Курс № 19 Что скрывают архивыЛекцииМатериалы
Лекции
13 минут
1/5

Как развлекались офицеры

Детективная история поиска двух офицеров, один из которых перевел с итальянского сборник анекдотов, а другой переписал перевод

Александр Лифшиц

Детективная история поиска двух офицеров, один из которых перевел с итальянского сборник анекдотов, а другой переписал перевод

12 минут
2/5

Невероятные приключения невеликого писателя

Жизнь прожектера, журналиста, плохого переводчика и неудачливого чиновника Николая Страхова

Андрей Костин

Жизнь прожектера, журналиста, плохого переводчика и неудачливого чиновника Николая Страхова

13 минут
3/5

Интимный дневник императрицы

Как императрица Елизавета Алексеевна полюбила кавалергарда Алексея Охотникова и описала это в своем тайном дневнике

Ольга Эдельман

Как императрица Елизавета Алексеевна полюбила кавалергарда Алексея Охотникова и описала это в своем тайном дневнике

17 минут
4/5

Самодопрос в ожидании ареста

Зачем драматург Александр Афиногенов сочинил свой гипотетический разговор со следователем

Илья Венявкин

Зачем драматург Александр Афиногенов сочинил свой гипотетический разговор со следователем

16 минут
5/5

Дело Бродского как политическая интрига

Как найденные в архиве прокуратуры документы меняют наше представление о знаменитом процессе

Ольга Эдельман

Как найденные в архиве прокуратуры документы меняют наше представление о знаменитом процессе

Материалы
Весь курс за 5 минут
Архивные находки и расследования в самом кратком изложении
Чего не следует делать в архивах
23 совета начинающему исследователю
Случайные находки и трагические пропажи
Самые примечательные архивные находки — и самые печальные архивные утраты
Как выглядит архив изнутри
Видеоэкскурсия из Российского государственного архива литературы и искусства
Соберите кирасира-трансформера
Вы можете собрать гусара, гренадера или мушкетера, а можете сделать химеру на свой вкус
Массовое чтение
в XVIII веке
Масонские сочинения, любовные романы, немецкие моралисты и другая популярная литература
Исторические анекдоты XVIII века
Фобии Петра I, честь мавра, щедрость императора и другие истории из книг 1780–90-х годов
Краткая история прапорщика
Биография ключевого героя русской культуры, родившегося в 1630 году и ставшего анекдотом
О чем писали журналы XVIII века
От «Почты духов» до «Детского чтения для сердца и разума»
Сикофант и коцебятина
Как провести время со словарем русских писателей
Жизнь Андрея Чеботарева
Невероятные приключения еще одного непримечательного писателя
Что надо знать о словарях
10 захватывающих фактов о старых биографических словарях
Генератор женских дневников
Расскажите о себе, и мы найдем для вас в женских дневниках XIX века подходящий пост
Дневник глазами литературоведа
Почему интимный дневник императрицы Елизаветы Алексеевны можно читать как высокую прозу
Кавалергардские забавы
Шампанское в гробах, прогулки в простынях, засады в женских купальнях и другие выходки
Чахотка в XIX веке
Что думали люди о самой романтической болезни XIX века, как ее определяли, предотвращали и лечили
Приключения одного концерта
Как нашелся потерянный концерт, написанный в России в начале XIX века
Разговор со следователем
Текст воображаемого допроса, вложенный Александром Афиногеновым в свой дневник
Последние записи перед арестом
Что записывали в своих дневниках люди накануне обыска и ареста
История дневников Ольги Берггольц
Обыск, погоня, изъятие, суд и другие загадочные события
Лексикон тунеядства
Что объединяет шабашников, проституток, священников, самогонщиков и инвалидов
Эллендея Проффер Тисли: «Иосиф считал, что его мнение так же важно, как мнение Брежнева»
Как на самом деле выглядит запись суда над Бродским
Arzamas сфотографировал блокнот Фриды Вигдоровой
Как сместили Хрущева
Краткий путеводитель по смене власти, не потребовавшей ни насилия, ни смерти правителя

Эллендея Проффер Тисли: «Иосиф считал, что его мнение так же важно, как мнение Брежнева»

Интервью с американской слависткой, которая издавала Бродского в США и помогла ему эмигрировать

Карл и Эллендея Проффер и Иосиф Бродский в Сан-Франциско. 1972 год © Фотография предоставлена издательством Corpus

