Расшифровка Физики как самые свободные люди в СССР

Как закрытые города стали внутренним Западом и куда смотрела партия

Автор Роман Хандожко

Пожалуй, физик-ядерщик Андрей Сахаров — одна из самых сложных фигур в советской истории. Его имя тесно связано как с вели­чайшим триумфом советского режима, так и с его крахом. 

В 1953 году Советский Союз впервые в мире испытал оружие, основанное на принципе термоядерной реакции, — так называемую бомбу РДС‑6с. За свои заслуги Сахаров был произведен в академики, получил Ленинскую премию и трижды стал Героем Социалистического Труда. 

А через 36 лет уже речь Сахарова на I Съезде народных депутатов СССР произ­вела эффект разорвавшейся бомбы. Академик предложил принять декрет «О власти», отменяющий 6‑ю статью Конституции СССР о руководящей и направляющей роли партии. Тогда, в июне 1989 года, мало кто верил, что такое развитие событий возможно. Однако уже через два с половиной года и СССР, и его коммунистическая партия перестали существовать.

Между этими событиями — испыта­нием водородной бомбы и перестроеч­ным съездом — Сахаров прошел впечатляющий путь от обласканного властью секретного физика до главного диссидента страны, а затем — до лидера массо­вого демократического движения периода перестройки, морального ориентира советской либеральной интеллигенции. Александр Солжени­цын в книге «Бо­дался теленок с дубом» писал: «…чудом и было в советском госу­дарстве появле­ние Андрея Дмитриевича Сахарова — в сонмище подкупной, продажной, беспринципной технической интеллигенции».

Но сам Сахаров в своих воспоминаниях полемизирует с Солженицыным и пишет о том, что именно сообщество ядерщиков повлияло на формирование его демократических взглядов, сформировало его политическую позицию и готов­ность оппонировать власти. В сегодняшней лекции мы попробуем посмотреть, каким образом атомный проект, его полити­ческая динамика, его социальные обстоятельства, а также трансформация самого сообщества физиков повлияли на появление таких фигур, как Сахаров. 

Советская физика, как и другие науки, находилась в сложных отношениях с властью. В течение сталинского периода, как и многие другие ученые, физи­ки неоднократно подвергались преследованиям и становились фигурантами политических процессов. Во многом это было связано с тем особым положе­нием, которое занимало это сообщество в советской Академии наук. Именно физики неоднократно проходили международные стажи­ровки, раньше других и наиболее последовательно устанавливали связи с зарубежными коллегами и даже приглашали их на родину для работы в собственных научных институтах.

Так, например, один из самых громких процессов против советских физиков, дело УФТИ 1937–1938 годов, во многом было связано с тем, что директор Украин­ского физико-технического института Лейпунский пригласил на работу в харьковский институт немецких ученых. В этот период такие контакты легко могли перерасти в обвинения в связях с зарубежными разведками, вредитель­стве и других прегрешениях. Сам Лейпунский два месяца провел в тюрьме, но смог избежать расстрела, однако по данным этих дел в общей сложности было расстреляно пять сотрудников УФТИ. 

После эпохи Большого террора получила развитие система шарашек — инсти­тутов тюремного типа, в которых работали науч­ные сотрудники, ставшие узниками ГУЛАГа. Однако данную конфигурацию отношений власти и физики серьезным образом изме­нил стартовавший в конце войны атомный проект. После того как американцы испы­тали свою атомную бомбу  Американская правительственная программа по созданию атомного оружия «Манхэттен­ский проект» запустилась в 1942 году под руко­водством физика Роберта Оппен­геймера и генерала Лесли Гровса. Испытание первой в мире атомной бомбы провели 16 июля 1945 года в Нью-Мексико., возникла неотлож­ная задача ответного создания ядерного оружия в СССР, и для решения этой задачи были мобилизованы многочисленные ученые, прежде работавшие скорее в теорети­ческих областях физики. 

