Расшифровка Лев Толстой и история

Может показаться странным, что автор самого знаменитого в истории челове­чества исторического романа не любил историю. Он всю жизнь отрицательно относился и к истории как к науке, находя ее ненужной и бессмысленной, и про­сто к истории как к прошлому, в котором видел непрекращающееся тор­жество зла, жестокости и насилия. Его внутренней задачей всегда было осво­бодиться от истории, выйти в сферу, где можно жить в настоящем. Толсто­го интересовало настоящее, текущий момент. Его главной моральной макси­мой в конце жизни было «Делай что должно, и будь что будет», то есть не ду­май ни о прошлом, ни о будущем, освободись от давления, которое имеют над то­бой память о прошлом и ожидание. В поздние годы жизни он с огромным удо­влетворением отмечал в дневнике ослабление памяти. Он переставал пом­нить собственную жизнь, и это его бесконечно радовало. Тяжесть прошлого пере­ставала над ним висеть, он чувствовал себя освобожденным, он восприни­мал уход памяти о прошлом (в данном случае — о личном прошлом) как осво­бож­де­ние от тяжкой ноши. Он писал:

«Как же не радоваться потере памяти? Все, что я в прошедшем вырабо­тал (хотя бы моя внутренняя работа в писаниях), всем этим я живу, поль­зуюсь, но самую работу — не помню. Удивительно. А между тем думаю, что эта радостная перемена у всех стариков: жизнь вся сосредо­тачивается в настоящем. Как хорошо!»

И это же был идеал жизни человека в истории — человечество, которое не пом­нит о том бесконечном зле, которое оно само над собой совершило, забыло его и не может думать о возмездии.

При таком отношении к прошлому чрезвычайно интересно, каким образом и как Толстой оказался на территории исторической прозы. Кроме «Войны и ми­ра» у него было еще несколько исторических замыслов, которые остались незавершенными и нереализованными. Первые отрицательные отзывы об ис­то­рии как науке появляются у него уже с университетских лет, в Казан­ском университете, который он, как известно, не окончил. Толстой всегда там бле­стяще успевал в языках, а история ему не давалась. И его дневники фикси­руют непонимание, зачем его заставляют сдавать эти странные дисциплины: у него не получалось, он не мог запомнить цифры и даты и тому подобное.

И при своем этом в общем глубоко негативном отношении к истории он начи­нает с рассказа о себе, с «Детства», с рассказа о собственном прошлом. Толстой описывает детство глазами ребенка. Это далеко не первое в истории мировой литературы произведение о детстве и воспоминание о детстве, но первая или одна из первых попыток реконструировать взгляд ребенка, писать из настоя­щего, когда взрослый человек описывает то, как он ребенком воспринимал свою жизнь. Это ход блистательный и неожиданный для того времени и с ху­до­же­ственной точки зрения, и исходя из задачи, которую ставил перед собой Толстой. Но целью было описать идиллическое прошлое, а мир, который он опи­сывал, был основан на крепостном праве, и взрослый человек не мог не осознавать ужаса, зла и насилия, лежащего в основе той идиллической кар­тины, которую он воссоздает. Толстой создает образ мальчика, не видящего этого зла в силу своего возраста и способного воспринимать окружающий мир как идиллию. Автобиографичность «Детства» не стоит воспринимать слишком буквально: детство Толстого менее всего было идиллическим; оно было, види­мо, довольно ужасным, и характерно, что смерть матери, главное определяю­щее событие его детства, сдвинута с двух лет на одиннадцать. То есть в «Дет­стве» мать еще жива; главная катастрофа, утрата еще не пережиты. Толстой ребенком потерял сначала мать, а потом отца. Но то, с чем он входит в литера­туру, — это реконструкция опыта мгновенного переживания настоящего. Так же строятся «Севастопольские рассказы», потрясшие читателей и принес­шие Толстому славу самого знаменитого русского писателя. Это репортаж о чем-то происходящем прямо на глазах автора.

