Расшифровка Франция после войны: джаз, кафе и восстановление страны

Cодержание первой лекции из курса «Франция эпохи Сартра, Годара и Брижит Бардо»

Автор Мария Аннинская

Главной фигурой во Франции конца 1940-х, без сомнения, был генерал де Голль, который из «нелегала», самовольно обратившегося за помощью к англичанам и воззвавшего из Англии к французам 18 июня 1940 года (за что был, между прочим, заочно приговорен к расстрелу военным трибуна­лом), превратился в организатора Сопротивления, героя и спасителя Франции. Поэтому, когда сформировалось временное правительство, во главе его встал де Голль. Надо отметить, что, кроме освобождения Франции, он сделал еще одну важную вещь: в 1944-м генерал подписал указ, по которому женщины наконец-то получили право голоса (для сравнения: в России, если помните, это произошло в 1917 году, а в Финляндии так и вовсе в 1906-м). Впрочем, у главы французского государства быстро возникли разногласия с Национальной ассамблеей, и в 1946 году он гордо отстранился от дел, чтобы посвятить себя мемуарам. Заметим, что его отношение к Франции заслуживает особого вни­мания: в своих мемуарах он отзывается о ней как о «принцессе из сказки», «Ма­донне, сошедшей с фресок»; она предназначена для великой, исключитель­ной судьбы. А если что не так, то виновата не Франция, а французы. Кто из из­ве­стных нам государственных деятелей может отозваться о своей родине столь поэтично?

Однако двенадцать лет без де Голля (Четвертая республика длилась с 1946 по 1958 год) парламентарный строй и свары между несметными поли­тиче­скими партиями никакой стабильности не принесут, 23 правитель­ства будут по очереди вытаскивать страну из разрухи. И таки вытащат: эко­номика посте­пенно восстановится (во многом благодаря помощи привет­ствуе­мых в те годы иммигрантов), без работы никто сидеть не будет, цены на това­ры стабилизи­руются, рождаемость резко вырастет: это будет пресловутый «беби-бум», кото­рый в конце 1960-х приведет страну к новому кризису. Но до этого будет еще кризис 1958 года, когда страна замрет на грани граждан­ской войны. Вот тогда-то французы снова вспомнят про своего генерала.

Очень помог возрождению нормального быта и американский план Джорджа Маршалла  План Маршалла — американская программа помощи Европе для преодоления послед­ствий Второй мировой войны. В общей слож­ности США выделили 13 миллиардов долла­ров на восстановление европейской эконо­мики. Франция, в частно­сти, получила 2,5 мил­лиарда долларов., начавший действовать в 1948 году. Во Францию хлынула гумани­тар­ная помощь: консервы, виски, арахисовая паста, кеды, клетчатые рубашки, а также рок-н-ролл, джаз, «черные» романы и американский свободолюбивый менталитет. Молодежь — главным образом, разумеется, столичная, уже в 1940-е увлекавшаяся всем американским, — с радостью восприняла все эти недоступные ранее новшества и упоенно прожигала жизнь в барах и подвалах квартала Сен-Жермен-де-Пре. Если в XVII веке это были задворки столицы, на которых происходили дуэли персонажей Александра Дюма, то теперь это центр Парижа, Левый берег, где кипит интеллектуальная жизнь. Среди «про­жигателей жизни» был молодой писатель, трубач Борис Виан, который, кстати сказать, станет литературным кумиром молодежи в мае 1968 года. О Сен-Жермен-де-Пре в 1950-е годы Виан напишет книгу, точнее manuel («руководство», или «путеводитель»), которая выйдет в свет посмертно, только в 1970-е годы. А пока что он известен как автор веселой и одновременно гру­стной «Пены дней», а также скандальной пародии на аме­ри­канский черный роман, озаглавленной «Я приду плюнуть на ваши могилы», и наконец — и глав­ным образом — как джазист, чье больное сердце готово остановиться в любую минуту.

Итак, уже в конце 1940-х годов в Сен-Жермен-де-Пре звучит французский джаз, представленный, в частности, ансамблями Клода Лютера, Клода Абади и братьями Виан. По приглашению Бориса Виана в Париж приезжают амери­канские звезды джаза, такие как Дюк Эллингтон, Майлс Дэвис, Рекс Стюарт, Чарли Паркер и другие. Джаз-концерты, пусть даже на громоздкой аппаратуре, записываются на диски и транслируются по всей Франции. Джаз становится настолько популярным, что в 1948-м в Париже устраивают Неделю джаза, а в Ниц­це — первый джазовый фестиваль. В 1950-60-е годы джазовый ритм подхватит французская эстрада и станут известны такие имена, как Ив Монтан, братья Жак, Жильбер Беко, Шарль Азнавур и многие другие.

