Расшифровка Любовь у Гете, фон Клейста, Стендаля, Вагнера и Фейербаха

Любовь как приключение, мистическая любовь, романтическая любовь и любовь-катастрофа

Автор Артемий Магун

Начало Нового времени было неко­торым откатом по отношению к Ренес­сансу: там страсти не особенно привет­ствовались, а если привет­ствовались, то всякие мрачные, меланхолические. Но это был довольно короткий период, и взрыв инте­реса к плотской любви и вообще к любви происходит в XVIII веке, в эпоху так называемого Просвещения. В культуре это особенно характерно для стиля рококо. Это время кризиса Церкви, расцвета светской, в частности при­двор­ной, жизни и морали. Заканчи­ваются катастрофи­ческие гражданские войны по всей Европе, и на некоторое время побежда­ет аристократическое, гедонистическое отно­шение к чув­ствен­ности. Но в то же время буржуа­зия, которая приобре­тает все большее влияние, тоже разраба­тывает свою характерную эмоциональ­ность — немножко другую, но не ис­клю­чающую эмоции. Если для аристо­кра­тов в отношении любви в тот мо­мент характерен так называемый либерти­наж (от слова libertin — то есть либертен, чело­век, который играет в любовь, имеет большое количе­ство сексуальных связей, относится к этому легко), то отноше­ние к любви бур­жуа­зии я бы скорее охарак­­теризовал как сентиментализм, где любовь понима­ется как эмоция, она тесно связывается с жалостью, а иногда осуждается как сред­ство эксплуатации бедных женщин богатыми мужчинами. Иногда, наобо­рот, превозносится, как, скажем, в «Стра­­даниях юного Вертера» Гете, но, в отличие от аристократов, это настоящее большое чувство, страсть вполне в христианском духе.

На самом деле с обеих сторон любовь здесь выводится на первый план, она понимается как роман, как мы бы сегодня сказали. В это время, собствен­но, и появляется жанр романа. Что такое роман? Это значит, что любовь — это приключение (удачное или нет), это эксперимент; если ты либертен, то это твой эксперимент, если ты сентимен­тальная девушка, то часто это экспери­мент над тобой. Но это именно некото­рое событие, определяющее твою жизнь и позволяющее тебе так или иначе само­утвердиться, возвыситься над повсед­невной моралью.

На тот момент религиозные мотивы отходят на второй план. И лишь немец­кие романтики на рубеже XVIII–XIX ве­ков возвращаются все к той же знако­мой нам ренессансной задаче — объ­еди­нить телесную любовь к женщине с мисти­ческим божественным экста­зом, который этими романтиками описывается часто в весьма абстракт­ных терминах. Тут можно вспомнить и Шлегеля, и Шеллинга, и Гёльдерлина, и других.

Я бы отметил такого крупнейшего пред­ставителя романтизма, как Генрих фон Клейст: немецкий писатель, драма­тург, теоретик, он написал замечатель­ную новеллу, которая называется «Кэт­хен из Хайльбронна». Кэтхен — это бедная девушка, которая на свою беду полюбила аристократа, князя. И что происхо­дит? Она не может даже толком объяснить, почему она влюбилась, не может объясниться — и что она делает? Она следует за этим князем повсюду, притя­ги­ваясь к нему, как будто к магниту. Любовь, которая опрокидывается здесь в прозаический мир, в мир новеллы, выглядит для самого человека как своего рода магне­тизм, физическое притяжение. Вот в этом ирония и в то же время глубокая парадоксальная интуиция Клейста. Да, любовь, безусловно, важ­ней­шая челове­ческая страсть, которая в пределе выво­дит нас к абсолюту. Но пока абсолюта у нас под рукой нет и мы не дотягиваем до него, то для нас, наоборот, вот эта высокая страсть предстает как чисто материалистический феномен. Мы обна­руживаем эту любовную трансценденцию не только как нашу созна­тельную, духовную увлеченность, но как физическое притяжение. Надо ска­зать, это довольно реалистично. Всем нам, наверное, знаком такой чисто материальный магнетизм, который мы испытываем при виде того или иного человека, когда вроде бы это очень примитивная, низменная страсть, и в то же время в ее автоматизме есть что-то, что намекает нам на высшее проявление любви, на ее непобеди­мость. У Клейста есть похожие рассуждения про грацию великого актера, которая больше похожа на грацию марионетки, а не артиста средней руки. И с любовью так же.

На стыке этих двух традиций — сентиментализма плюс романтизма, с одной стороны, и либертинажа (либертенства) — с другой, между буржуазной и ари­стократической эротикой расцветает классический роман XIX века. Темами любви зани­мается прежде всего именно фран­цузский роман. Такие авторы, как Баль­зак, Стендаль, Флобер, Пруст, разраба­тывают теорию любви. И, конеч­но, поскольку это роман, она разрабаты­вается на светском материа­ле, как пра­вило, без каких-то мисти­ческих экстазов.