Атомный проект принес сразу несколько изменений в организацию физиче­ской науки в СССР. Во-первых, из институтов-шарашек возникла практика создания закрытых исследо­вательских городов, закрытых научных центров, в которых ученые работали за колючей проволокой и были изолированы от внешнего мира. Сперва эта модель была опробована на немец­ких ученых, захваченных в Германии и вывезенных в СССР. Но затем и советские сотруд­ники работали в похожих научных городах, таких как Арзамас‑16, Лабора­тория «В», то есть будущий Обнинск, и другие научные центры. 

Вторым эффектом старта государ­ственного атомного проекта оказалось появление в среде самих ученых-физиков прослойки организаторов науки, тесно взаимодействую­щих с партийной и государственной элитой. Такие физики, как Игорь Курчатов, Игорь Тамм, Николай Семенов, Юлий Харитон, оказались вхожи непосред­ственно в круги партийной и министер­ской элиты СССР и в том числе смогли добиваться выделения масштабных ресурсов на свои проекты. 

Третьим моментом, благодаря кото­рому положение физического сообщества резко поменялось уже в 1950-е годы, стало созда­ние массовой прослойки физиков, которые были необходимы для решения насущных задач атомного проекта. Из классиче­ских учебных заведений, таких как Московский государ­ственный университет, выделились коллективы нового типа, например Москов­ский физико-технический институт, основная задача которых была в массовой подготовке специалистов-физиков для атомного проекта.

В послевоенный период, так же как и до вой­ны, советская наука испыты­вала серьезный прессинг со стороны государства. В частно­сти, 1949 год — это год разгрома генетики в СССР, в результате которого прогрессивная и ориентиро­ванная на Запад область биоло­гии была объявлена буржуазной лженаукой и ее развитие было серьезно заторможено. Аналогичные процессы готовились и в физике. Готовился политический процесс против так называемых физиков-идеалистов, ориенти­рованных на новейшие теории физических наук, таких как теория относитель­ности Эйнштейна. Им противо­стояли физики-материа­листы, которые пыта­лись говорить от имени подлинно марксистской науки. Однако в том самом 1949-м, когда планировалось разгромное заседание, Советский Союз успешно испытал атомную бомбу. Как пишут историки Визгин и Кессених, чтобы противостоять нападкам, физикам пришлось применить ядерное оружие. 

Сообщество физиков начало претендовать на нечто большее, чем обслужи­вание государства или реализация пусть необходи­мых и важных для обороны страны, но спу­щенных сверху проектов. С конца 1940-х — начала 1950-х годов можно заметить, как нарастает интерес физического сообщества и отдельных его представителей к полити­ческим вопросам, к вопросам о развитии страны, о применении тех научных разра­боток, которыми они занимались. Создание смертоносного оружия не могло не ставить перед ними вопроса о том, кто и когда может применить атомную и водородную бомбы. Рассуждения о гло­бальных вопросах выживания человечества стали неотъемле­мой частью внутреннего общения и разнообразных письменных размышлений советских ученых этого периода. 

Помимо этих вопросов, важным оказалось институциональное оформление атомного проекта и возможность общения в узком кругу без контактов с широ­кими массами населения, а также без необходимости давать отчет об этих разговорах перед партийным начальством. Система закрытых научных поселе­ний отчасти была создана именно с целью изолировать ученых от широкой массы населения и дать им возможность заниматься собственными разработ­ками в оранжерейных условиях. 

В какой-то степени власть закрывала глаза на те разговоры, которые велись в научных лабораториях и дружеских компаниях научных институтов. Так, коллега Андрея Сахарова Виктор Адамский, работавший вместе с ним в Арза­масе‑16, вспоминает, что тогда, в начале 1950-х годов, у них существо­вал своеобразный политический клуб. Он же передает слова одного министер­ского чиновника, которому «приходилось не раз объяснять в соот­вет­ствующем отделе ЦК, что физики-ядерщики — люди особые, с точки зрения обычных советских людей — чудаки, что им нельзя запрещать говорить то, что они думают, пусть даже самую несусветную чушь, иначе они разучатся думать и разбираться в научных вопросах».