В эти годы французы не устают радоваться жизни, возрождается их преслову­тый гедонизм: так, в 1945 году они впервые после долгих военных лет вспоми­нают радости двухнедельного отпуска на море (дарованного трудящимся еще в 1936 году), а в 1956 году получают также третью неделю в придачу к первым двум. На импровизированных курортах устраиваются конкурсы купальников, а вскоре и вовсе входят в моду раздельные купальники бикини. Железнодорож­ная сеть не может вместить всех желающих, поэтому французы перемещаются на велосипедах, тогда как «рено» в четыре лошадиные силы, который к 1960-м годам станет народной машиной, пока еще является роскошью, доступной немногим.

Шарль Трене, популярный автор и исполнитель песен (очень «комильфо», как принято в те годы, то есть запакованный в строгий пиджак и галстук, с цветоч­ком в петлице), вызывает ликование французов своей песней «Море». Но отдых и вообще повышение благосостояния так или иначе связаны с модой, и в 1947 году 42-летний кутюрье Кристиан Диор, только что открывший свой собствен­ный Дом моды, совершает революцию в этой области — он предлагает новый женский силуэт: тонкая талия, покатые плечи, пышные грудь и юбка. Францу­жен­ки, да и весь мир с ними вместе, в полном восторге.

Между тем интеллектуальная жизнь французской столицы кипит — всё в том же, самом популярном и весьма посещаемом американцами квартале Сен-Жермен-де-Пре. Это место удобно тем, что там, в центре города, рядом с Латинским кварталом, сосредоточены многие издательства (Gallimard, Grasset, Flammarion и другие), а также книжные магазины и переплетные ма­стерские. Кроме того, по соседству живут многие писатели и поэты. Например, Жак Превер, Жан-Поль Сартр, Робер Деснос, Раймон Кено и прочие; кстати говоря, некоторые, не имея своего угла, годы напролет обитали в гостиницах. Одна из таких бездомных — Жюльетт Греко, о которой речь ниже. Чтобы по­нять, почему именно там, в барах, кафе и подвалах, пульсирует жизнь, надо знать, какую роль они сыграли в годы оккупации. Сен-жерменские заведе­ния — явление уникальное. В суровые военные годы они спасали от голода и холода парижских писателей, актеров, художников, журналистов. В оккупи­ро­ванном городе рядом с пустыми или вовсе закрытыми магазинами были радушно распахнуты двери забегаловок, где, случалось, горела печка и хозяева за минимальную плату, а то и вовсе даром кормили и поили чем могли своих подопечных. Плата по счетам откладывалась до лучших времен. Кстати, владель­цы заведений охотно позволяли клиентам оставлять на бумажных скатертях свои автографы и рисунки, свято веря, что те со временем прославятся. 

Кафе «Флора» приснопамятно тем, что здесь зимой 1942 года появился Жан-Поль Сартр, а с ним молоденькая учительница Симона де Бовуар. Они устроились за разными столиками в глубине зала, разложили свои бумаги и обосновались как дома. Через какое-то время к Сартру стали приходить в кафе ученики, многие даже звонили туда по телефону. Во время бомбежек хозяин кафе, ставший литераторам настоящим другом, не заставлял ученую чету спускаться в бомбоубежище, а прятал их в дальних комнатах, чтобы те могли не отрываться от занятий. И когда в 1945 году Сартр прочел свою ставшую эпохальной лекцию «Экзистенциализм — это гуманизм», комично описанную Борисом Вианом в «Пене дней», кафе «Флора» стало восприни­маться как центр новой философии экзистенциализма, и с легкой руки журна­листов всю молодежь, что проводила ночи в сен-жерменских заведениях, стали именовать «экзистенциалистами». Новоиспеченные «экзистенциалисты» даже внешне отличались от остальных парижан: они не чистили ботинки, не расче­сы­вали волосы; женщины не стриглись и не красились, ходили с темными кругами под глазами, носили брюки и свитера (как правило, с чужих чресел и плеча).