Что такое здесь любовь? С одной стороны, это действительно какой-то пози­тив­ный феномен, это событие, встреча, которая воспламеняет человека и, соб­ст­венно, создает саму привлека­тельность романа как интриги. Но с дру­гой сто­роны, любовь во фран­цузском романе — это, как правило, тщетная страсть, потому что в ее осно­ве — стремление полностью овладеть другим человеком, а другой человек этому сопротивляется. Здесь постоянно возникает игра между субъектом, который хочет любви и хочет любить, и объектом желания другого, мы сами становимся таким объектом и в каче­стве этого объекта ускользаем.

Стендаль развивает целую теорию любви — любви как кристаллизации, тоже с большой долей иронии и с весь­ма материалистическими отсылками и мета­форами. Стендаль говорит о том, что любовь, в общем-то, возникает из самых разных чувств, из нашего общего состояния возбужденности, напря­жения, из самых разных страстей, таких как желание самоутвердиться, тревоги того или иного рода. И мы как бы не можем собрать их вместе. Наше отноше­ние к миру размыто. И вот это состояние чувственного возбужде­ния вдруг, в резуль­тате любовной встречи, фиксируется мгновенно на какой-то объект, на человека, в которого мы влюбляемся. Вокруг одного, может быть, случайно встре­чен­ного человека вся наша чувственная жизнь вдруг фокуси­руется, при­об­ретает смысл, как вокруг какой-то песчинки образуется кристалл. И мы луч­ше ориентируемся в своих чувствах, пони­маем, на каком мы свете. Здесь, с одной стороны, есть ирония, потому что это случайный объект, он стягивает на себя субъективные чувства, возникает такой своего рода фети­шизм. А с дру­гой сторо­ны, Стендаль считает, что эта кристалли­зация приводит к вполне позитивной артикуляции нашего чувства. Мы выигры­ваем оттого, что сталки­ваемся с таким объектом. Лю­бовь — это чувство, которое в этом смысле руко­водит нашей чувственной жизнью. Согласитесь, в целом это достаточно реали­стиче­ское и знакомое нам из повсед­невной жизни описа­ние.

В XIX веке были разные взгляды на то, что эта любовь в себе несет и почему она так важна. В принципе, пессими­стический взгляд гласит, что подобное внимание к любви — это отражение некой общей катастрофы. Мир вокруг нас распадается; отчуждение, расколдо­вывание; происходит так называемая гибель богов в нашем мире, мы теряем наши трансцендентные символы и идеа­лы. И в этой ситуации что мы мо­жем сделать? Мы хватаемся за другого человека (если не за часть его тела), как за последнюю соломинку. Вот примерно такой пессимизм присутствует у знаменитого компози­тора и теоретика Рихарда Вагнера, позднего представителя школы романтиков, который в своей опере «Тристан и Изольда» дал знаменитую картину любви-смерти, по-немецки Liebestod. То есть это такая любовь, где ты стремишься к такому слиянию с дру­гим человеком, в котором, в общем-то, ты и умира­ешь — и даже рад, если уми­раешь. Это любовь, которая противостоит созна­нию, но в то же время в ней есть трансцен­ден­тный экстаз. Тристан и Изольда поют о том, что только в но­чи и в смер­ти они обретут то истинное слияние, которое им обещает их экста­тический восторг. Я могу процитиро­вать эту немного странную лирику. Это дуэт:

— В мир надзвездный
рвется сердце!
Здесь мой Тристан!

— Изольда!

<…>

Оба:
О, дай нам забвенье,
дай нам покой,
страстно желанная смерть в Любви [Liebestod]!
В своих объятьях
нас храни…
Теплым дыханьем
сон непробудный
нам навей.

А в более позитивной интерпретации того же периода можно сказать, что бла­­годаря любви субъект, который раньше вместо взаимодействий с дру­гими людьми зачем-то молился все время Богу или, по крайней мере, чувственную свою жизнь переносил во многом в религиозную сферу, теперь, когда религия отходит на второй план, наконец-то может обратиться к дру­гому человеку. Не к себе — время без религии отнюдь не сводится к тупому эгоизму, — но бла­го­даря эмансипации от религии мы реализуем ценности религиозного типа в нашей повседнев­ной жизни. То есть вместо Бога мы лю­бим теперь другого человека и, соот­ветственно, от «я» переживаем транс­цен­денцию навстречу «ты», и «ты» предстает как своеобразный бог. Это такое более позитивное, опти­­мисти­ческое объяснение, почему любовь стала так важна. Примерно в то же время, что и Вагнер, ее выдви­нул Люд­виг Фейербах, немецкий фило­соф XIX века (Вагнер находился под его влиянием). То есть он как раз считал, что «я — ты» — это отношение, которое вполне заменяет отношения с Христом. И так или иначе оба соглас­ны в том, что любовь к другому чело­веку, к муж­чине или женщине, идет на смену любви к Христу.