Расшифровка Как русские писатели XIX века относились к железной дороге

Содержание пятой лекции из курса «Как железные дороги изменили русскую жизнь»­

Автор Михаил Макеев

На строительство первой российской железной дороги русская литература откликнулась, в общем, сердечно и, можно сказать, даже восторженно и с бо­ль­шим энтузиазмом. Великий русский критик Белинский писал в статье «Пе­тер­бургская литература»: «Великое дело — железная дорога: широкий путь для цивилизации, просвещения и образованности». Достоевский вспоминал слова уже тяжело больного критика: «Я сюда часто захожу взглянуть, как идет постройка [вокзала Николаевской железной дороги]. Хоть тем сердце отведу, что постою и посмотрю на работу. Наконец-то и у нас будет хоть одна желез­ная дорога. Вы не поверите, как эта мысль облегчает мне иногда сердце». Строительство получило восторженный отклик не только от за­­падника Белин­ского, но и со стороны его противников-славянофилов. Вот отрывок из оды Степана Шевырёва «Железная дорога» (1842): 

Думой сильного владыки —
Волей рока самого  В другом варианте — «волей Бога самого».
Совершайся, труд великий,
Света знаний торжество!
Лягте, горы! Встаньте, бездны!
Покоряйся нам, земля!
И катися, путь железный,
От Невы и до Кремля.

Корней Чуковский будет ехидно удивляться чрезмерности пиитического жара, охватившего поэта-славянофила: «Какие же горы и бездны на станции Любань или Чудово?» Однако гиперболы Шевырёва вполне соответствовали тому поч­ти восторгу, тем огромным надеждам, которые в целом возлагались на это со­бы­тие. От железной дороги, в которой видели и символ, и прямое воплощение прогресса, ждали огромных достижений, верили в то, что она наконец-то разо­бьет российскую косность, привнесет свет цивилизации в нашу страну, соеди­нит не только Москву и Петербург, но и столицу и провинцию (а в конечном счете Россию и Европу) и наконец-то сделает Россию частью мировой цивили­зации.

Оправдались ли эти надежды? Нужно признать, что достаточно быстро русская литература, можно сказать, сменила милость на гнев в отношении железной дороги и постепенно стали преобладать, в общем, негативные и мрачные кон­нотации. Прежде всего это касается той части русской литературы, которая в 1850–60-е годы своим призванием ощутила помощь, сочувствие слабым, униженным, бедным. Естественно, таким поэтом был Некра­сов, который в своей знаменитой «Железной дороге» показал железную дорогу именно в этом ракурсе. Лирический герой едет по железной дороге и пишет:

Прямо дороженька: насыпи узкие,
Столбики, рельсы, мосты.
А по бокам-то всё косточки русские…
Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

Таким образом, Некрасов как бы переопределил железную дорогу и переопре­де­лил ее место в России и в русской жизни. И другая часть прогрессивной литературы, которая ставила несколько другую задачу, а именно критику вер­хов, разоблачение богатых, сильных мира сего, тоже использовала железную дорогу как материал для своих обличений, благо она такой материал, ко­нечно, давала. Величайший русский сатирик Салтыков-Щедрин тоже не раз обращался к же­лезным дорогам. Таким примером может служить знаме­нитое сатириче­ское обозрение «Дневник провинциала в Петер­бурге», где этим новым пред­при­нимателям посвящено довольно много места.

Тем не менее, несмотря на то, что такая литература представляла очень нега­тивный образ железной дороги и ее строительства, все-таки названные писа­тели признавали, что железная дорога есть воплощение прогресса, и никогда не отрицали саму необходимость железных дорог и необходимость осущест­вления тех надежд, которые на них возлагал еще Белинский. И, в общем, вы­смеивали тех людей, которые видели в железной дороге какое-то зло, путь в бездну, видели в воплощаемом ею прогрессе наступление царства Антихри­ста, дьявола и прочее. Хороший пример такого высмеивания мы видим в «Гро­зе» Островского, где Феклуша увидела в поезде — железного змея  У Островского — «огненного змия»., которого запрягают и называют его машиной. Ее собеседница Кабаниха зарекается когда-либо ездить по железной дороге, как ее ни назови. Тем не ме­нее такой взгляд — апокалиптический, очень мрачный — был представлен в русской ли­тературе вполне серьезно, и мы видим его в творчестве Достоевского: напри­мер, в романе «Идиот» один из второстепенных, но вполне зна­чимых героев, Лебедев, прямо уподобляет строительство железных дорог обра­зам, взятым из Апокалипсиса.­­

При этом надо сказать, что русская литература в XIX веке обсуждала железные дороги не только на такой высокой ноте. Шел и другой процесс, который мож­но было бы назвать процессом «одомашнивания» железной доро­ги; процесс, при котором железная дорога с ее частями, если можно так выра­зиться, аксес­суарами (вагоны, станции, вокзалы, купе, железно­до­рожное рас­писание), как бы переводится на человеческий уро­вень, начинает включаться в мир чело­веческой жизни, быта, в мир человече­ского чувства. В частности, эту тему начи­нает осваивать высокая лирика — не гражданская, как у Некрасова, а ин­тимная лирика, например стихотворе­ние Фета «На железной дороге» (надо сказать, что в русской литературе есть несколько стихотворений с названием «На железной до­роге»; это пре­вра­ти­лось почти в такой поджанр, притом что их, в общем, не так и много).

