частности, он записывал звуковые письма.

Летом того же года было получено письмо от самого Эдисона:

«Милостивый государь, смею ли я просить вас дать нам один или два сеанса для фонографа на фран­цуз­ском или английском языке, лучше всего на обоих. Жела­тельно, чтобы вы прочли краткое обращение к на­родам всего мира, в котором была бы высказана какая-нибудь идея, двигающая челове­чество вперед в моральном и социальном отношении. Мои фонографы в настоящее время распространены во всех культурных странах, в одних Соединенных Штатах их насчитывается более миллио­на. Вы имеете мировую известность, и я уверен, что ваши слова будут выслушаны с жадным вниманием миллионами людей, которые не смо­гут не подчи­ниться непосред­ственному действию сказанных вами са­мим слов, а благодаря такому посреднику, как фонограф, они сохра­нятся навеки.
     Разумеется, эти сеансы должны быть обставлены с наивозможно мень­­шим для вас беспокойством. Весь сеанс отнимет не более одного часа. В случае вашего согласия, я пришлю к вам двух моих ассистентов с необходимыми приспособлениями в указанное вами время.
     Примите уверение в моем глубоком ува­жении к вам и вашей деятельности.
      Глубоко преданный вам Т. А. Эдисон».

Разрешение на приезд было дано сразу же, и писатель с волнением ожидал го­стей, считая, что ему оказывается неподобающая честь. Врач семьи Душан Петрович Маковицкий рассказывает, как к Толстому приехали два англичанина со своим фоно­графом и три дня вели запись. Специально для этого случая Лев Николаевич подготовил «заметки для произнесения в фонограф» на русском, французском и английском языках. Маковицкий отмечал:

«По-русски и по-фран­цузски хорошо наго­ворил, по-английски (из „Цар­ства Божия“) нехорошо вышло, запинался на двух словах. Завтра будет говорить снова».

Валики с записью голоса Толстого хранились в Эдисоновском центре в Нью-Джерси, и долгое время считалось, что они погибли во время большого пожара в хранилище. (Тогда, например, сгорела единственная звукозапись голоса Марка Твена.) Но ока­залось, что один из них — с записью Тол­стого на англий­ском языке «Гостиница. Притча для детей» — сохранился благодаря тому, что менеджер студии забрал его, чтобы послушать дома.

Картины в спальне

Софья Андреевна жила в угловой комнате яснополянского дома с 1897 года до своей смерти в 1919 году. Над кроватью она создала своеобразный иконостас из изображений людей, которых она любила, и видов их последних пристанищ. Тут висит фото­портрет Льва Николаевича, ее фотография с внуками, фото­порт­рет любимого сына Ванечки, умершего в семилетнем возрасте, сына Але­ши, Андрея Львовича и живописные работы, в частности «Могила Льва Нико­лаевича Толстого» 1911 года и «Могила Вани и Алеши» 1895 года (прах детей находился на Покровском кладбище близ села Никольское под Москвой, а потом был перенесен в деревню Кочаки, недалеко от Ясной Поляны, где находятся семейные захоронения Толстых).

Могилу мужа Софья Андреевна написала сама (она занималась живописью, и в доме много ее работ), а могилу детей изобразил передвижник и будущий основатель социалистического реализма Николай Касаткин.

Вообще, комната Софьи Андреевны един­ственная, которая сохранила свой облик по 1919 году — году ее смерти. Остальные комнаты были аккуратно описаны вместе со всеми вещами и показывались посети­телям в том виде, который был при жизни Льва Нико­лаевича на момент 1910 года.

Диван

Диван принадлежал еще отцу Льва Нико­лае­вича. На нем родились сам Лев Николаевич, его братья и сестра, 11 из 13 его собственных детей и две внучки. Диван упоминается в «Войне и мире» при описании родов княгини Лизы Бол­конской и в описании кабинета Константина Левина в «Анне Карениной».

Диван путешествовал за писателем по всему дому: в какой бы комнате ни нахо­дился кабинет Льва Николаевича, диван переносили за ним (в ящиках дивана Толстой хранил свои рукописи). Но когда Софье Андреевне приходило время рожать, диван переносили в ту комнату, где будут роды. Ритуал семьи Толстых в точности описан в «Войне и мире»:

«Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что-то тяжелое. Она выглянула — официанты несли для чего-то в спальню кожаный диван, стояв­ший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что-то торже­ственное и тихое».