Эллендея Проффер и ее первый муж, славист Карл Проффер (1938–1984), c 1969 года ездили в СССР, где познакомились со многими неподцензур­ными литераторами. В 1971 году в Мичигане они организовали знаменитое издательство «Ардис», в котором издавали Набокова, Бродского и других авторов, запрещенных в СССР. Профферы были близкими друзьями Иосифа Бродского и всячески помогали ему устроиться в США после того, как власти СССР вынудили поэта эмигрировать. В 2015 году издательство Corpus опубликовало мемуарную книгу Эллендеи Проффер Тисли «Бродский среди нас» (перевод Виктора Голышева).

— Я хотел бы поговорить об отношениях «Ардиса» и ваших героев с советской властью. Скажите, как, по-вашему, «Ардис», издавая за рубежом тех, кого не печатали в СССР, занимался диссидентской деятельностью?

— У нас не было этого слова — «диссидентство». Очевидно, некие авторы были, как сказать, [диссидентски настроены]… Ну, например, Горбаневская — диссидент, но у нас она публиковала стихи, вполне нормальные стихи, не политические.

Единственный настоящий диссидент, который у нас издавался, — это Лев Копелев  Лев Копелев (1912–1997) — писатель, филолог-германист. В 1945 году был арестован и приговорен к лагерному заключению за «пропаганду буржуазного гуманизма» и «сочувствие врагу» (поскольку критиковал Советскую армию за насилие над германским гражданским населением) и провел в лагерях девять лет (1945–1954). Вернувшись, выступал с протестными письмами против преследования инакомыслящих, критиковал советское вторжение в Чехословакию и в 1980 году был лишен советского гражданства за правозащитную деятельность. С тех пор жил в Кельне. . Мы издавали много его книг, потому что он наш личный друг, и его главная книга принесла нам много денег, которые позволили издавать другие. Мы его издавали не оттого, что он диссидент, это был друг. Мы хотели сохранить навечно его мемуары, которые были частично о том, как русские солдаты вели себя около Берлина во время войны. Это, конечно, была шумная книга — и диссидентская. Но и историческая тоже.

А диссидентства у нас особенно не было, потому что другие крупные издательства, которые получили деньги либо от ЦРУ, либо от других групп, уже взяли главное. То есть главные диссиденты знали: идти в [издательства] «Посев», YMCA-Press. Мы среди них были единственные литературные. И когда мы издавали что-нибудь чуть-чуть политическое, ну, «Записки диссидента» Амальрика  Андрей Амальрик (1938–1980) — писатель и публицист, автор сборника «Процесс четырех» (о деле Гинзбурга и Галанскова), эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» (имевшего большой резонанс за границей). В 1965-м был осужден как «тунеядец», в 1970-м — за «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй», провел в лагере и ссылке пять лет. Вернувшись в Москву, стал одним из создателей Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР (Московской Хельсинкской группы) и в 1976 году был вынужден эмигрировать. Книгу воспоминаний «Записки диссидента» написал в эмиграции, опубликована она была после его смерти. например, это было сравнительно поздно — это было из-за других причин. Диссиденты могли свободно печататься в других местах, а мы хотели быть центром для литературной пищи.

— А главным было что? Просвещение?

— Для Карла — не для меня, но для Карла просвещение — большая-большая тема. Но у нас не было заранее составленных планов, это все росло очень по‑своему, органично, случайностями. Кто-то пришел с книгой, книга понравилась, начинается работа. Это все было не нарочно.

— Но тем не менее поневоле «Ардис» вставал в оппозицию к Советскому Союзу, ведь вы печатали то, что его власти не хотели видеть опубликованным.

— Да. Но не политически. Но, конечно, для Советов все было политическое. В этом была наша ошибка, конечно. Но мы смотрели на дело так: да, Набоков, конечно, был против Советского Союза, но он не занимался политической деятельностью. И наша идея была — может быть, глупая идея — литературное издательство. Сугубо литературное, о литературе, для литературы. Потому что такого не существовало и [издатели] игнорировали большой пласт советской и русской литературы. И потом, конечно, [в обществе насаждалась] принудительная амнезия: забыли, кто такой Мандельштам, и так далее.

