Как понять революцию

Шесть книг, которые помогут осмыслить, что произошло в России в 1917 году, понять причины революционного психоза и расшифровать политические символы

Подготовил Дмитрий Иванов

Александр Рабинович. «Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде» (1989) / «The Bolsheviks Come to Power. The Revolution of 1917 in Petrograd» (1976)

Работа американского историка Алек­сандра Раби­новича — плотная, густо насыщенная фактурой политическая история периода от Июльских дней 1917 года до Октябрьского переворота. Главный фокус его внимания — собы­тия в Петрограде и роль в них больше­вистской партии. Этой темой амери­канский исследователь занимается уже больше полувека. Написанная на осно­ве мемуаров, газет, западных архивов (советские были для Рабиновича за­крыты), книга «Большевики приходят к власти» вышла на английском языке в 1976 году. Она встре­тила враждебную реакцию офи­циальной советской исторической науки, так как противоречила догма­тической трактовке истории Октября. С приходом перестройки, однако, книга стала первым переведенным в СССР крупным исследованием революции, исхо­дящим из западной академической среды.

Рабинович описывает революцию не как внезапное событие — переворот или заговор, а как длительный процесс, в ходе которого сцеплялись и двигали исто­рию вперед самые разные, зачастую случайные обстоятельства. Важнейшую роль в этой «революции снизу» играли массы, которые не только использова­лись большевиками для достижения политических целей, но и сами использо­вали их. Во многом рост влияния большевистской партии был обусловлен стра­хом масс рабочих, солдат и крестьян перед реакцией. Сам захват власти в октя­бре был, по мнению ученого, спровоцирован начавшимся наступлением Вре­менного правительства на крайне левые силы. Впрочем, субъективный фактор в революции также имел значение — Рабинович не скрывает уважения к Лени­ну и его лидерским качествам: «Едва ли можно в недавнем историческом про­шлом отыскать пример, более наглядно и убедительно показывающий, какой огромной, даже решающей может быть роль личности в истории».

Внутрипартийная демократия большевиков образца 1917 года, подробно опи­санная Рабиновичем, перекликалась с перестройкой. Различные группировки и организации внутри партии имели свои интересы, мотивы и идеологические устремления, и это сильно отличалось от созданной советской историографией железной когорты исполнителей гениальной ленинской воли. Попутно автор разделывается с рядом историографических мифов поменьше, например о большевистской инициативе в создании Военно-революционного комитета — и о том, что он изначально был предназначен для свержения Временного пра­вительства. Революционная демократия 1917 года не сводилась только к боль­шевикам, которым приходилось прибегать к помощи союзников, например ле­вых эсеров или анархо-синдикалистов. Они не были слепыми исполнителями воли Ленина — для них важнее было защитить советы, комитеты и другие органы от контрреволюции.

«С удобных позиций более позднего свидетеля видно, что те, кто в сере­дине лета 1917 года с такой легкостью списал большевизм как серьезную политическую силу, совершенно не приняли в расчет основные интере­сы, значительную потенциальную силу петроградских масс и огромную революционную притягательность революционной политической и со­циальной программы, предложенной большевиками. Кроме того, этих легковерных людей, несомненно, ввел в заблуждение выходивший из Зимнего дворца поток декретов с жесткими формулировками. Они придавали действиям Временного правительства видимость целе­устремленности, силы и энергии, которыми оно не обладало. Несмотря на пламенную риторику, почти ни одна из основных репрессивных мер, принятых кабинетом министров в тот период, не была до конца претво­рена в жизнь или не дала желаемых результатов».

Виталий Старцев. «Штурм Зимнего. Докумен­тальный очерк» (1987)

Вышедшая к 70-й годовщине Октябрь­ской рево­люции научно-популярная книга Виталия Стар­цева, как сообща­лось в аннотации, была «рассчи­тана на идеологический актив». Однако работа, подробно описывающая «глав­ное событие Октя­брьского вооружен­ного восстания в Петрограде», инте­ресна и сейчас. Несмотря на то что само событие в идеологии страны лишилось своего сакрального статуса, а гигантское панно около станции Лан­ской с маршрутом Ленина в Смольный, упоминаемое Старцевым, сейчас унич­тожено  До конца 2000-х торец дома № 2в по Сердо­больской улице рядом со станцией Ланская Выборгского направления был украшен пан­но с изображениями рабочих, солдата и мат­роса, а также маршрута, по которому Ленин добирался до Смольного в ночь на 25 октя­бря со своей последней конспиративной квартиры, находившейся в доме напротив..