Одной из таких задававших тон фигур была Жюльетт Греко, ученица теат­раль­ной студии, своим внешним видом (стиль «утопленница») вполне соответство­вав­шая экзистенциалистскому мировосприятию. Она стала «безмолвной му­зой» Сен-Жермен-де-Пре. Безмолвной — потому, что в те годы у нее не было ни слуха, ни голоса, что, однако, не мешало Сартру, Борису Виану и, кстати, еще не ставшему культовым провокатором Сержу Генсбуру писать для нее тек­сты, а композитору Жозефу Косма — музыку к этим текстам. Тем, кто желал сделать из нее звезду (а таких было немало), это удалось: Греко начала декла­мировать, стала ведущей знаменитого кабаре «Бык на крыше», а затем всемир­но известной певицей и актрисой.

Меж тем не всё так радостно в послевоенной Франции: генерал де Голль сводит счеты с бывшими коллаборационистами, следуют чистки и расстрелы (более 30 тысяч человек были казнены). Это касается также писателей, сотрудничав­ших в годы оккупации с нацистскими газетами и издательствами. А как они мог­ли не сотрудничать? Ведь это была официальная политика французского правительства. В оккупированном Париже создавались новые издательства, открывались старые, немцы заискивали перед французскими интеллектуа­лами, приглашая их к сотрудничеству — в частности, для перевода немецкой литературы на французский язык. Многие авторы не сочли для себя зазорным сотрудничать с властями: это были, в частности, Марсель Жуандо, Пьер Дриё ла Рошель, Поль Моран, Альфонс де Шатобриан, Луи-Фердинан Селин, Робер Бразийак и другие. Суд над последним был самым громким, он широко осве­щался в прессе: Бразийак был объявлен преступником и приговорен к расстре­лу; приговор приведен в исполнение в феврале 1945-го. Так что во Франции на долгое время воцарилась атмосфера недоверия и подозрительности. Немуд­рено: достаточно было анонимного доноса, чтобы человека арестовали. Знако­мо, правда?

К счастью, расстреливали не всех: некоторых просто сажали, а потом либо закры­вали дело за недостаточностью улик, либо амнистировали. Так, в 1947-м закрыли дело Саша Гитри, известного театрального деятеля — актера, драма­турга, режиссера театра и кино. Не тронули Жана Кокто, этого многогранного легендарного сфинкса, который не переставал всех эпатировать своими разно­образными амплуа — от поэта, драматурга, режиссера до художника. А вот писатель Луи-Фердинан Селин, поддерживавший нацистов отчасти из-за сво­его антисемитизма, долгие годы вынужден был скрываться в Герма­нии, потом в Дании и вернулся во Францию только в 1951-м, когда страсти стихли. Многие писатели в конце концов были помилованы и теперь издаются в «Плеяде» — самой престижной во Франции коллекции мировой литературы.

Что же происходило в области театра, этого исключительно массового искусства? В годы оккупации он кое-как выживал, строго контролируемый двойной цензурой: Виши и немецких властей в Париже. При этом парижские театры не знали оттока зрителей. Меж тем, стремясь привлечь в театральные залы молодежь, начал развиваться региональный театр, менее подверженный контролю. Что ставили? В основном исторические драмы в костюмах эпохи, позволявшие вновь задуматься над несвободой человека, над конфликтом долга и чувств. Любимыми авторами были три Жана: Жан Кокто, Жан Жироду и Жан Ануй. Еще один Жан — Жан-Луи Барро, яркий и самобытный актер, режиссер и руководитель театра, работавший с 1940-го в «Комеди Франсэз», а также в театре «Мариньи», — поставил драму Поля Клоделя «Атласный башмачок» и «Федру» Расина. А после освобождения, в 1946-м, создал вместе со своей женой Мадлен Рено театральную компанию «Рено — Барро», ставшую популярной во Франции и за рубежом.

В первые послевоенные годы парижские театры охотно ставят пьесы Сартра: это «Мухи», «Грязными руками», «Дьявол и Господь Бог». Ставят Альбера Камю: «Калигула», «Недоразумение», «Праведники», «Осадное положение», написанное специально для Жан-Луи Барро. Ставят также Армана Салакру. Режиссеры заново осмысливают проблемы добра и зла, отчаяния, бунта, сво­боды, смерти, одиночества. Камю и сам ставит пьесы: «Реквием по монахи­не» по Фолкнеру, «Бесов» по Достоевскому. Театральный язык французского театра пока остается прежним: классические трагедии, исторические и роман­тиче­ские драмы с завязкой, кульминацией и развязкой, оратории. Что обяза­тельно в эти годы — ангажированность автора. В плане актерского состава на теат­раль­ном небосклоне уже восходит звезда Жерара Филипа. А в пьесах Камю блистает яркая и темпераментная Мария Казарес, а вместе с ней актер, хотя еще не бард, Серж Реджани; как автор и исполнитель песен он прославит­ся позже, в 1960-е годы.