И Толстой медленно нащупывает пути к своему главному историческому рома­ну тоже из прямого журналистского репортажа. Как известно, «Война и мир» начинается с декабристов: первый подход к «Войне и миру» — это история ссыльных декабристов. То есть декабристы были амнистированы в 1856 году, и в 1856-м Толстой, как он утверждал, начинает писать этот роман — мы знаем, что сохранившиеся главы написаны в 1860 году, но первые подступы к этой теме он, вероятно, делал и раньше. Это еще живой исторический опыт, острая, немедленная, сегодняшняя рефлексия над людьми, его пережившими. Дека­бри­сты интересовали Толстого всегда. Описывая вернувшегося декабриста, он, по позднейшему признанию, принял решение сказать об опыте его ошибок и заблуждений, то есть о 1825 годе, о главном и решающем событии жизни ге­роя и русской истории первой половины XIX века. Начав говорить о 1825 годе, он должен был углубиться в корень этих событий — показать, откуда взялись люди 1825 года. А от описания побед русского оружия в 1812 году он ушел к 1805 году — к первым поражениям, из которых вырос 1812 год. То есть Тол­стой отодвигался, уходил от настоящего вглубь и вглубь, и так роман из совре­мен­ного стал историческим.

В то же время — и это очень существенно — по-настоящему историческим для самого автора роман не стал. Толстой говорил о своей книге как о произ­веде­нии, действие в котором должно было развиваться вплоть до эпохи его созда­ния, то есть его интересовала длящаяся жизнь. Он пытался воссоздать не отда­лен­ные исторические события, а сам ход времени. Первая часть романа была опубликована в журнале «Русский вестник» под заглавием «1805 год». Это, по-видимому, первое в истории мировой литературы произведение, в ко­тором хронологический маркер, номер года, вынесен в заглавие. (Роман Гюго «Девя­но­сто третий год» начал публиковаться девять лет спустя.) Но важно даже не это, а то, что название, обозначенное цифрой года, века, определением эпо­хи, обычно указывает на специфику исторического периода, который будет описываться. Это не сегодняшнее время, это 1793 год, золотой век, эпоха Воз­ро­ж­дения, то, что прошло и кончилось. Толстовский нарратив, толстовское повествование было устроено таким образом, что читателю с самого первого момента было известно, что оно пойдет дальше и название будет меняться. Центр, фокус переходил с изображения конкретного года на описание движе­ния времени как такового.

Как хорошо известно, Толстой набрасывал предисловия к «Войне и миру». В одном из них он сделал поразительное признание. «…Я знал, — пишет Тол­стой, — что никто никогда не скажет того, что я имел сказать. Не потому, что то, что я имел сказать, было очень важно для человечества, но потому, что изве­стные стороны жизни, ничтожные для других, только я один по особен­но­сти своего развития и характера… считал важным». И продолжал: «Я… боялся, что мое писанье не подойдет ни под какую форму…», а «необходимость описы­вать значительных лиц 12-го года заставит меня руководиться истори­ческими документами, а не истиной…» В этой поразительно интересной цитате стоит обратить внимание на два обстоятельства. Во-первых, рассуждение о том, что, может быть, то, что я хочу сказать, и не имеет большого значения, но, кроме меня, этого никто не скажет, — это стандартный зачин любого нон-фикшен-повествования: я говорю о том, что лично видел, о собственном опыте, инте­ресном именно своей уникальностью. Толстой приписывает уникальность лич­ного опыта художественному произведению. Это само по себе очень необыч­ный ход. Во вторых, отметим экстравагантное противопоставление: «не исто­ри­че­скими документами, а истиной». Откуда автор знает истину, если не из исторических документов? То есть оба эти парадоксальных риторических хода совершенно недвусмысленно указывают на то, что это прошлое, описы­вае­мое с 1805 по 1820 год, в котором происходит эпилог, доступно Толстому в живом переживании, это его личный индивидуальный опыт.