Виталий Старцев был одним из веду­щих предста­вителей так называемой ленинградской школы историков рево­люции, сформировавшейся в 1960-е. Эта группа исследовате­лей, работавших в Ленинградском отделении Института истории АН СССР, опиралась на критическое восприятие источников и стреми­лась к объектив­ному отражению событий. Единственную и постоянную пра­вильность позиции Ленина и курса партии большевиков обязательно надо бы­ло признавать. Однако авторы ленинградской школы излагали также аргумен­тацию и точку зрения оппонентов и конкурентов ленинцев. 

Плотная сеть событий, сопоставление мемуарных, документальных и иных свидетельств, поверка их достоверности объективными данными — все это несомненные достоинства книги. Благодаря скрупулезно воссозданной хро­нологии петроградских событий Старцев убедительно показывает инициативу Временного правительства в развязывании военных действий. Работа во мно­гом построена на использовании данных городской географии, почти до ми­кротопографического уровня. Старцев при этом опирался на интервью со сви­детелями и консультации специалистов Эрмитажа, которые даже простуки­вали стены Зимнего дворца. Географические данные, например, дают автору возможность показать: поворот большевиков и их союзников к наступатель­ным действиям вечером 24 октября был вызван тем, что Ленин успел дойти до Смольного с Выборгской стороны именно тогда. Зимний дворец — такой, каким он был в конце октября 1917-го, — становится своего рода персонажем книги, во многом определяющим логику и последовательность действий и обо­ронявшихся, и участников штурма.

«Семь десятилетий миновало с той поры, и сотни художников уже запе­чатлели штурм Зимнего на своих полотнах. Мы видим на них фигуры матросов, солдат и красногвардейцев в позах могучего порыва, гранаты в мускулистых руках, готовые к броску, багровые отсветы на низких темно-серых облаках ночного неба, перекрещенные лучи прожекторов, клубы дыма, вероятно от пушечных снарядов, испуганные фигурки юн­керов, закрывающих лица руками. Таким представляют это событие художники. И они по-своему правы. Так они передают свои чувства зри­телям и решают художественные задачи. Можно восхищаться их рабо­тами, обсуждать, как расположены источники света, как скомпонована картина, как удалось передать в движении и фигурах людей чувства и порыв героев штурма Зимнего. Но нельзя изучать историю по этим картинам. Величие события не умаляется от того, что лучей прожекто­ров, скорее всего, не было над Дворцовой площадью, что гранаты были привязаны к поясам, а не находились в руках. Дымам тоже неоткуда было подыматься. И наконец, у дворца не оставалось уже ни юнкеров, ни „ударниц“. Сказанное выше о художниках полностью относится и к кинематографистам. Рассказывают, что, когда Сергея Эйзенштейна, снимавшего в 1927 году знаменитый фильм „Октябрь“, привели на ме­сто события и показали ему Октябрьскую лестницу, он отказался сни­мать штурм именно на этой лестнице, потому что там трудно было раз­вернуть „массовку“. И он снял движение революционных масс во двор­це по широкой и очень красивой Иорданской лестнице. А она на самом деле вела в 1917 году только в госпиталь! Это новаторство нашего ре­жиссера, ставшего ныне классиком советского кино, повторили затем десятки других режиссеров. И снова и снова бороздили небо лучи про­жекторов, снова дымы поднимались вверх, бежали матросы по Иордан­ской лестнице, повисали неизвестно зачем на главных воротах…»

Генрих Иоффе. «Семнадцатый год: Ленин, Керенский, Корнилов» (1995)

Последняя пока что монография одно­го из осново­положников научного изу­чения контрреволюцион­ного Белого движения в России. Генрих Зиновьевич Иоффе представляет историю револю­ционных потрясений — с начала 1917 года до первых месяцев 1918-го — через анализ действий трех основных политических сил. Ради наглядности крайне левый радикализм персонифи­цируется в фигуре Влади­мира Лени­на — но отнюдь не сводится к ней. Пра­вые, консервативные силы револю­ционной экоси­стемы показаны через деятельность генерала Лавра Корни­лова и его сподвижников. Наконец, демокра­тический, умеренно-социали­стический центризм связывается с личностью Александра Керенского.

Стоявший перед страной выбор между тремя лидерами не был просто выбором между тремя личностями. Персональные качества и воззрения Керенского, Корнилова или Ленина не являлись единственно важными факторами по срав­нению с общественными и экономическими силами, внешне- и внутриполити­ческими обстоятельствами. Именно они, их сложные соотношения обеспечи­вали различным вождям бо́льшую или меньшую поддержку в политических органах страны, среди восторженных или враждебных уличных толп, от воору­женных людей на фронте или в столице. Все трое лидеров были потенциаль­ными бонапартами, но устойчивую диктатуру удалось создать лишь Ленину — возможно, благодаря изначально вождистскому характеру возглавляемой им партии большевиков. 

