Расшифровка Окно в Европу — взгляд снаружи 

Содержание третьей лекции из курса Ирины Карацубы «Россия глазами иностранцев»

Ни одни записки иностранцев о России, написанные после Петра I или со­временные Петру, не обходятся без того или иного обращения к его образу, к его реформам, к тому, что эти реформы означали, какие у них были причины и после­д­ствия. И получается так, что Петр Великий — это как бы современник всех поколений иностранцев, писавших о России.

Они пишут про Екатерину II — и сравнивают ее с Петром. Они пишут про Ни­ко­лая I — и сравнивают его с Петром. Они пишут про последнего русского императора — и тоже его сравнивают. И Ленина сравнивают, и Сталина, и Гор­бачева. То есть это какой-то архетип, инвариант, я даже не знаю, какое слово умное употребить.

Какой смысл они во все это вкладывали? Почему Петр у них — фигура таких гигантских масштабов? И как их восприятие Петра повлияло на русскую исто­рическую мысль, которая начала складываться примерно через 50 лет после смерти Петра и которая тоже очень много писала про Петра?

Мы знаем, что спор о Петре Великом — это начало формирования двух наших главных школ мысли, западников и славянофилов. Они столкнулись именно на оценке реформ Петра и их последствий.

В 1783 году в Петербурге открывали первый памятник Петру, знаменитого Медного всадника. Сам памятник был создан французом Фальконе  Этьен Морис Фальконе (1716–1791) — фран­цузский скульптор, в 1766–1778 годах жив­ший в Петербурге. Екатерина II поручила ему создание Медного всадника по рекоменда­ции Дени Дидро., а голову Петра, очень важный образ измученного и просветленного царя-преобразо­вателя, лепила будущая невестка Фальконе Мари-Анн Колло  Мари-Анн Колло (1748–1821) — француз­ский скульптор и портретистка. В 1777 году вышла замуж за Пьера Этьена Фальконе..

Все иностранцы, которые были во время открытия этого памятника в России, были там, на площади. И очень многие описывали потом это явление в своих записках. Описывал его и Александр Радищев в одном из своих юных и мало­известных произведений «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске, по долгу звания своего». Парадоксальным образом и Радищев, и большинство иностранцев — например, Уильям Ричардсон  Уильям Ричардсон (1743–1814) — профессор классической филологии в Университете Глазго. В 1768 году прибыл в Россию в каче­стве домашнего учителя для детей британ­ского посла. На основе своих впечатлений написал «Анекдоты о Российской империи в серии писем»., автор очень интересной кни­жки о России, проживший здесь четыре года, — писали об одном и том же. О том, какой ценой дались России Петровские реформы — и что, собственно говоря, было целью этих реформ.

Радищев это отлил в бессмертной формуле «Мог бы Петр славнее быть… утверждая вольность частную». И об этот же вопрос, о проблему личных прав и свобод человека, очень часто спотыкались иностранцы, когда они писали о реформах Петра.

И тут мы подходим к довольно интересной теме в рамках россики — теме противоречий во взгляде иностранцев на Россию. Когда они писали о реформах Петра, все они — ну, почти все, на 95 процентов — воспринимали их как пол­ный разрыв с тем, что было в допетровскую эпоху. Скажем, книга Вольтера о Петре  «История Российской империи в царство­вание Петра Великого» (1759–1763). , которую, кстати говоря, он писал по материалам, присланным ему Ломоносовым из России, заканчивалась фразой «Наконец родился Петр, и Рос­сия приобрела форму». А до Петра I вообще непонятно, что было. И, в общем, с этим пафосом были согласны почти все иностранцы, писавшие о Петре. Стро­го говоря, с этим были согласны и многие их русские современники. «Он бог, он бог твой был, Россия»  Из «Оды на день тезоименитства Его Импе­раторского Высочества Государя Великого князя Петра Феодоровича 1743 года»., — писал Ломоносов. Но это с одной сто­роны. А с другой стороны, когда иностранцы начинают оценивать средства Петров­ских реформ, у них в описаниях начинают мелькать какие-то русские слова: кнут, кандалы, «Сайберия», то есть Сибирь… Речь заходит о подзе­мельях, пытках и невероятном рабстве русских крестьян.

Мы знаем, что в ходе Петровских реформ крепостное право чудовищно интен­сифицировалось и фактически начало превращаться в рабство. В XVII веке у крестьян еще есть какие-то права. Например, в Соборном уложении  Соборное уложение — свод законов Рус­ского царства, принятый Земским собором в 1649 году. есть штраф за бесчестие крестьянина — один рубль, не такие маленькие деньги. Но к середине XVIII века какие бы то ни было права были потеряны, и русский крестьянин оказался в положении абсолютного рабства. Более ста лет русская нация была нацией рабов и рабовладельцев. Это один из главных факторов русской истории, и он потом много раз нам аукался и в XIX веке, и в XX, и до сих пор аукается — я в этом глубоко уверена.