Толстой родился в 1828 году, через 16 лет после войны 1812 года, через 23 года после начала романа, через 8 лет после того, как происходит действие в эпило­ге. Между тем люди, которые читают «Войну и мир», все время говорят об эф­фекте погружения в историческую реальность. Какими художественными сред­­­ствами достигался этот эффект? Здесь есть несколько существенных мо­ментов, на которые я хотел бы обратить внимание, очень важных для отно­шения Толстого к истории вообще. Одно из этих обстоятельств — это превра­щение истории страны, национальной истории в семейную. Болконские и Вол­конские: переделывается одна буква — и мы получаем род Толстого со стороны матери. Фамилия Ростовы отличается от семейной чуть больше, но если мы по­­­роемся в черновиках, первоначально эти герои носили фамилию Толсто­вы, потом — Простовы, но фамилия Простов, вероятно, слишком напоминала моралистические комедии XVIII века, в результате буква «п» отпала — появи­лись Ростовы. Да, простой гусар Николай Ростов мало похож на либерального аристократа — отца Толстого, а образованная, светская и знавшая много языков Мария Николаевна Волконская — на набожную, погруженную в религиозную проблематику княжну Марью. Но дело в читательском ощущении того, что перед нами — семейная хроника.

Но линия Николая Ростова и княжны Марьи все-таки побочная в романе. Интереснее то, как достигается этот эффект на магистральной линии. Мы зна­ем, что оба знаменитых романа Толстого — и «Война и мир», и «Анна Карени­на» — построены на противопоставлении грубоватого, искреннего, очень доб­рого, некрасивого, закомплексованного, невротичного человека и идеального образа прекрасного аристократа. Это то, как Толстой видел себя, и его идеали­зированное представление о том, каким он должен был быть. Он дает два своих альтер эго, расщепляя его между героями. Это личная исто­рия автора, кото­рую он только проецирует в историческое прошлое. Каждый из персонажей и «Войны и мира», и «Анны Карениной» (и Вронский, и Левин, и князь Андрей, и Пьер) — это душевная история Толстого, и в обоих случаях это история со­пер­ничества за женщину, это история любви. И первоначально героиня влюб­ляется в аристократа, а потом находит свое подлинное «я», себя и свое будущее в любви к тому человеку, который является в данном случае проекцией биогра­фического Толстого.

То, что Левин — автобиографический персонаж и проекция личности Толстого, общеизвестно, но и про Пьера это можно говорить с такой же степенью опреде­ленности. И интересно, что, хотя действие романа происходит в начале XIX ве­ка, собственно говоря, вся история Наташи Ростовой — это описание in real time разнообразных любовных переживаний свояченицы Толстого Татьяны Андреевны Берс, в замужестве Кузминской: ее история увлечения Анатолем Шостаком — Толстой даже не потрудился изменить его имя — и потом история ее романа с братом Толстого Сергеем. (Татьяна Берс умоляла Толстого не пи­сать об обстоятельствах ее личной жизни, говоря, что на ней никто не женится, если Толстой ее опишет, но на Льва Николаевича это не произвело ни малей­ше­го впечатления.) Причем роман был начат, когда многие описанные в нем события еще не произошли: Толстой описывал их «по мере поступления». По сви­детельству сына Толстого Ильи Львовича, Толстой был влюблен в свою свояченицу (платонически, конечно, но Софья Андреевна сильно ревновала мужа к сестре) и описывал историю их сложных отношений. История ста­но­вле­ния личности его и любимой героини, которая происходила прямо на гла­зах и в душе и воображении автора, выплескивалась на страницы исто­ри­че­ского романа. То есть время объединяется, прессуется, складывается, на­стоя­щее проеци­руется в прошлое, и они оказываются нераздельны. Это единый комп­лекс прямо переживаемого настоящего, поданный как реальность прошлого.

