— Как вы стали заниматься семитской филологией?
— Свою студенческую карьеру я начинал как испанист и лишь затем переквалифицировался на арабиста и семитолога. Связь тут, я думаю, очевидная: Испания как ни одна другая страна Запада связана с семитскими языками и культурами, поэтому соблазна заняться семитологией после двух лет обучения испанскому языку было трудно избежать. Сначала меня больше интересовала средневековая история арабов и евреев на Пиренейском полуострове, но потом начался все больший крен в сторону семитского языкознания, прежде всего исторического. Мой учитель общего языкознания, Леонард Георгиевич Герценберг, считал, что специалист по исторической лингвистике должен хорошо владеть всеми ключевыми языками изучаемой им группы. Это представление произвело на меня глубочайшее впечатление и стало делом всей моей жизни — так к стандартному университетскому набору арабского, еврейского и арамейского языков прибавилось многолетнее изучение и преподавание аккадского языка, глубокий интерес к классическому эфиопскому языку, а в последние годы — к языкам и фольклору народов Юга Аравии.
— Если бы вам нужно было очень быстро влюбить незнакомого человека в вашу тему, как бы вы это сделали?
— Свозить желающего на пару недель на остров Сокотра было бы лучшей рекламой для семитской филологии. К сожалению, Йемен находится в транспортной блокаде, попасть туда крайне трудно. В качестве альтернативы предлагаю Библию. Мне кажется, по крайней мере половина Ветхого Завета написана на беспрецедентно высоком художественном уровне, поэтому желание прочитать этот текст в оригинале должно немедленно возникать у всякого ценителя языка и литературы.
— Какое место занимает предмет вашего изучения в современном мире?
— Насколько я себе представляю, изучение языков и письменных памятников семитских народов было и остается одним из наиболее насыщенных и притягательных направлений филологической науки. Немногие из ведущих университетов мира могут позволить себе обойтись без двух-трех, а часто и четырех-пяти подразделений, непосредственно связанных с семитской филологией. Некоторые из этих профилей — прежде всего ассириология — переживают настоящий расцвет: ежегодные международные конгрессы ассириологов собирают сотни участников из множества стран, значительную часть которых составляют студенты, аспиранты и молодые специалисты.
— Что самое интересное вы узнали, работая с этим материалом?
— Где-то четыре года назад я узнал, что в сокотрийском языке есть пять глаголов со значением «уходить», пять со значением «приходить» и пять со значением «сидеть, проводить время». Почему пять? «Уходить ранним утром», «уходить поздним утром», «уходить днем», «уходить вечером», «уходить ночью». И так далее. «Быть беременной» о женщине, корове, козе — все разные глаголы. Вообще все то, что в наших языках обычно выражается деривацией (префиксами, суффиксами), здесь обозначается самостоятельными, не похожими друг на друга корнями. Это очень важно и интересно. Иногда даже немного страшно. В университете нас учили, что так обстояло дело в старинных бедуинских говорах арабского языка. А тут простые живые люди именно так вот и изъясняются.
— Если бы у вас была возможность заняться сейчас совсем другой темой, что бы вы выбрали и почему?
— В целом я удовлетворен той областью, которой занимаюсь, и вряд ли пытался бы начать что-то другое. Мне очевидно недостает знаний во многих сопутствующих дисциплинах, это серьезная проблема, которую умные люди исправляют в молодые годы (я пытался, но не справился): хотелось бы знать и шумерский, и греческий, и персидский, и египетский. Вот хотя бы эти четыре. Но едва ли как что-то основное, скорее именно как важное добавление к основному и главному — семитским языкам и литературам.
Иллюстрации к лекции