Карл и Эллендея в «Ардисе», в комнате для упаковки книг. 1979 год © Фотография предоставлена издательством Corpus

— Вы в своей книге описываете ваши поездки в Советский Союз уже с «Ардисом» на книжную ярмарку.

— Да. 1977 год  В 1977 году Московская международная книжная ярмарка прошла впервые..

— При этом вы так пишете, что создается впечатление, что вы утаиваете, как это трудно было. Для вас это было ощущением подвига или скорее экскурсии с приключениями?

— Мы, конечно, ездили [в СССР] каждый год, но это первый раз, когда мы встретили наших обыкновенных читателей. То есть элита нас знала, мы их знали, наши писатели нам были известны и лично. А вот наших читателей, которые в Сибири получали копию копии или от руки скопировали «Лолиту» или «Дар», мы не видели и не слышали.

Хотя графоманы России легко нас находили, пакеты приходили каждый день, безошибочно адресованные, и их цензура не замечала. А наши читатели — от них мы ничего не получали. То есть мы работали для Ленинграда, для Москвы, но была еще огромная страна, одна книга шла через сто рук, и мы не знали, кто что получает.

И было невероятно эмоционально трогательно их видеть. Они благодарили нас, они стояли у стенда и пытались читать «Дар» с самого начала до конца, пока я не отбирала: «Три часа люди стояли в очереди, вы не можете занимать это». Было невероятно.

Но подвиг действительно был в том, что я скрыла несколько книг, «Лолиту» например, потому что был внутренний цензор для ярмарки, они проверяли все и отобрали очень много. А я решила: я нахалка, ирландская нахалка, это особый тип. Я нашла какой-то маленький шкаф и их спрятала.

Потом эти идиоты вернулись проверять, [но ничего не нашли]. И потом они слышали, [что книги были на ярмарке], и очень гнусным образом нам сказали: «Мы знаем, что вы сделали». (Смеется.) Но уже было поздно, они ничего не отобрали.

— А в следующие поездки вам это не припоминали?

— Следующие поездки были не скоро, потому что Карлу отказали в визе, и я одна поехала в 1980 году. Они считали, что я просто жена, они думали: баба, что она может. Я, конечно, была в контакте со всеми писателями, от доносчиков они быстро узнали про это и напечатали в газете статью: «Она приехала в Москву, обещала писателям славу и золото». Это было смешно, но после этого мне отказали [в визе]. Следующая моя ярмарка была в 1987 году, когда Карл уже умер. Мне долго не давали визу, я опоздала на три дня, и другие западные издатели сказали: мы протестуем, и мы закроем наши стенды, если ее не пустят. И так я попала [в СССР]. Только после 1990 года стало легко попасть в Россию.

— Если говорить о вас не как об издателе — каким было ваше личное, не профессиональное отношение к тому, что вы видели в Союзе, навещая писателей?

— Гнев, конечно. Во-первых, они жили плохо — и считали, что жили хорошо, вот что самое интересное. Надежда Яковлевна Мандельштам была благодарна, что ей выделили две комнаты, плюс туалет и маленькая-маленькая кухня, — но она жила, как у нас живут самые бедные люди. И у них было мало еды и все это.

Но мало этого: когда им нужна была книга о Матиссе или книга по физике, что-нибудь такое, ее нельзя было достать — надо было ждать целый год, чтобы найти кого-нибудь, кто мог бы ее купить на Западе и привезти. То есть осложнения все время. И цензура, плюс наших друзей арестовывали, наши друзья [ходили] на допросы гэбэшников.

А нас не тронули — хотя следили все время. Но надо иметь в виду, что половина книг «Ардиса» были по-английски. И часть этой половины были переводы советских авторов: Нагибин, Трифонов, Шукшин, еще кое-что. То есть абсолютно советские, но хорошие писатели — бывает такое. И они не знали, как быть: мы издавали не только неизвестное [советским читателям], но у нас был и сборник советской прозы, мы делали что-то и для советской литературы.

У меня была одна подруга, у которой отец работал там, где не надо работать. Они ругались, и, наконец, он сказал ей: «Ну, Профферы — это сложное явление». То есть это прямо с Лубянки [отзыв]: «сложное явление». Потому что, с одной стороны, мы не занимаемся политикой, а с другой стороны — Набоков, Бродский, все это.

— Советские власти не должны же были понимать эту позицию. Вы должны были быть либо за, либо против.