Есть и еще один, не менее значимый прием. В эпилоге «Войны и мира» мы име­ем дело с конвенциональным, совершенно обычным финалом исто­рического романа. Чем кончаются романы? Свадьбами. «Война и мир» кон­чается двумя свадьбами. Причем Толстой говорил, что свадьба — это неудач­ный финал для романа, потому что жизнь не кончается свадьбой, она продол­жается дальше. Тем не менее его роман кончается двумя свадьбами, и, как по­ложено в романическом эпилоге, мы видим, как герои живут счастливо. Во­преки тому, что написано в первой фразе «Анны Карениной», мы видим две счастливые семьи, которые счастливы совершенно по-разному. Но тем не ме­нее, наблюдая за счастьем Пьера и Наташи, мы точно знаем, что с ними будет дальше. Герои не владеют своим собственным будущим. Наташа говорит Пье­ру: мол, если бы он никогда не уезжал! Она не знает, что через короткое время ее мужа отправят в ссылку, ей придется ехать за ним и так далее. Но читатель это уже знает. История вроде бы остановилась, для героев ее нет, но изображе­ние этого семейного счастья исполнено глубочайшей иронии, заключенной в динамике времени. Наташа спрашивает мужа, зная, что главным человеком для него был Платон Каратаев: что бы тот сказал про то, чем Пьер сейчас зани­мается, про вступление в тайное общество? И Пьер говорит: «Нет, не одоб­рил бы… Что он одобрил бы — это нашу семейную жизнь». Но тем не менее он готов пожертвовать семейной жизнью ради политических химер и погубить свою семью, детей, которых он так любит, жену ради абстрактных неосуще­стви­мых идеалов.

Но разница между Пьером и Николаем… В их споре, как всегда, прав неинтел­лектуал Николай (Толстой не любил интеллектуалов, хотя сам им был), а не ин­тел­лектуал Пьер. Но Пьер оказывается человеком историческим: он вхо­дит в историю через 1825 год, он становится действующим лицом боль­шой истории. Толстой как бы одновременно пишет исторический роман о 1812 го­де (сегодня мы знаем о войне 1812 года и представляем ее по образу, созданному Толстым; он навязал нам свою модель 1812 года, причем не только русскому, но и мировому читателю), но, с другой стороны, речь идет об описа­нии его собственной семьи, его собственных переживаний на текущий момент. И именно этого сочетания не хватало другим важным историческим замыслам Толстого.

На что еще следует обратить внимание: при всей уникальности опыта Толстого он был человеком своего времени. Время, когда начинается роман о декабри­стах, — это 1860 год. В 1859 году выходят две самые главные книги XIX века — «Происхождение видов путем естественного отбора» Дарвина и «К критике по­ли­тической экономии» Маркса. С точки зрения авторов этих двух книг, исто­рия движима колоссальными безличными силами. История биологическая, эволюция человечества или история экономических формаций — это процесс, в котором отдельный человек не имеет значения и роли. Как начинаются обе эти книги? Я приведу короткие цитаты из предисловия к «Политической эко­номии» и из предисловия к «Происхождению видов». Что пишет Маркс? «Моим специальным предметом была юриспруденция, которую, однако, я изу­чал лишь как подчиненную дисциплину наряду с философией и историей. В 1842–1843 годах мне как редактору Rheinische Zeitung пришлось впервые высказываться о так называемых материальных интересах…», «Первая работа, которую я предпринял для разрешения обуревавших меня сомнений, был кри­тический разбор гегелевской философии права…», «Начатое мною в Париже изучение этой последней я продолжал в Брюсселе…», «Фридрих Энгельс, с ко­то­рым я со времени появления его гениальных набросков к критике экономи­ческих категорий… поддерживал постоянный письменный обмен мнениями, пришел другим путем к тому же результату, что и я; и когда весной 1845 года он также поселился в Брюсселе, мы решили сообща разработать наши взгля­ды…» — и так далее.