Прежде всего это касается физиков-теоретиков, которые благодаря специфике своей профессиональной социализации с готовностью включались в обсужде­ние самых разных вопросов науки и общества. Дело в том, что в этот период теоретическая физика развивалась и строилась на согласовании и совместном приложении коллективных усилий, когда в обсуждении различных вопросов группой ученых все сообще­ство вместе приходит к истине и к ответу на науч­ные вопросы, которые перед ними стояли. По словам одного из мемуаристов и ученых Обнинска, физики-теоретики оказались той группой, из которой шла вся «зараза» и с которой и начал разбираться КГБ в конце 1960-х годов. 

Другим аспектом, характерным для этой группы, стало то, что они не нужда­лись в масштабном дорогостоящем экспериментальном оборудовании. Они могли работать автономно даже в случае, когда теряли свои официальные позиции в научных учреждениях или переходили из одних институтов в другие.

Такая социальная и политическая изоляция, наиболее характерная для периода ранних 1950-х, повлияла на дальнейшее развитие научных поселений в Совет­ском Союзе. Напри­мер, Обнинск, выросший из Лаборато­рии «В» и ставший городом, объединя­ющим более дюжины различных институтов, в период оттепели переживает взрыв разного рода низовых социальных инициатив. В Обнинске все также началось с круга друзей-едино­мышленников, работав­ших в теорети­ческом отделе местного Физико-энергетического института. Лидером этого круга стал Валентин Турчин, закончивший в 1953 году Московский государственный университет. 

Турчин имел широкие интересы в обла­сти философии, политики, литературы и распространял в узком кругу единомышленников эссе и фантастиче­ские рассказы, где писал о своем видении будущего социализма, предлагая комби­нировать его с новыми идеями кибернетики. В дальнейшем он предлагал привести общество к некоему подобию единой души, в которой отдельные сознания сливаются в некое надиндивидуальное сверхсущество при помощи современ­ных достижений техники и биологи­ческих наук. Это довольно сильно отличалось от традиционного видения будущего социализма, однако внутри группы сотрудников теоретического отдела эти взгляды циркулировали беспрепятственно.

В дальнейшем на базе этого клуба в Обнинске возникли более широкие инициативы, например Дом ученых. Дом ученых объединил интеллигенцию разных институтов в их стремлении ознакомиться с новейшими философ­скими концепциями и произведениями литературы, лично общаться и диску­тировать с кумирами тогдашней интеллигенции. В Обнинск приглаша­лись известные историки, такие как Некрич, писатели Тендряков, Каверин и буду­щие диссиденты, например Петр Якир. Вся эта активность проходила под эгидой местных комитета КПСС и комитета комсомола, в которые в основном тоже входили сами физики.

Другой яркой инициативой обнинской интеллигенции оказалась игра КВН. Команда Обнинска выступила против команды Дубны на Центральном телевидении и в некоторых номерах довольно саркастично высмеивала существующие политические порядки. Аналогичные процессы в этот период проходили и в других научных центрах СССР, например в новосибирском Академгородке или подмосковном Пущине. 

Кроме Обнинска, один из наиболее интересных случаев представляла Дубна, расположенная в 100 километ­рах к северу от Москвы. В сообществе Дубны решающим оказался тот факт, что город создавался прежде всего как между­народный научный центр — по следам созданного в 1954 году в Женеве Европейского центра атомных исследований, ЦЕРН. В этом научном городе советское руководство решило организовать научный центр для сотрудников институтов стран восточного блока, которые работали бок о бок с советскими учеными. Помимо гостей из братских стран, в Дубне на длительных стажиров­ках работали сотрудники ЦЕРН и разнооб­разных институтов Европы, что приво­дило не только к обмену научными идеями, но и к взаимопро­ник­нове­нию идеологии. 