— Конечно, конечно. И мы, конечно, были против советского строя, но сказать, что не было хороших советских художников, писателей и так далее, — это глупо! То есть Трифонов мог работать с цензурой. Ему было неприятно, но его искусство было особого типа. Но настал день, когда и Битов, и Искандер пришли к нам — почти одновременно, но отдельно друг от друга  Книга Андрея Битова «Пушкинский дом» вышла в издательстве «Ардис» в 1978 году, а полный текст романа Фазиля Искандера «Сандро из Чегема» — в 1979-м и 1981-м.. Мы тогда их знали, но не очень хорошо. И они приняли очень трудное решение. Битов сказал: «Я хочу увидеть „Пушкинский дом“ как книгу, а не как ломаные рассказики». А Искандер говорит с ужасом: «Проблемы с цензурой усилились».

Плюс они видели, что другие люди издаются у нас пока — пока! — без проблем, потому что мы не политические и не религиозные. Но в тот момент они были советскими звездами, то есть они кусали руку, которая дает. Это был очень рискованный момент, и мы поняли: что-то происходит. «Ардис» имеет какое‑то особое значение, раз они готовы рисковать — а они рисковали очень многим. То есть политика не была нашей задачей, но переключение в политическую плоскость со временем стало неизбежным. Ну а потом было дело «Метропо­ля»  «Метро́поль» — литературный альманах, собранный Василием Аксеновым, Виктором Ерофеевым, Андреем Битовым, Евгением Поповым и Фазилем Искандером из неподцензурных сочинений известных писателей (в том числе Владимира Высоцкого, Юза Алешковского, Генриха Сапгира, Беллы Ахмадулиной, Леонида Баткина, Юрия Кублановского, а также Джона Апдайка — его присутствие сделало альманах международным). «Метрополь» был издан в 1979 году в самиздате тиражом 12 экземпляров и вызвал огромный скандал. На специальном заседании секретариата Московского союза писателей альманах признали политической провокацией. Скандал усилился после того, как Карл Проффер в эфире передачи «В мире книг» радиостанции «Голос Америки» сообщил о предстоящей публикации альманаха на Западе. После этого Попова и Ерофеева исключили из Союза писателей, несколько человек по своей воле вышли из него вслед за ними. Многих участников «Метрополя» перестали публиковать в СССР, несколько человек были вынуждены эмигрировать. .

Иосиф Бродский, Эллендея Проффер с писателем и переводчиком Андреем Сергеевым. Ленинград, недалеко от дома Бродского. Фотография Карла Проффера. Декабрь 1970 года © Фотография предоставлена издательством Corpus

— Вы сказали очень интересную вещь: вы видели, как советские люди, в том числе самые образованные, самые достойные, жили плохо, а при этом сами думали, что живут хорошо.

— Да. Например, Рая Орлова  Раиса Орлова (1918–1989) — филолог-германист, писатель, правозащитник. Жена Льва Копелева., очень умная, и они жили хорошо — в смысле у них была большая квартира. Но когда она переехала на Запад, она сказала: «Я только сейчас тебя поняла, ты всегда говорила, что у нас плохое мясо, а я этого не понимала».

Я, конечно, говорю о людях литературного труда, а партийные люди жили превосходно. И были суки литературного мира, которые тоже жили хорошо, но я не была у них дома.

— В связи с этим у меня вопрос относительно позиции Бродского. Часто пишут, что он был в позиции вненаходимости: сознательно игнорировал советскую власть. Увидев портрет кандидата в члены Политбюро Мжаванадзе  Василий Мжаванадзе (1902–1988) —
в 1953–1972 годах первый секретарь ЦК КП Грузии. Эту историю Сергей Довлатов описал в повести «Ремесло».
, он якобы спросил: «Кто это? Похож на Уильяма Блейка».

— Да. Он хотел бы [игнорировать], действительно. Он и его маленькая группа в Ленинграде, стиляги особого типа. Ну, например, он говорил против храбрых людей, против диссидентов. Он просто презирал их и говорил: вот они привлекают к себе внимание, а народ страдает. Для меня, конечно, это идиотская позиция. В нем говорило чувство вины, что он ничего не делал. Но он же не должен был ничего делать, он поэт! Никто ничего не должен делать в этой ситуации. Но критиковать тех храбрых людей не надо было. Но с другой стороны, и с Горбаневской он дружил, и хорошо относился к Буковскому, я это все видела.