Изначально диван был сафьяновый — из кожи козы, зеленого цвета, но уже в XX веке, когда обивка пришла в негодность, решено было обить диван дер­матином — самым новым и модным на тот момент материалом, — тоже зеленым. Со временем дерматин потемнел.

Стол и стул

Стол, как и диван, принадлежал отцу писателя Николаю Ильичу Толстому. Когда Лев Николаевич находился в Ясной Поляне, он всегда работал именно за ним. И стол переезжал за писателем в его кабинеты, которые в разное время устраивались в четырех различных комнатах. Например, в пору работы над «Вой­ной и миром» Толстой любил работать в парке, и стол выносили в парк.

В ящиках стола сейчас лежат (как и лежали при Льве Николаевиче) папки, карандаши, перья, канцелярские принадлежности, открытки с изображением Толстого (его часто просили прислать открытку с автографом, и на этот случай они всегда были под рукой). На столе в подставке стоят письма, которые при­шли ко Льву Нико­лаевичу, в том числе после смерти — нераспечатанные.

На столе писателя еще есть конверт с надписью «клочки». В нем хранились листы и части листов бумаги самого разного качества — от очень дорогой (обычно такую дарил редактор и издатель Толстого Чертков) до самой дешевой (все ранние произведения написаны на очень простой бумаге): Лев Нико­лае­вич все собирал и экономно использовал.

Стул, на котором работал Толстой, был на самом деле креслом дочери Татьяны, когда она была еще девочкой. Когда Таня подросла, писатель забрал ее кресло себе. Из-за близо­рукости он любил работать склонясь низко над столом, и си­дел всегда на низких скамеечках, часто поджав под себя ногу.

Портрет крестьянина Сютаева

Портрет крестьянина — работа Татьяны Львовны Толстой 1881 года. Причем дочь Льва Николаевича писала портрет одновременно с Ильей Репиным (кар­тина «Сектант» находится сейчас в Третьяковской галерее) в доме Толстых в Хамовниках. Толстой, узнав о крестьянине-философе, сын которого попал в тюрьму за отказ нести военную службу по религиозным убежде­ниям, поехал к нему в деревню, где тот устраивал свою новозаветную христианскую общину (сютаевцы не признавали церковь, ее таинств, икон, святых и постов, собствен­ность и власть), и, по его словам, там нашел утешение. Позже Василий Сютаев посещал Толстого, когда семья жила в Хамовниках. Толстой любил разгова­ривать с ним (как и вообще с народными философами) и пере­писывался до кон­ца его дней. Он упоминал его в своих письмах, сочинениях, в частности в трактате «Так что же нам делать?», — главным образом заповедь Сютаева «всё в тебе» (крестьянин произносил «в табе»).

Рояль Беккера

Рояль петербургской марки «Беккер» был привезен в Ясную Поляну после 1902 года по настоянию композитора, пианиста и педагога Александра Голь­ден­вейзера, частого гостя усадьбы. Он сам же его и выбирал. Толстой был музыкален и даже еще до всех своих больших произведений сочинил, напри­мер, Вальс фа мажор. В доме постоянно устраивались музыкальные вечера с участием Гольденвейзера и Танеева; любимым же композитором писателя был Шопен.

Рояль этот и сейчас действует, и на нем играют во время летних яснополянских концертов.

Карандаш с фонариком

Несмотря на то что в целом Лев Николаевич был противником цивилизаци­онного прогресса, он был любопытен и всегда пробовал технические новинки своего времени: фонограф, печатную машинку, фотоаппарат и вот этот карандаш с фона­риком, подаренный Льву Николаевичу Софьей Александро­в­ной Стахович, близкой знакомой семьи Толстых, в 1909 году. Фонарик рабо­тает на батарейках, которые вовсю уже в то время производились.

Интересно, что, когда Лев Николаевич ушел перед смертью из дома, с ним был электри­ческий фонарик. У Софьи Андреевны тоже был свой.

Селфи Толстого

В 1859 году Лев Толстой открыл школу для крестьянских детей в Ясной Поляне, а в 1860 году поехал в путешествие «по школам Европы», чтобы познакомиться с европейским педагогическим опытом и купить самые современные учебные наглядные пособия. Очевидно, тогда в Германии он и приобрел фотоаппарат — он использовался в школе, — и, видимо, именно с его помощью сделан этот снимок. Писатель заинтересовался фотографией и в том числе снял авто­портрет. Надпись «Сам себя снял» сделала уже спустя какое-то время Софья Андреевна.