Эти явления, происходившие в научных городах Советского Союза, наклады­вались на общую атмосферу эпохи оттепели с ее оживлением социалисти­че­ских идеалов времен революции и попытками Хрущева актуализировать социа­листический проект и вдохнуть новую жизнь в идеалы коммунисти­ческого строительства. Однако в какой-то момент эмансипация интеллигенции вышла из-под контроля. 

Еще с конца 1940-х годов, когда атомный проект только запускался, партийная власть на секретных объектах, как правило, была слабой. Это было связано с тем, что они подчинялись напрямую Первому главному управлению при Со­вете министров СССР, а затем политуправ­лению Министерства среднего маши­ностроения. Таким образом, они были исключены из традиционной партий­ной иерархии. В условиях, когда в этих партийных организациях в основном рабо­тали сами ученые, а партийные деятели извне туда не допуска­лись по причи­нам секретности, оказывалось, что эти организации во многом варились в собственном соку. 

Эта же ситуация сохранялась в 1950-е годы и в первой половине 1960-х годов. Таким образом, изнутри этих сообществ просто некому было воспрепятство­вать идеологически сомнительным инициативам вроде Дома ученых в Обнинске. 

Во второй половине 1960-х годов, после смещения Хрущева и начала консерва­тивного поворота в стране, эта вольница стала постепенно сворачи­ваться. Решающим стал 1967 год, когда по инициативе Андропова было создано Пятое управление КГБ по борьбе с идеологическими диверсиями, которое взяло в обработку отдельные научные группы в разных исследова­тельских центрах. Окончательно этот процесс стал очевиден в 1968 году, после ввода танков в Прагу и начала активного преследования за инако­мыслие в стране. 

Из числа групп атомной интеллигенции пострадали и обнинцы, в среде которых были выявлены сети распространения самиздата — нелегальной в тот период литературы, циркулировавшей в кругу друзей. В результате значитель­ное число сотрудников теоретического отдела института потеряло свою работу. Пострадали и сотрудники других научных учреждений, и в какой-то степени с такой свободой и вольницей было покончено. 

Несколько иначе развивалась история Дубны, где контакты с Западом только интенсифицировались в 1960–70-е го­ды. Сама Дубна в глазах советской интеллигенции получила ореол внутрен­него Запада: именно через физиков в Советский Союз поступали многие произведения западной куль­туры. Так, по свидетельству партийных организаций, в Доме культуры Дубны неодно­кратно устраивались вечеринки с западными танцами, а физики с Запада, приезжавшие на конференции и стажировки, часто привозили с собой недо­ступную в Советском Союзе зарубежную литературу, которую они охотно обменивали на советские альбомы по искусству. 

Надо отметить, что даже представители московской интеллигенции неодно­кратно и регулярно выезжали в Дубну, чтобы посмотреть те или иные фильмы, которые невозможно было увидеть в открытом показе в Москве, или побы­вать на концертах полуопальных бардов, выступления которых в Москве, например, были невозможны. В Дубне, например, неоднократно выступали Галич, Высоц­кий, давал спектакли Театр на Таганке и свою благодарную аудиторию нахо­дили другие кумиры шестидесятнической интеллигенции. 

Тем не менее открытого диссидентства власть не допускала. Эта ситуация изменилась в 1970-е годы. Тот факт, что ученые Дубны находились в контакте с западными коллегами, неоднократно выезжали за рубеж на длительные стажировки и на работу в совместных проектах, сказался и на политическом климате в городе, на том, какие именно ценности, образ жизни и политические ориентиры разделяло это сообщество. 

Одним из самых громких примеров, когда физики в Дубне противодей­ствовали официальной власти, оказался случай Поликанова. Сергей Поликанов был лауреатом Ленинской премии, членом КПСС, членкором Академии наук СССР. Еще в 1960-е годы он полто­ра года проработал в Институте Нильса Бора в Дании и в своей книге воспоми­наний пишет о том, что это время оказалось роковым: полтора года он жил без скучных партсобраний, комиссий и засе­да­ний партийного комитета. Уже в 1970-е годы он ини­ции­ровал проект с ЦЕРН, где должен был работать, но партийное начальство не разрешило ему выехать за рубеж со своей семьей. 