Лавирование правительственного центра между правыми и левыми ослабляло позиции демократических, умеренных сил. Июльские дни, неудачное воору­женное восстание в Петрограде, казалось, поставили крест на политических перспективах большевиков и других крайне левых. Однако уже в следующем месяце попытка установить военную диктатуру (Корниловское выступление) подорвала веру в правительство как у правых, подозревавших провокацию, так и у левых, которые обвиняли правительственные круги в потворстве Корни­лову. Общество все больше поляризировалось, и демократические силы сла­бели. Свержение Временного правительства и разгон Учредительного со­брания дались большевикам и их союзникам сравнительно легко. Но на по­литической сцене с потерей центристами массовой поддержки остались только неприми­римые противники, крайне правые и крайне левые, и Корнилов схва­тился с Лениным. Революция перешла в гражданскую войну. Это был законо­мерный, но не единственно возможный итог.

«Поистине поразительно! Лидер демократии, кумир народа Керенский; Верховный главнокомандующий русской армии, человек, претендую­щий на роль спасителя страны генерал Корнилов; бывший террорист всероссийского масштаба, чуть ли не сотрясавший основы империи Савинков и еще много лиц государственного масштаба путем сложных политических комбинаций возводили структуру, способную, по их рас­четам, остановить развал огромной страны, предотвратить ее дрейф в пропасть…
     Но является некий В. Львов, человек, у многих вызывающий „пони­мающую“ улыбку, мечется между Зимним и Ставкой, ведет ни к чему и никого не обязывающие переговоры… Потрясенный лидер демокра­тии, премьер-министр допрашивает Верховного главнокомандующего как провинившегося поручика в полицейском участке, тот отвечает ему что-то не вполне вразумительное. И структура, столь тщательно возво­димая во имя спасения страны, рушится с быстротой карточного до­мика».

Владимир Булдаков. «Красная смута. Природа и последствия революционного насилия» (1997)  В 2010 году вышло второе издание, распух­шее почти до тысячи страниц за счет привле­чения новых источников, но основные аргу­менты автора мало изменились.

Книга Владимира Булдакова написана скорее в жанре эссеистики, чем как академическая работа. Однако за эпа­тажностью словесного воплощения стоит скрупулезное исследование. Булдаков стремится разобраться в пси­хологии революции, опираясь на бога­тые и разнообразные источники. Они позволяют Булдакову описать формы революционного насилия, которое он считает порожденным прежде всего Первой мировой. В условиях распада патерналистской имперской системы маргинализированные массы (толпа, чернь, охлос) были одержимы полити­ческим психозом, который, по мнению исследователя, создал «истероидную полифонию революции».

Именно революция с ее ломкой огра­ничений позволяет раскрыться вар­варской природе человека, особенно человека толпы. В период черного пере­дела, общинной революции в деревне, когда за запаханную полоску спорной земли вся семья убивала соседа вилами и топорами, это был «нравственный вывих растащиловки, типичной для психопатологии революции». Жестокие убийства офицеров в армии и на фронте, особенно многочисленные в первые дни Февраля, вполне могли иметь рациональную мотивацию: убивали за по­пытки сопротивления, нападали на обладателей немецких фамилий, в которых видели изменников. Но зачастую расправы, в которых участвовали толпы, переходили в проявления «массового исступления или уголовного куража».

«В сущности, природа смуты одна — психоз бунта, вызванный бытовой болезненностью ощущений несовершенства власти. Теперь методом жутких проб и ошибок отыскивался идеал, точнее его видимость. При этом принять желаемое за действительное было тем легче, чем ощутимее были жертвы».

Борис Колоницкий. «Символы власти и борьба за власть. К изучению политической культуры российской революции 1917 года» (2012)

«Революцию нельзя понять без изу­чения полити­ческих символов эпо­хи», — утверждает профессор Евро­пейского университета в Санкт-Петербурге Борис Колоницкий. И на множестве живых и ярких при­меров из документов, писем, литера­туры, мемуаров и прессы показывает роль символиче­ских аспектов револю­ции 1917 года. Символы служат иссле­дователю «своеобразными ключами для ин­терпретации» ее политической культуры. Иногда они выступали инди­катором массовых настроений, иногда использовались как инстру­мент в борь­бе за власть, а порой и сами могли про­воцировать политические конфликты.