Так вот когда иностранцы писали об этом, они говорили, что, в общем-то, по средствам Петр мало чем отличался от Ивана Грозного. И его отношение к Европе было вполне традиционным для московского самодержавия: с одной стороны, он посылает туда людей, приглашает оттуда мастеров — и это про­рыв, раньше такого не было. Но с другой стороны, все это замечательно встра­и­вается в систему московской тирании, и никаких парламентов Петр не созы­вает. Даже Екатерина II, когда созывает Уложенную комиссию  Уложенная комиссия — временные всесо­словные коллегиальные органы в России XVIII века, созывавшиеся для систематизации законодательства. Реальные результаты их работы были ничтожны., очень быстро ее распускает и больше никогда не созывает. 

Все это было очень важной и обширной темой в записках иностранцев о Петре — и дальше, в записках второй половины XVIII века, XIX века, начала XX века. Это проблема царя-реформатора в России. Каким должен быть этот человек? Какими средствами он должен управлять страной? Как мы анали­зируем эти средства? Как мы их оцениваем — со знаком плюс или со знаком минус?

В записках ганноверского резидента при петровском дворе Фридриха Вебера, которые носят название «Преображенная Россия»  «Преображенная Россия» — сочинение Фридриха Христиана Вебера, изданное в трех томах в Германии в 1721–1740 годах., есть замечательная сцена. Это сцена спуска на воду фрегата — и грандиозной попойки, которая была после этого, поскольку все подобного рода мероприятия сопровождались неуме­ренным «пьянственным питием». Вообще, выпивка и курение в петров­ской империи были едва ли не обязательны — в отличие от Соборного уложе­ния 1649 года, где курение, как известно, каралось смерт­ной казнью. Так вот, как пишет Вебер, во время пиршества по случаю спуска на воду фрегата Петр решил произнести тост. Он встал, взял в руки бокал и сказал, обращаясь к бо­ярам, что Россию ждет великое будущее, «если только вы поддержите меня в моих важных предпри­ятиях, будете слушаться без всяких отговорок и привы­кнете свободно распо­знавать и изучать добро и зло».

Так ли Петр сказал на самом деле — неизвестно, хотя степень досто­верности того, о чем пишет Вебер, довольно высокая. Надо сказать, что были среди ино­странцев такие бароны Мюнхгаузены — врали полные, были люди, которые описывали Россию, не выезжая из Европы; но были и очень достовер­ные авторы.

И сцена с тостом — это, конечно, совершенно гениальная вещь, которую за­фиксировал Вебер. Недаром ее так любил Василий Ключевский  Василий Ключевский (1841–1911) — россий­ский историк, профессор Московского уни­верситета, ординарный академик Импера­торской академии наук.. Он ее анали­зи­ровал в своих лекциях, посвященных петровскому времени, потому что в ней проявилась традиционная русская квадратура круга. С одной стороны, вы дол­жны работать и вести себя как свободные люди. С другой стороны, вы должны беспрекословно повиноваться мне как самодержцу, как носителю высшей мудрости, высшей власти. Русские как бы хотят быть европейцами, не отка­зываясь от опричных методов управления.

Это проблема целей и средств: все ли средства хороши для достижения высо­ких целей, для реформы страны, для европеизации, для преобразований? Вот это крепостное право в его радикальной форме — такая крайняя форма моби­ли­зации всех сил нации, которая, как раковая опухоль, разъедает само русское общество, — годится ли оно для того, чтобы сделать из страны великую империю, или нет?

Большинство авторов, писавших о Петре, приходили к этой проблеме. Хотя, конечно, они не могли забыть Петру ни европеизацию, ни светские школы, ни первый (хотя и плохо работавший) университет  Академический университет Петербургской академии наук был учрежден Петром I за год до смерти и фактически прекратил свое существование в 1766 году.. Все это просветитель­ство, которое было связано с Петром и воплотилось в блистательном Петер­бурге, они, конечно, не могли сбросить со счетов. Но проблема цены, которую Россия заплатила за петровские преобразования, была для них стержневой. У одного из иностранцев она заключена в формулу «прогресс путем регресса». Прогресс — политический, регресс — социальный и культурный. Я думаю, это очень справедливая формула. Недаром ее потом воспринял и много об этом писал Ключевский.