То есть теоретически он был против диссидентов и пытался игнорировать советскую власть, но это были романтические идеи, и мы видели, чем это кончилось. Это как Троцкий: ты можешь не замечать Советский Союз, но Советский Союз заметил тебя.

— Откуда у него взялась эта идея?

— Знаете, это было в его круге. Очень много вещей на свете было поколенческими. Лосев то же самое думал: вот гадость, мы ее не замечаем, мы живем без них.

— Бродский так говорил и во время вашего знакомства с ним? Уже после знаменитого суда, после Пряжки  Пряжка — психиатрическая больница святого Николая Чудотворца, расположенная у реки Пряжки в Петербурге. Здесь в 1964 году Бродский проходил принудительную психиатрическую экспертизу, назначенную судом по обвинению в тунеядстве., после Норенской  Норенская (Норинская) — деревня в Коношском районе Архангельской области, где Бродский отбывал ссылку
в 1964–1965 годах.
?

— Нет, при нас он такого не говорил — может быть, один раз что-то такое сказал: «мы игнорируем». Но начиная по крайней мере с 1969 года он такого не говорил. Он так все это ненавидел! И это [уже] не было стремлением игнорировать окружающую действительность, наоборот. И я не очень верю, что он когда-либо действительно мог игнорировать. Это было слишком ярко все.

— В мировом сознании Бродский появился благодаря вот этому? Суду?

— Да, суду. Даже не суду, а стенограммам Фриды Вигдоровой, без них не было бы его репутации.

— А как вам кажется, не репутационно, а лично — на Бродского это сильно повлияло? Он часто это вспоминал?

— Он был не тот человек, чтобы часто вспоминать об этом. Ну, во-первых, у него было чувство стыда: его несколько дней в тюрьме, его сравнительно мягкая ссылка — это ничего по сравнению с тем, что было у Синявского и Даниэля  В 1966 году Юлий Даниэль был осужден на пять лет лагерей, Андрей Синявский — на семь лет лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима (освобожден досрочно в 1971 году), оба — по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде., что было у Шаламова  В 1929 году Варлам Шаламов был осужден на три года лагерей (за участие в подпольной троцкистской группе), в 1937 году — на пять лет лагерей (за контрреволюционную троцкистскую деятельность), в 1943 году — на 10 лет с последующим поражением в правах на пять лет, за «антисоветскую агитацию». и Копелева. Плюс у миллиона других нам лично известных людей. Чертков  Леонид Чертков (1933–2000) — писатель и поэт, был осужден в 1957 году на пять лет по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде. — его близкий друг — отсидел пять лет.

Так что Бродский не мог бы хвастаться, что он какой-то герой-мученик. Но когда он имел дело с западными людьми, которые многого не знали, — ну, когда он хотел достать бабу или быть эффектным в каком-то странном контексте, он способен был играть эту пьесу. Но всерьез он ее не играл. Потому что он считал, что это недостойное поведение, надо делать вид, что это чепуха. Что он жесткий. Но с другой стороны, это был чувствительный организм. Он страдал, он не забыл, и это видно в стихах.

— В вашей книге очень ярко выражено мнение, что поэма «Горбунов и Горчаков», действие которой происходит в сумасшедшем доме, — недооцененные стихи…

— Ну, Набоковым, по крайней мере. Знаете, я не читаю бродсковедов, я не знаю, какое сейчас к поэме отношение, но мне кажется, что это сильная вещь. Но имейте в виду, что я нерусская. Нерусский человек, даже если хорошо знает русский язык, читая стихи, обращает внимание на другие вещи. Он не чувствует всю музыку. Так что, может быть, я ошиблась. Но для меня, как литературоведа, это очень интересная сложная вещь. И все его страдания там.

— Я как раз собирался спросить: Бродский и его творчество сильно изменились после того, как он побывал в психлечебнице?

— Да, но как это могло не влиять? Вообще, о чем мы говорим!.. Особенно дурдом. Дурдом ему устроили друзья, чтобы избавить от тюрьмы и ссылки. Но на самом деле дурдом был самый жуткий опыт, а никто не рассчитывал на это. Но он же чувствительный поэт, могу себе представить! И его сила в том, что он все это терпел. Я полна восхищения тем, что, будучи таким человеком, который все видит, все чувствует, он смог пройти через этот ад и сохраниться каким-то чудом.