Рассказ о смене экономических формаций начинается с того, что автор себя вписывает в историю, это его личная история, становление его мировоззрения есть часть истории. Как начинается «Происхождение видов» Дарвина? «Путе­шествуя на корабле Ее Величества «Бигль» в качестве натуралиста, я был по­ражен некоторыми фактами в области распространения органических существ в Южной Америке и геологических отношений между прежними и современ­ными обитателями этого континента», «По возвращении домой я в 1837 году пришел к мысли, что, может быть, что-нибудь можно сделать для разрешения этого вопроса путем терпеливого собирания и обдумывания всякого рода фак­тов…», «…Этот набросок я расширил в 1844 году в общий очерк…» — и так далее.

То есть авторы рассказывают историю видов или историю экономических фор­маций, вписывая туда свою собственную личную историю — как они пришли к пониманию своих тем, что с ними при этом происходило и так далее. Так же и Толстой в историю 1812 года вписывает свою собственную историю, потому что история общества, экономической формации, биологического вида — это и есть история человека. Мы познаем историю, двигаясь от себя в глубь време­ни, из современного положения мы идем обратно, разматывая этот клубок. Это и есть толстовская философия истории — как она изложена в «Войне и мире». Отсюда у него и доступ к прошлому: через себя Толстой узнаёт, как было на са­мом деле. Не из исторических документов, которые он, конечно, изучал в выс­шей степени внимательно, но они лишь пособие, важное для точности деталей и так далее. А главное он узнаёт, разматывая обратно текущий момент. Так про­исходит восстановление прошлого.

Толстого чрезвычайно волновала проблема распадения русского народа на чуж­­дые друг другу европеизированное дворянство и крестьянскую массу. Он очень много об этом думал и, написав о проявлениях этого распадения в «Вой­не и мире», обращается к эпохе, когда это распадение происходит, — ко времени Петра I. Следующий его замысел — это роман о Петровской эпохе, когда начинается европеизация русской элиты, создающая непреодолимый раскол в обществе между образованным и необразованным сословиями. Через какое-то время он бросает этот замысел, он ему не дается.

Как написала Софья Андреевна Толстая свой сестре Татьяне Андреевне Кузмин­ской (она читала первые наброски), герои есть, они одеты, расставлены, но не ды­­шат. Она сказала: ну, может, еще задышат. Софья Андреевна хорошо раз­биралась в том, что пишет ее муж. Она чувствовала: не хватало дыхания. Толстой там тоже хотел вписать свою семью, только по отцовской линии: граф Толстой получил графство от Петра I и так далее, он должен был действовать в романе. Но первый кризис работы над романом был связан с тем, что Толстой так и не смог вообразить себя в этой эпохе. Ему трудно было Петровскую эпоху представить как свое собственное личное прошлое. Ему трудно было вжиться в переживания людей того времени. У него хватало художественного воображе­ния, но он не видел себя живущим среди людей того времени так, как он видел себя среди героев «Войны и мира». Другой замысел был — вывести, показать встречу ссыльных декабристов и крестьян в Сибири; вывести, так сказать, ге­роев и персонажей из истории в географию, но он тоже к этому времени поте­рял интерес к жизни высшего сословия.

Интересно, что, напряженно обдумывая два исторических романа, Толстой начинает писать и углубляется в роман, действие которого опять происходит прямо сейчас, в текущем времени. В 1873 году он начинает работу над «Анной Карениной», действие которой начинается в 1872 году. Писание идет медленно, и по ходу работы Толстой опять реагирует на события, происходящие на его гла­зах: гастроли иностранных театров, придворные интриги — и главное, ко­нечно, начало Русско-турецкой войны, которое определяет судьбы героев. В кон­­­це романа Вронский уезжает на войну, но она еще не началась, когда ро­ман был начат. То есть, развиваясь и двигаясь, роман всасывает текущую боль­шую историю в себя, меняясь под ее воздействием. Толстой работает в этом же диапазоне переключения режимов между любовным романом, исто­рией адюль­­тера, историей семьи и журналистской реакцией на текущие исто­риче­ские события. Застывая, они становятся историей; репортаж превращается в роман.

