Расшифровка Почему Скалозуб — удавленник?

Содержание четвертой лекции из курса Игоря Пильщикова «Почему мы не понимаем классиков?»

В «Войне и мире» Толстого есть упоминание о военном плане, «которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским гофкригсратом».

Словарь-справочник редких слов, вышедший несколькими изданиями под грифом серьезного лингвистического института, поясняет: «Гофкригсрат — военный советник в Австрии». Теперь вопрос к историкам: неужели Кутузов действительно служил в Вене военным советником? 

К этому вопросу мы и вернемся в конце лекции. А покамест более общий воп­рос: а, вообще-то, мешает ли нашему пониманию текста незнание каких-то устаревших реалий? Или какие-то детали можно опустить без ущерба для общего понимания?

Часто склоняются ко второму решению. А мне кажется, что гораздо более обычна ситуация перехода неполного понимания в полное непонимание. Ведь в художественном тексте любая деталь может оказаться значимой. Любая де­таль может играть не только характеризующую роль, описывать персонажей, но и сопоставляться с другими деталями и создавать специфическую автор­скую картину мира. Теряя эти мелочи, мы теряем смысл.

И когда мы читаем тексты предшествующих эпох, эта ситуация неполного понимания, переходящего в полное непонимание, усугубляется. Ведь в XX веке за относительно небольшой период жизненный уклад несколько раз карди­нально поменялся. И поэтому, читая произведения русской классической литературы XIX века, мы оказываемся на положении иноземцев, которые не вполне знакомы с языком и обычаями чужой страны.

Мы часто сравниваем текст с собеседником, с которым мы ведем приятный разговор. Но текст не совсем собеседник, он не может ответить на наши вопросы, если они возникли. Иногда к тексту есть какие-то комментарии, но прокомментировать весь текст сплошь невозможно: смысл текста неис­черпаем. Чтобы получить ответ, нам нужно обращаться к другим источникам; иногда они помогают, иногда получить помощь не так-то просто.

Выдающийся пушкинист Борис Викторович Томашевский более полувека назад писал о чтении нашим современником текстов Пушкина:

«Здесь сплошь и рядом пропадает для сегодняшнего читателя намек на факт, когда-то известный, ныне совершенно забытый, на обычай, вышедший из употребления, на бытовую деталь, вытесненную разви­тием техники и изменением социальных отношений. Нам не вполне ясны обиход крепостного периода, городская жизнь в иных жилищных условиях и вся сложная система обычаев, связанных с иными матери­альными условиями жизни, передвижения, труда, досуга и т. п.».

«Писатель и книга»

Например, важнейшая культурно-семиотическая система любой эпохи — одежда. Это относится и к модной одежде, и к повседневной, а еще больше семиотизирована военная одежда. 

Здесь нужно напомнить, что многие писатели пушкинской поры были военными, и это не только поэт-партизан Денис Давыдов. Батюшков, например, закончил антинаполеоновский поход в столице поверженного врага — городе Париже и дослужился до штабс-капитана лейб-гвардии Измайловского полка. Баратынский, сосланный за серьезную провинность в солдаты, тоже был в некотором роде военным. И вот он пишет в 1819 году послание к своему другу Дельвигу, которого выводит как древнеримского поэта Горацием, а себя —  как поэта, оказавшегося в необычных условиях:

Так, любезный мой Гораций,
Так, хоть рад, хотя не рад,
Но теперь я Муз и Граций
Променял на вахтпарад!

<…>
 

Мне ли думать о куплетах?
Феба луч едва блеснет, —
Марс затянутый, в штиблетах
В строй к оружию зовет.

«Марс затянутый, в штиблетах». Знаток официального быта Российской импе­рии Леонид Ефимович Шепелев в книге «Чиновный мир России» рассказывает, что в самом начале царствования Александра I на смену относительно простор­ному немецко-венгерскому кафтану пришел мундир французского образца, узкий, с высоким стоячим воротником и резко расходящимися ниже пояса полами. Соответственно, камзолы укорачивались и превращались в жилеты. Для того чтобы продемонстрировать свою статность, многие офицеры начали затягиваться в корсет. 