С 1974 года он начал бороться за свое право свободно покидать Советский Союз, возвращаться обратно и брать с собой своих жену и детей. Эта борьба привела его к контактам с диссидент­ским движением, к тому, что он в ко­неч­­ном счете добился окончательного выезда на Запад в 1978 году через мобили­зацию своих коллег за рубежом. Чуть раньше, в 1977-м, эмигрировал Владимир Турчин из Обнинска, который к этому времени уже работал в Москве и был активным членом диссидентского движения. Физик-теоретик был первым лидером «Между­народной амни­стии» — правозащит­ной организации, занимающейся защитой прав человека по всему миру. В конечном счете он потерял работу и жил за счет помощи друзей, а власть постепенно подталкивала его к идее выезда за рубеж. 

Однако случаи Поликанова, Сахарова и Турчина показывают, что даже в условиях открытого противостояния с властью в 1970-е годы им удавалось избежать серьезных последствий своей общественной активности, например тюремного заключения. В конечном счете Поликанов и Турчин беспрепят­ственно выехали на Запад. Одной из причин такой ситуации стала как раз их занятость в атомном проекте, их связи с коллегами, которые добились высоких организационных постов в советской науке, и контакты с западными учеными. Когда Турчин пытался эмигрировать, ему тоже удалось мобили­зовать группы поддерж­ки в западных институтах, которые требовали его беспрепят­ственного выезда на Запад. 

Безусловно, в советский период политическое лицо атомной интеллигенции далеко не исчерпыва­ется случаями открытого диссидентства или альтерна­тивных общественных проектов, не связанных с властью. В отношении лидеров атомного проекта партийное руководство использовало стратегию приручения, обеспечивало им как материальные привилегии, так и определенную свободу самовыраже­ния в расчете на то, что в ответ на эти уступки ведущие ученые-атомщики будут лояльны советской власти. Во многом это было так, и множе­ство советских ученых вступили в этот альянс и согласились занять руководя­щие посты в советской Академии и фактически войти в политическую элиту СССР. 

А массовые слои научной интелли­генции в этот период далеко не были поголовно оппозиционными. Значительное число сотрудников атомного проекта вовсе не были вовлечены во все параллельные культуры. Многие из них были вполне лояльны системе. Кто-то был больше озабочен собствен­ным карьерным продвижением, чем проектами общественных преобразований или ценностями свободы и гуманизма. На начальных этапах большинство склонялось к тому, что государствен­ные задачи, которые ставила перед ними власть, безусловно, оправданны и разработка атомного оружия несет важней­ший политический смысл в защите страны и обеспечении мира во всем мире. Многие же ставили во главу угла развитие научного знания на благо страны и мира и в принципе не вдавались в социальные и полити­ческие основания советского проекта. 

Вместе с тем те небольшие круги инако­мыслящих 1960–70-х годов и локаль­ные сообщества научных городов оказали вполне видимое воздействие на ход советской истории, особенно на последнем ее рубеже. Как показывает физик и профессор антропологии Калифорнийского университета Алексей Юрчак, научные институты в 1970-е годы стали ярким примером так называемых зон вненаходимости — мест, в которых за фасадом легитимной профессио­нальной деятельности и под прикры­тием формальных партийных ритуалов происхо­дили процессы эмансипации советского субъекта. 

Решающий эффект эти процессы произвели уже в период горбачевской пере­стройки. Согласно анализу социо­лога Кароль Сигман, именно предста­вители научно-технической интелли­генции, прежде лояльные режиму и делавшие конвен­циональные карьеры в науке, составили ядро массового демокра­тиче­ского движения, которое вышло на политическую сцену в судьбоносном 1989 году и на чьих плечах стоял в это время академик Сахаров.