Чем интересна железная дорога для интим­ного лирика? Пространство вагона, пространство купе — достаточно новое для лирики. Это, с одной стороны, ин­тимное пространство (люди находятся рядом, герой и его возлюб­ленная, это как бы близость), но, с другой стороны, не такая уж и близость: это одно­вре­менно и публичность. Все-таки «лобзания и слезы» или «заря, заря!» в вагоне невозможны. Для лирика, для поэта природы эта тема дает возмож­ность по-новому видеть пейзаж: быстро движущийся поезд, проносящиеся мимо виды. В то время поезд был самым, конечно, быстрым средством пере­дви­же­ния, и по-другому, в новом ракурсе увидеть природу, конечно, для лирики очень интересно. Вот финальные строки стихотворения Фета:

И, серебром облиты лунным,
Деревья мимо нас летят,
Под нами с грохотом чугунным
Мосты мгновенные гремят.

И, как цветы волшебной сказки,
Полны сердечного огня,
Твои агатовые глазки
С улыбкой радости и ласки
Порою смотрят на меня.

Железная дорога осваивается и как новое место, где можно, например, расска­зать историю. Это новое место, где встречаются незнакомые люди, сведенные случайно, сведенные тем, что они просто купили билеты, они скоро расста­нутся; но это комфортное место, где можно рассказывать — не в ки­бит­ке, не в тройке, — это место, где можно рассказать длинную историю, там это будет естественно. И мы видим, например, «Крейцерову сонату» Толстого. Железная дорога становится элементом, важным сюжетообразующим моти­вом именно в семейном, любовном романе, таком как «Анна Каренина», где основ­ные вехи сюжета связаны с железной дорогой: встреча, самоубийство. Желез­ная дорога становится тем, что начи­нает любовную историю, начинает жизнь и что ее заканчивает. У Толстого, я думаю, особенно хорошо видно в сцене само­убийства Анны Карениной вот это человеческое измерение железной до­роги: не тот огромный масштаб, как у Некрасова, у Шевырёва, у Белинского.

«Быстрым, легким шагом спустившись по ступенькам, которые шли от водокачки к рельсам, она остановилась подле вплоть мимо ее про­ходящего поезда. Она смотрела на низ вагонов, на винты и цепи и на вы­сокие чугунные колеса медленно катившегося первого вагона и глазомером старалась определить середину между передними и зад­ними колесами и ту минуту, когда середина эта будет против нее».

Жутковатый вариант, но он очень хорошо показывает, как железная дорога стала чем-то таким, на что пристально смотрит обычный человек… Глядя на вагон, на проносящийся поезд, он думает о своей жизни, о том, как ее за­кончить, а не о судьбе России, не о замученных крестьянах и прочем. Это просто, если хотите, приспособление, и человек прикидывает, как его сейчас лучше использовать, пусть и в та­кой ужасной ситуации.

В конечном счете я думаю, что этот процесс «одомашнивания» железной дороги, процесс включения ее в человеческую жизнь, отношение к ней как к чему-то обыденному и привычному постепенно и взяло верх. И XIX век завер­шается, конечно, чеховскими железными дорогами и чеховскими ваго­нами, путеше­ствиями, в которых люди, садясь в поезд, остаются сами собой; у Чехова они остаются чаще всего теми же заурядными совершенно обыва­те­лями, мел­кими людьми, обычными, и сходят с вагона они, ничего не получая: никакого особенного опыта, никакого потрясения, никаких судьбоносных раз­мышлений. Дорога превращается просто в обыденность, в часть изменившего­ся мира, изме­нившегося вокруг человека, изменившегося незаметно для чело­века, но не изме­нив­шего совершенно самого человека.

В этом смысле прекрасен, конечно, рассказ Чехова «Жалобная книга»:

«„Подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа. И. Ярмонкин“.
     „Кто писал не знаю, а я дурак читаю“.
     „Оставил память начальник стола претензий Коловроев“.
     „Приношу начальству мою жалобу на Кондуктора Кучкина за его грубости в отношении моей жене. Жена моя вовсе не шумела, а напро­тив старалась чтоб всё было тихо. А также и насчет жандарма Клятвина который меня Грубо за плечо взял. Жительство имею в имении Андрея Ивановича Ищеева который знает мое пове­дение. Конторщик Само­лучшев“.
     <…>
     „В ожидании отхода поезда обозре­вал физиогномию начальника станции и остался ею весьма недоволен. Объяв­ляю о сем по линии. Неунывающий дачник“».