Примеров этого затягивания много. Пушкин в послании к князю Горчакову, которое начинается строками «Питомец мод, большого света друг», упоминает затянутого невежду генерала. Он же в «Гаврилиаде» сравнивает одного из пер­сонажей с адъютантом: 

Так иногда супругу генерала 
Затянутый прельщает адъютант.

В черновиках «Евгения Онегина» читаем:

…Ее настиг младой улан,
Затянут, статен и румян… 

У Грибоедова Скалозуб — «хрипун, удавленник, фагот». «Фагот» — сложное для комментирования слово, а «удавленник» — видимо, потому, что затянут в корсет.

Так и командир у Баратынского — это «Марс затянутый, в штиблетах». А шти­блеты — это гетры; как комментирует Даль — «ногавицы». Впрочем, слово «но­гавицы» выпало из современного русского языка, хотя сохранилось параллель­ное ему — «рукавицы». 

Военная терминология, так же как и военно-административная и администра­тивная, исконная и заимствованная, — чрезвычайно сложная для ориентации семиотическая система. Вот пример, который создает исконная терминология. В феврале 1807 года 19-летний Батюшков записался в ополчение и отправился в Прусский поход против наполеоновской Франции. Для него все было необыч­но, и 19 марта, добравшись до Риги, он посылает своему другу, будущему пере­водчику «Илиады» Николаю Ивановичу Гнедичу письмо, в которое включен стихотворный экспромт. И начинается он так: 

По чести мудрено в санях или верхом,
Когда кричат, марш, марш, слушáй, весь гом,
Писать к тебе мой друг посланья…  Сохранена авторская пунктуация.

Cитуация такая же, как у Баратынского: поэт пишет поэту, а кругом непонят­ный военный быт. Здесь проблема. В рукописи, как это обычно и бывает у Батюшкова, окончание глагола «кричать» можно прочесть либо как «а», либо как «и»: дужка сверху не замкну­та. Соответственно, глагол может стоять во множественном либо в единствен­ном числе — «кричат» или «кричит». Как печатать?

Для того чтобы выбрать верное чтение, нужно понять, что значит «весь гом». Это кто-то кричит «весь гом», и тогда «кричат», или «весь гом» что-то кричит? В разных изданиях это место печатают по-разному — иногда даже с конъекту­рой  Конъектура — восстановление утерянных или испорченных мест в рукописях по смыслу контекста. «кричат кругом». На самом деле все имеющиеся чтения неверные, потому что для того, чтобы выбрать верное чтение, нужно понять, а что такое «весь гом».

Ответ на этот вопрос дал выдающийся историк русского языка, академик Виктор Владимирович Виноградов в докладе «Слово и значение как предмет историко-лексикологического исследования». Этот доклад был прочитан в 1945 году, а напечатан только полвека спустя. Поэтому наблюдениями Виноградова текстологи, издававшие произведения Батюшкова, воспользо­ваться не могли.

В этой статье Виноградов говорит о миграции слов из профессиональных диалектов и арго  Арго́ — диалект или язык какого-либо обособленного сообщества. в общелитературное употребление: 

«Вот пример из истории русского профессионально-военного диалекта. В строе­вом учении начала XIX века существовала команда „весь-кругом“, и это движение батальона, фронтом назад, делалось медленно, в три приема с командою: „раз, два, три“. Но потом — по прусскому образцу — стали выполнять это движение в два приема, и самая коман­да была сокращена и произносилась „весь-гом“. Но употребление выражения „весь-гом“ вышло далеко за пределы применения старой команды „весь-кругом“. Оно… стало широким символом фрунтового формализма и произвола».