— Важная тема, про которую вы пишете, — это два письма Брежневу. Одно — неотправленное — в защиту приговоренных к смерти участников «самолетного дела»  15 июня 1970 года 16 человек попытались угнать самолет, летевший рейсом Ленинград — Приозерск, долететь до шведского города Буден, а оттуда эмигрировать в Израиль, но были арестованы до посадки в самолет. Суд приговорил организаторов к расстрелу, замененному 15 годами заключения; остальные участники также получили большие сроки.. Второе — отправленное, когда процесс его высылки уже был запущен, — с утверждением своего права оставаться в русской литературе и литературном процессе. Как вам кажется, что было в Бродском, что он взялся писать Брежневу, не боясь…

— Я его как раз в этом понимаю. У меня были такие случаи, у Карла тоже. Бывает момент в жизни, когда выхода нет, и эта реакция не решение, но иначе ты перестал бы себя уважать. Это донкихотство, но невозможно жить с собой, не сделав, что тебе кажется важным. Бродский сам когда-то думал об угоне самолета, и то, что этих людей могли убить, было как нож в сердце. Это был не разум, это была сильная эмоция.

И он считал, что мнение индивида имеет значение — в этом он абсолютно не советский, хотя во многом другом он был советский, что и делать, он там вырос. Вот почему он должен был жить у нас. Потому что Китай считает, что один человек — это ничего не значит. А Россия как бы посередине [между Китаем и Западом]. Ваши восемь миллионов, которые погибли во время войны, — это оттого, что никто не оценил жизни одного солдата: их бросили, как животных. А у нас это невозможно.

Иосиф считал, что его мнение так же важно, как мнение Брежнева, и что его статус поэта — а он считал себя поэтом своей страны — требует от него реакции, чтобы вождь знал его мнение. И что роль поэта сама по себе дает право обращаться к высшим инстанциям.

— Как вы думаете, Бродский, обращаясь к Брежневу, вспоминал отношения писателей другого поколения со Сталиным? Известны истории Булгакова и Сталина, Пастернака и Сталина…

— Нет.

— Это было личное?

— Личное. Это его характер, это его биология. Нельзя молчать, нельзя делать вид, что вы ничтожества, даже если вы ничтожества. Потому что, если вы себя ведете как ничтожества, вы же и есть ничтожества. Но он не думал! Пытаться описывать все это — вранье, потому что он не думал, это был жест. Мы, конечно, были в ужасе, его отговаривали, но это другая тема.

— Есть известное представление, что Бродский относился к диктаторам — хотя бы к Брежневу, при котором ему пришлось жить, — как к банальности. И Лев Лосев пишет, что для него властитель страны — это в реальности не достойный соперник или достойная личность, а мелкий домашний тиран. Как вам кажется, это так?

— Я думаю, что все было сложнее и он по-разному думал в разное время. Понимаете, один момент даст вам очень мало, надо смотреть очень долго. Я написала свою книгу в старости, только в старости я была способна оценить разные аспекты. Я думаю, то, что он сказал или написал, — одно дело, а что он чувствовал — другое дело. Тираны — не важно, мелкие или не мелкие — имели власть над ним. Очень-очень негативную власть.

— Вы думаете, он чувствовал свое место в истории?

— Да, он чувствовал, но не всегда был уверен. Надеялся. И не очень много об этом думал, но, когда я поехала в Россию после падения стены, в 1990-м, вернулась и сообщила ему, что его читают, он с презрением сказал: нет, это не так, это не может быть.

Иосиф Бродский © Фотография предоставлена издательством Corpus

— Отношение Бродского к месту поэта в государстве и истории связано с тем, что он не хотел быть просто жертвой?

— Ой, конечно, нет! Потому что это слабое положение. А он соперник всему, соперник! А такое слабое положение унизительно для него больше, чем для нас с вами. Унизительно.

— Вы в книге описываете, как попали в комнату к Бродскому в Ленинграде по записке от Надежды Мандельштам. Его быт показался вам отличным от быта других людей, у которых вы бывали?

— Да, да. Он был очень американский. Camel wrappers  Пачки сигарет Camel., плакаты по‑английски, одежда совсем американская.

— Вы были свидетелем эмиграции Бродского. Его адаптация проходила долго, или благодаря своей изначальной американскости с него все советское слетело быстро?