Стихийно возникавшая борьба вокруг символов, например выступления ниж­них чинов против «золотопогонников», использовалась войсковыми комите­тами и советами для мобилизации сторонников. Символы, такие как песни, служили и для формирования массовой политической культуры. Их влияние делало политику доступней, чем даже популярные пропагандистские мате­риалы. Ну а старые имперские символы — герб с короной, гимн «Боже, царя храни!» и т. п. — однозначно отвергались революцией, свергнувшей династию Романовых. Приверженность «устаревшим» государственным символам вызы­вала острые конфликты: известны, к примеру, многочисленные случаи убийств солдатами и матросами офицеров, которые не желали отказываться от пого­н. Восстановление Временным правительством старых символов, таких как военно-морской флаг, воспринималось «носителями революционной полити­ческой культуры» как реакционная деятельность.

На смену царским флагам и гимнам, названиям кораблей и наградам пришли не какие-то либерально-демократические символы, казалось бы естественные при буржуазно-демократическом характере Февраля. Это были символы рево­люционного, социалистического подполья — красные флаги, «Марсельеза», «Интернационал». Даже консервативно настроенные политики и военные, например военный министр Александр Гучков или генерал Лавр Корнилов, ходили с красными бантами. Доминирование таких знаков с характерным для них языком классовой борьбы и гражданской войны помогало усилению крайне левых перед Октябрем, поскольку большевики и другие сторонники революционного максимализма воспринимались как законные носители революционной культуры.

«В 1917 году политическая революция переплеталась с революцией религиозной. В этих условиях революционные символы, язык револю­ции проникали в жизнь Российской православной церкви и активно использовались во внутрицерковных конфликтах противоборствую­щими группировками. Оборотной стороной политизации религиозной жизни стала особая сакрализация политики, сакрализация революцион­ных символов. Для многих сторонников революции, придерживавшихся разных политических взглядов, они становились священными симво­лами. Но в то же время и для противников революции политическая борьба, и в частности борьба с революционной символикой также при­обретала глубокий революционный смысл».

«Критический словарь русской революции: 1914–1921» (2014) / «Critical Companion to the Russian Revolution 1914–1921» (1997)

Список авторов этого фундаментально­го труда — своего рода справочник, кто есть кто в исследова­ниях русской рево­люции: в нем полсотни специа­листов из разных университетов, научных школ и стран. Эта исследовательская среда возникла во многом благодаря начавшейся в Ленинграде в 1990 году серии международных коллоквиумов по проблемам истории революции, участники которых и создали «Крити­ческий словарь».

Книга изначально вышла на англий­ском языке в 1997 году, а для последо­вавшего через некоторое время рус­ского издания была несколько допол­нена и переработана авторами. Вопреки заглавию, это не столько словарь, сколько аналитический справочник, представляющий взгляд ведущих мировых специалистов по русской революции на ее отдельные аспекты (социальные, военные, политические), события (от предпосылок и последствий до отдель­ных поворотных моментов), акторов (общественные, религиозные и этниче­ские группы, политические партии, институции и пр.) и индивидуальных дея­телей. Статью о Ленине, например, написал автор двухтомной научной биогра­фии вождя большевиков Роберт Сервис. О фабрично-заводских комитетах — один из ведущих мировых специалистов по рабочему движению в революцион­ной России Стив Смит. События, связанные с переходом Советской России к нэпу, обрисовал Сергей Яров, автор нескольких монографий по началу 1920-х годов.

При этом «Критический словарь» не претендует на то, чтобы закрыть тему. По словам соредактора Эдварда Актона, одна из целей работы — «выявить границы нынешних знаний, вопросы, остающиеся без ответа, задачи для буду­щих исследований». 

«Постижение русской революции требует… не только знания основных событий, партий, институтов и деятелей, описание и анализ которых ведущими исследователями составляют основную часть этого тома, но также и усилия, направленного на вскрытие смысла надежд и разо­чарований, боли и гнева — постоянных спутников революционных перемен. Эти субъективные ощущения не только соединяли психологи­ческие и физические проявления жестокости и зверств с разным соци­альным и политическим напряжением в обществе; они играли значи­тельную роль в переходе от конфликта к действию; они также прида­вали событиям и действиям свое особое (и часто противоречивое) зна­чение, которое зачастую не очевидно, и даже не засвидетельствовано каким-либо регулярным способом».

Уильям Г. Розенберг. «Интерпретируя русскую революцию» // «Критический словарь русской революции»