В послевоенные годы столица перестает быть центром театральной жизни, дик­татором стиля и форм. К вящему неудовольствию Парижа, происходит децентрализация театра. При поддержке государства в регионах создаются национальные драматические центры, например в Кольмаре, Страсбурге, Сент-Этьене, Тулузе, Провансе, Фландрии, Бургундии и т. д. Руководят ими зачастую ученики Жака Копо — одного из основоположников современной французской драматургии, организатора и руководителя театра Vieux Colombier («Старая голубятня»).

Кроме того, явление децентрализации связано с именем Жана Вилара, встав­шего в 1951 году во главе Le Théâtre national populaire — иначе говоря, Нацио­нального народного театра, который не ждал зрителя в зале, а сам двинулся к нему навстречу, стараясь привлечь тех, кто меньше всего был готов стать театральным зрителем. Театр шел в рабочий пригород, на заводы, в клубы, мэрии, на улицу, максимально снижая цены на билеты. Именно Жан Вилар в 1947 году создал до сих пор пользующийся мировой славой Авиньон­ский фестиваль. Режиссер предлагал зрителю Шекспира, Мариво, Мюссе — в общем, классику, но также и Бертольта Брехта. В парижском дворце Шайо, где он да­вал спектакли, Жан Вилар пытался воссоздать атмосферу фестиваля: ни зана­веса, ни рампы; широкая авансцена, приближающая действие к лицам зрителей.

Но уже в 1950-е годы происходит общее обновление театра. Театральные эк­спе­рименты именуются критиками и самими театральными деятелями «но­вым театром», «театром бунта», «театром абсурда», «антитеатром». Суть у этих экспериментов одна: поменялась сама концепция театрального искус­ства, персонажи теперь лишены личностных характеристик, фабула развали­вается, смысл отсутствует, спектакль напоминает порой клоунаду. Нарочито нару­шаются лингвистические нормы, моральные устои, логика выворачивает­ся наизнанку. Режиссеры-постановщики уходят с большой сцены в маленькие залы, вмещающие всего около пятидесяти зрителей. Некоторые из них суще­ствуют по сей день: например, прелестный крошечный театр La Huchette, с прежним энтузиазмом играющий Ионеско. Кроме Ионеско, в 1950-е годы охотно ставят Беккета и Адамова.

В целом с 1946 по 1973 или 1975 год Франция переживает так называемые Les Trente glorieuses (Славное тридцатилетие), то есть тридцать лет процветания, которые закончились вместе с мировым нефтяным кризисом. Однако и в эти годы не всё так лучезарно. Дело идет к кризису 1958 года. То, что происходит в области внешней политики, сильно влияет на менталитет французов и поло­же­ние в стране. Идеологический раскол усиливается прежде всего из-за коло­ниаль­ных проблем. Начиная с XVI века Франция владела обширными замор­скими территориями, это была вторая по величине колониальная держава. В послевоенные годы мировая тенденция деколонизации докатилась наконец до Франции: с 1946-го бушует война в Индокитае, заканчивающаяся в 1954-м. Несколько месяцев спустя ее сменяет кровавая война в Алжире, которая длится до 1962 года. Девятого мая 1958 года FLN, «Фронт национального освобожде­ния» Алжира, расстрелял восьмерых французских пленных; 13 мая в столице Алжира прошла по улицам демонстрация белых, требовавших защиты Фран­цуз­ского Алжира от повстанцев. Последовали драматические события — иначе говоря, попытка государственного переворота. В ответ на это сторонники коло­ниальной политики Франции в Алжире обратились к де Голлю с просьбой вернуться к власти и спасти страну от окончательного раскола и гражданской войны. Их поддержало французское правительство, не справлявшееся с ситу­ацией. Де Голль вернулся, но это отдельная история.

Война в Алжире, однако, продолжалась. Де Голль объявил всенародный рефе­рендум — это был его излюбленный метод общения с французским народом. 75% французов высказались за предоставление Алжиру свободы, и в марте 1962 года в Эвиане были подписаны наконец долгожданные соглашения. Фран­цию, однако, ждало еще одно испытание: толпы репатриантов вынуждены были покинуть бывшую колонию, где родились, жили и похоронены их пред­ки, и перебраться во Францию, где у них не было ничего. Это был нелегкий период и для Pieds-Noirs, то есть «черноногих», как называли французов, жив­ших в Алжире, и для континентальных французов, которым пришлось потесниться.