— Ой нет, долго, что вы! Cамое обидное — это фраза (не помню, кто ее сказал, то ли он сам, то ли Лосев, но ее напечатали), что они так много знали о западном мире, что для них этот переезд прошел относительно легко, потому что внутренне они были свободны. Слов нет! Слов нет!

— Это неблагодарность?

— Нет, просто они настолько отличались от американских взглядов!.. Я имею в виду литераторов-американцев, естественно, потому что не надо сравнивать апельсины и яблоки, надо сравнивать апельсины с апельсинами. Если так — они были совершенно несвободны внутренне, несвободны от предрассудков. Не умели понять, что можно не согласиться и остаться друзьями. Это важная вещь, и в нашей жизни компромисс — это не плохое слово. В нашей жизни баланс — прекрасное слово. А Иосиф так реагировал: если это антисоветские, он за, если это просоветские — он против. 

Скорее оставьте свой адрес — мы будем писать вам письма о самом важном

Подписывайтесь на наши страницы в социальных сетях — вы всегда будете в курсе наших новостей

Курсы
Курс № 39 Мир Булгакова
Курс № 38 Как читать русскую литературу
Курс № 37 Весь Шекспир
Курс № 36 Что такое
Древняя Греция
Курс № 35 Блеск и нищета Российской империи
Курс № 34 Мир Анны Ахматовой
Курс № 33 Жанна д’Арк: история мифа
Курс № 32 Любовь при Екатерине Великой
Курс № 31 Русская литература XX века. Сезон 4
Курс № 30 Социология как наука о здравом смысле
Курс № 29 Кто такие декабристы
Курс № 28 Русское военное искусство
Курс № 27 Византия для начинающих
Курс № 26 Закон и порядок
в России XVIII века
Курс № 25 Как слушать
классическую музыку
Курс № 24 Русская литература XX века. Сезон 3
Курс № 23 Повседневная жизнь Парижа
Курс № 22 Русская литература XX века. Сезон 2
Курс № 21 Как понять Японию
Курс № 20 Рождение, любовь и смерть русских князей
Курс № 19 Что скрывают архивы
Курс № 18 Русский авангард
Курс № 17 Петербург
накануне революции
Курс № 16 «Доктор Живаго»
Бориса Пастернака
Курс № 15 Антропология
коммуналки
Курс № 14 Русский эпос
Курс № 13 Русская литература XX века. Сезон 1
Курс № 12 Архитектура как средство коммуникации
Курс № 11 История дендизма
Курс № 10 Генеалогия русского патриотизма
Курс № 9 Несоветская философия в СССР
Курс № 8 Преступление и наказание в Средние века
Курс № 7 Как понимать живопись XIX века
Курс № 6 Мифы Южной Америки
Курс № 5 Неизвестный Лермонтов
Курс № 4 Греческий проект
Екатерины Великой
Курс № 3 Правда и вымыслы о цыганах
Курс № 2 Исторические подделки и подлинники
Курс № 1 Театр английского Возрождения
Все курсы
Спецпроекты
Русское искусство XX века
От Дягилева до Павленского — всё, что должен знать каждый, разложено по полочкам в лекциях и видео
Университет Arzamas
«Восток и Запад: история культур» — еженедельный лекторий в Российской государственной библиотеке
История России. XVIII век
Игры и другие материалы для школьников с методическими комментариями для учителей
Европейский университет в Санкт‑Петербурге
Один из лучших вузов страны открывает представительство на Arzamas — для всех желающих
Пушкинский
музей
Игра со старыми мастерами,
разбор импрессионистов
и состязание древностей
Emoji Poetry
Заполните пробелы в стихах и своем образовании
Стикеры Arzamas
Картинки для чатов, проверенные веками
200 лет «Арзамасу»
Как дружеское общество литераторов навсегда изменило русскую культуру и историю
XX век в курсах Arzamas
1901–1991: события, факты, цитаты
Август
Лучшие игры, шпаргалки, интервью и другие материалы из архивов Arzamas — и то, чего еще никто не видел
Идеальный телевизор
Лекции, монологи и воспоминания замечательных людей
Русская классика. Начало
Четыре легендарных московских учителя литературы рассказывают о своих любимых произведениях из школьной программы

Подписка на еженедельную рассылку

Оставьте ваш e-mail, чтобы получать наши новости

Введите правильный e-mail