Описывая происхождение и употребление команды, Виноградов почти дослов­но пересказывает воспоминания Фаддея Венедиктовича Булгарина о кампании 1807 года и появившейся тогда армейской сатире. Прусская кампания заверши­лась поражением русской армии под Фридландом и Тильзитским миром с На­полеоном, о котором нынешние читатели хорошо знают по роману Толстого «Война и мир». А Булгарин рассказывает, что после Фридланда некие поручики Белавин и Брозе общими силами написали сатирические стишки под загла­вием «Весь-гом». Процитируем их.

Где ты девалась, русска слава, 
Гремевшая столь много лет? 
Где блеск твой, сильная держава, 
Которому дивился свет? 

Померкло всё! Весь-гом проклятый, 
Лишь выдуманный нам на месть, 
Весь-гом, у пруссаков занятый, 
Отнял у нас всю славу, честь! 

Когда весь-гома мы не знали, 
А знали только что впере́д, 
Тогда мы храбро воевали, 
Страшился нас галл, турок, швед.

И так далее. Каждый куплет этого стихотворения содержит сочетание «весь-гом». Значит, в стихотворении Батюшкова — «кричат весь-гом». Помимо этого, в нем обра­щает на себя внимание и вторая команда — «слуша́й»: «Кричат… слуша́й, весь гом…» Эта форма «слуша́й» в русской поэзии достаточно редкая. Она памятна по пушкинскому «Домику в Коломне», где Пушкин сравнивает поэтические строки с военным строем. 

Из мелкой сволочи вербую рать.
Мне рифмы нужны; все готов сберечь я,
Хоть весь словарь; что слог, то и солдат —
Все годны в строй: у нас ведь не парад.

Ну, женские и мужеские слоги!
Благословясь, попробуем: слуша́й!
Равняйтеся, вытягивайте ноги
И по три в ряд в октаву заезжай!

Как писал тот же Виноградов в книге «Язык Пушкина», у Пушкина рифмы выступают в образе рекрутов, «мелкой сволочи», в которой раздается команда на языке военного просторечия.

Таким образом, и в стихах Пушкина, и в стихах Батюшкова с описанием поэта и поэтической деятельности контрастирует низкая военная реальность. Возни­кают, по выражению того же Виноградова, острые формы стилистических антитез. 

Весьма существенная разница заключается в том, что Батюшков использует эту форму в «домашнем» стихотворении, в письме к другу: это письмо не предна­значалось для публикации и читалось либо только адресатом, либо близкими друзьями. А Пушкин включает такие же стилистические контрасты в печатный текст, адресованный широкой публике. Комические, бурлескные формы выхо­дят за пределы узких жанрово-стилевых рамок. Такого рода стилистические формы мы найдем не только в «Домике в Коломне», но и в «Евгении Онегине». Подробно на эти темы писал выдающийся филолог Максим Ильич Шапир.

Итак, в данном случае непонимание значения слова ведет, с одной стороны, к невозможности правильно напечатать текст, а с другой стороны, невозмож­ности правильно оценить его стилистическую ауру и получить удовольствие от авторской иронии.

А в случае с «гофкригсратом», с которого мы начали, ситуация еще хуже. Если мы понимаем это слово неправильно, мы можем приписать Кутузову то, чего он никогда не делал. Это пример заимствованной военно-административной терминологии, и здесь обращение к языку-источнику может помочь нам его понять. Слово «гофкригсрат» заимствовано из немецкого, оно составное. «Хоф», или «гоф», — это «двор, царский двор, дворец», как в топониме Петергоф, он же Петродворец. «Криг» — это «война», как в слове «блицкриг» — быстрая, молние­носная война. А «рат» — это «совет», как в слове «ратуша» — дом городского совета.

В «Войне и мире» термин «гофкригсрат» встречается семь раз, и всякий раз в значении «придворный военный совет австрийского императора». Поэтому во фразе «План, который был передан Кутузову в бытность в Вене австрийским гофкригсратом» речь идет не о том, что Кутузов был гофкригсратом в Вене, как нам подсказывает неверно словарь. Фраза значит, что стратегический план был передан Кутузову, когда тот был в Вене, австрийским военным советом — гофкригсратом.