Театр английского Возрождения

Конспект

Эпоха театра английского Возрождения закончилась в 1642 году, когда пуритане закрыли все театры. Через 20 лет, в эпоху Реставрации, они начнут возрождаться, но это будет уже совсем другой театр — с декорациями, более реалистичный, более привычный для нас.

Театр этого времени интересен не только присутствием в нем Шекспира — интересно само устройство так называемых общедоступных театров: они строились в самых злачных местах — на окраинах Лондона, рядом с борделями, воровскими притонами, площадками для петушиных боев. Спектакли шли довольно долго, и простые люди, толпой стоявшие в партере, могли тут же купить пирожки, справить нужду, лишиться кошелька. Публика побогаче располагалась на галереях.

Для зрителя того времени само сценическое пространство было наполнено важным смыслом: верхняя часть, полог над сценой символизировали божественное; из люков под сценой появлялось все инфернальное
и дьявольское; правая часть принадлежала добрым силам, левая — злым. Середина — арена земной жизни. Все, что происходило на сцене, так или иначе вписывалось в эти оси координат.

Кроме того, английский театр вобрал в себя символику средневековых уличных представлений — моралите, мистерий, средневекового фарса — и их атрибуты, например, педжент, передвижную сцену со статичными аллегорическими мизансценами. На это накладывалась новая английская драматургия Марло, Бомонта, Флетчера, Уэбстера, Мидлтона и прежде всего Шекспира.
И если Кристофер Марло еще пользуется этим языком очень явно, то у Шекспира он уже зашифрован, а у младших его современников и вовсе постепенно сходит на нет.  

Конспект

В средневековом моралите некий «всякий» человек идет по жизни, и на этом пути за него борются темные и светлые силы. В драме Кристофера Марло
в эту сюжетную схему впервые помещается конкретный человек — Фауст.
Так появляется фигура ренессансного героя — сверхчеловека, талантливого, дерзновенного, безудержного.

Гете, создатель другого, написанного почти на два века позднее, Фауста, оправдывает своего героя: в финале он спасен, несмотря на все грехи, и спасен именно за этот самый дерзновенный порыв, за попытку постичь смысл жизни, почувствовать всю вселенную в ее совокупности. Для Марло же был важен иной мотив: он показывает абсолютную тщету всех усилий Фауста и его притязаний, для чего использует простые сценические схемы.

Пьеса начинается с того, что Фауст отбрасывает книги. Книги символизируют разные области знания. Последняя книга, которую он отбрасывает как ненужную, — Библия. Именно в этот момент на сцене появляются добрый
и злой ангелы, справа и слева соответственно. Добрый ангел пытается отвратить Фауста от подписания договора с Мефистофелем, от желания получить всю власть над миром путем потери души; злой ангел, наоборот, соблазняет. Все как в моралите.

В процессе этой борьбы за душу героя силы зла оккупируют верхнюю часть сцены, что символически говорит зрителю, что они уже взяли над ним власть: мы знаем, что верх — это не их территория. И хотя героям это еще не ясно
и приятели Фауста все еще надеются его спасти и просят обратить взор
к небесам, исход сражения ясен зрителю: «в небесах» уже Сатана со своими подручными.

Марло использует и другие символы: несколько раз появляется кинжал — неизменный атрибут порока из моралите, или в какой-то момент Мефистофель обряжает Фауста в богатые, яркие одеяния, что рифмуется с аллегорической фигурой похоти, которая так же появлялась в средневековых спектаклях.

В своем дерзновенном порыве Фауст утверждает, что рай и ад — это мифические сущности, что ничего этого не существует. Корона, власть, умение повелевать стихиями — вот что-то конкретное и реальное. И вся пьеса строится на том, чтобы показать, что на самом деле это и есть абсолютно иллюзорное. И наоборот, то, что казалось герою призрачным, обретает материальные очертания: в финале добрый ангел указывает на небесный трон, а злой ангел — на муки ада. На этом противопоставлении строится весь образный ряд пьесы.  

Конспект

Любой трагический герой у Шекспира — индивидуальность: Гамлет, Отелло, король Лир, Кориолан — очень разные герои. Тем удивительнее сходство жизненной ситуации, в которую поставлены марловский доктор Фауст
и шекспировский Макбет. Обоих искушают дьявольские силы, оба пытаются это искушение преодолеть, оба в конце концов поддаются ему.

В «Макбете» главной искушающей силой выступают ведьмы — это непосредственная апелляция к средневековой религиозной сцене; к тому же здесь есть персонажи, как будто сошедшие с подмостков моралите. Например, Старик (он появляется после убийства Дункана и произносит «правильные» речи), который на сцене елизаветинских времен символизировал собой время, мудрость и праведность. Или фигура привратника, отсылающего нас к одной
из мистерий, в которой Христос после распятия приходит к вратам ада, чтобы освободить души праведников. Здесь все символически повторяется: замок,
в котором живет Макбет; образ Сатаны; привратник, который охраняет вход
в замок; Макдуф, который символизирует спасителя (не «Спасителя» —
с большой буквы, но спасителя отечества). Эта сюжетная схема считывалась любым самым необразованным елизаветинским зрителем, а для нас сегодня оказывается не всегда понятной.

Не в меньшей степени Шекспир использует реквизит: так, если Макбет убивает Дункана кинжалом, то Макдуф сражает Макбета мечом. Меч в средневековой символике — орудие божественной справедливости, кинжал же — орудие порока.

Еще один важный образ — слепоты или какого-то специального зрения: ведьмы, когда Банко и Макбет впервые встречаются с ними, видны и тому
и другому, но дальше при встрече Макбета с ведьмами их замечает уже только он один, а другим персонажам ведьмы не видны. Слепота леди Макбет в финале пьесы — это своего рода эквивалент душевной слепоты мужа: здесь так же, как и в «Докторе Фаусте» Марло, оба героя принимают мнимое за подлинное.

То есть Шекспир, хотя и более прихотливо, чем Марло, тоже зашифровывал
в своих произведениях этот театральный текст средневековой зрелищной культуры, благодаря чему оставался понятен даже самой простой, привычной
к этим метасюжетам публике. И в тот момент, когда разговор на этом театральном языке был прерван, и закончилась эпоха английского театра Возрождения. Когда театры вновь откроются, спустя 20 лет после закрытия пуританами, он будет уже совсем другим.