Уже после духовного кризиса Толстого конца 1870-х годов у него окончательно вызревает уже ранее сформировавшееся представление о том, что история как таковая есть только документация зла и насилия, которое одни люди творят над другими. В 1870 году, еще между «Войной и миром» и «Анной Карениной», он читает, в частности, для своего романа о Петре историю допетровской Рос­сии как ее описывал Сергей Михайлович Соловьев, великий русский историк. И Толстой пишет:

«Кроме того, читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли (толь­ко об этом и речь в истории), невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли? А от этого вопроса к другому: кто производил то, что разоряли? Кто и как кормил хлебом весь этот народ? Кто делал пар­чи, сукна, платья, камки, в которых щеголяли цари и бояре? Кто ловил черных лисиц и соболей, которыми дарили послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, дво­ры, церкви, кто перевозил товары? Кто воспитывал и рожал этих людей единого корня? <…> Народ живет, и в числе отправлений народной жиз­ни есть необходимость людей разоряющих, грабящих, роскошествую­щих и куражащихся. И это правители несчастные, долженствующие отречься от всего человеческого».

Идея романа о Петре I на время преобразуется у Толстого в идею романа, кото­рый должен называться «Сто лет». Он хотел описать столетнюю историю Рос­сии от Петра I до Александра I на протяжении ста лет — то, что происходит в крестьянской избе, и то, что происходит во дворце. И параллельно он продол­жал обдумывать роман о декабристах в Сибири, что вместе с уже написанными «Войной и миром» и «Анной Карениной» складывалось в картину монумен­таль­­ной тетралогии, которая бы описывала всю историю России от петров­ско­го времени и до того момента, когда Толстой жил. Все царствования, два столетия русской истории. Тем не менее замысел «Ста лет» переживает кризис, потому что одно дело — писать национальную историю, а другое дело — писать исто­рию гангстерской шайки. К 1880-м годам Толстой приходит к выводу, что лю­бое правительство и любой правящий класс есть просто банда, а народ, люди, реально создающие эти ценности, живут вне истории, там реальной истории не происходит, там нечего рассказывать вот в таком сложном нарративе. И эта связь между дворцом и крестьянской избой рассыпается, не держится.

И Толстой постепенно на долгое время отходит от исторических замыслов. Последний его замысел такого рода — это замысел романа об Алек­сандре I «Посмертные записки старца Федора Кузьмича» (он возникает раньше, но Тол­стой к нему возвращается в 1905 году). Это легенда про то, как Александр I не умер в 1825 году, а бежал из дворца, стал жить в Сибири на заимке в каче­стве старца Федора Кузьмича. И Толстой, как вспоминал великий князь Нико­лай Михайлович, говорил, что его интересует душа Александра I — «ориги­наль­ная, сложная и двуличная, и если он действительно кончил свою жизнь от­шель­ником, то искупление, вероятно, было полное». Что здесь интересно: это исторический роман, но сутью этого романа является выход человека из исто­рии. Александр I отказывается, по Толстому, по замыслу романа, от соб­ствен­ной историчности. Он уходит жить в пространство, где истории нет. Его жизнь старцем, где есть общение с Богом, и есть искупление за его грехи как им­­пера­тора. Потом, прочитав книгу Николая Михайловича об Александ­ре I, Толстой убедился, что это легенда, что этого не было. И первоначально он говорил, что «пускай исторически доказана невозможность соединения лич­ности Алек­сан­д­ра и Кузьмича, легенда остается во всей своей красоте и истин­ности. Я начал было писать на эту тему… но едва ли удосужусь про­дол­жать — некогда, надо укладываться к предстоящему переходу [к смерти]. А очень жалею. Преле­стный образ». Ну, отчасти было некогда, но отчасти, ви­димо, все-таки ему труд­но было заставить себя писать историческое произве­дение, когда он пере­стал верить в истинность того, что он описывает. Просто написать о легенде было трудно. А идея выхода из истории, преодоления исто­ричности, ухода в пространство, где истории нет, продолжала его волновать до последнего дня жизни.