Курс № 17 Петербург накануне революцииЛекцииМатериалы
Лекции
12 минут
1/6

Императорский дом

Какие проблемы были в семье Романовых, каким характером обладал император и почему друзьям он предпочитал общество жены

Лев Лурье

Какие проблемы были в семье Романовых, каким характером обладал император и почему друзьям он предпочитал общество жены

9 минут
2/6

Высший свет

Кто и как решал в Петербурге судьбы страны, почему быть гвардейцем было почетно, но невыгодно и при чем здесь яхт‑клуб

Лев Лурье

Кто и как решал в Петербурге судьбы страны, почему быть гвардейцем было почетно, но невыгодно и при чем здесь яхт‑клуб

9 минут
3/6

Интеллигенция Серебряного века

Из кого состояла петербургская интеллигенция, как она относилась к власти и почему была далека не только от народа, но и от высшего света

Лев Лурье

Из кого состояла петербургская интеллигенция, как она относилась к власти и почему была далека не только от народа, но и от высшего света

11 минут
4/6

Крестьяне в городе

Что ожидало приезжего в Петербурге, какие социальные лифты помогали самым предприимчивым и кому революция была нужна меньше всего

Лев Лурье

Что ожидало приезжего в Петербурге, какие социальные лифты помогали самым предприимчивым и кому революция была нужна меньше всего

12 минут
5/6

Хулиганы, попрошайки, проститутки

Как Петербург стал опасным городом, почему на его улицах было столько хулиганов и проституток и как жены чиновников брали взятки

Лев Лурье

Как Петербург стал опасным городом, почему на его улицах было столько хулиганов и проституток и как жены чиновников брали взятки

12 минут
6/6

Пролетарии и революция

Почему у рабочих не было будущего, кто первым получал по голове во время забастовки и как из‑за одной стачки пало самодержавие

Лев Лурье

Почему у рабочих не было будущего, кто первым получал по голове во время забастовки и как из‑за одной стачки пало самодержавие

Материалы
«Мемори» с Романовыми
Cыграйте в игру — и отыщите 12 повторяющихся портретов Романовых
Что слушали в дореволюционной России
Плейлист с короткими рассказами об исполнителях
Свобода слова в России
Как власть боролась с журналистами после отмены цензуры в 1905 году
Над чем смеялись
в дореволюционной России
Аудиозаписи выступлений комиков начала XX века
Все развлечения Петербурга
Путеводитель по дореволюционному Петербургу
Питербурх, Петрополь и Чертоград
3 имени и 13 прозвищ города
Как организовать стачку
10 стадий русского бунта
Балерина Романовых
О Матильде Кшесинской и ее романах с тремя великими князьями
Поездка в Петербург 1912 года за мамонтом
Впечатления 10-летнего мальчика о поездке в столицу
Как звучал голос Николая II
Две аудиозаписи речи последнего имератора
Как пьют русские писатели: рассказы трактирщиков
Фельетон 1908 года
Слоны Романовых
Откуда в Царском Селе взялось редкое животное
Царь-убийца
Как охотился Николай II
Велимир Хлебников о предреволюционном Петербурге
Избранные места из переписки поэта с родственниками и друзьями
Диаспоры в Петербурге
Где и как жили в городе поляки, немцы, финны и другие нацменьшинства
От водоноса до портняжки
Из кого состояла уличная толпа Петербурга
Круг чтения Николая II
От «Дракулы» до Книги Иова: как проводил свободное время император
Петербург в кино
Девять отечественных фильмов, по которым можно изучать дореволюционный Петербург
Комета Галлея: паника века
Как космическое тело вдохновило авантюристов и петербургских поэтов
Шерлок в Петербурге
Как легендарного сыщика занесло в Росcию
Николай II в Крыму
Редкое видео о путешествии российского императора на юг
Лев Лурье: «Петербург дает некоторую закалку»
Кто придумал термин «серебряный век»
Как вошел в обиход уже привычный термин
Петербург — город карманников и хулиганов
Как город стал столицей хулиганства
«Архнадзор» начала века
Как ревнители облика Петербурга жаловались на отвратительную новую архитектуру 100 лет назад
Проституция в Петербурге
Все о жизни петербургских продажных женщин начала XX века
«Боже, царя стряхни!»
Обзор сатирической поэзии 1905–1907 годов
Субкультура гомосексуалов в дореволюционном Петербурге
Как жили и где развлекались поклонники однополой любви (18+)
Веганы и сыроеды дореволюционного Петербурга
Как вегетарианство стало модным
Суфражистки, актрисы и фельдшеры
Каково это — быть женщиной в Петербурге начала века
Азбука дореволюционной жизни
Cамые удивительные и парадоксальные заметки из старых газет
Инстаграм Романовых
Фотографии, сделанные членами императорской семьи
Весь курс за 5 минут
Все, что нужно знать о дореволюционном Петербурге, в самом кратком изложении

Лев Лурье: «Петербург дает некоторую закалку»

Историк и журналист — о схеме Лотмана, синтаксисе Путина, успехе Гребенщикова и собственном взгляде на науку

— На вас как на историка больше повлияла ваша семья или университетская аудитория?

— Я не учился истории. Я кандидат исторических наук, но окончил экономический факультет Петербургского университета. Скорее на меня повлияли люди, повстречавшиеся мне на пути, когда я начал заниматься наукой. Например, мой приятель, ныне председатель правления международного общества «Мемориал» Арсений Борисович Рогинский; профессор Саратовского университета Владимир Владимирович Пугачев. Кроме того, мои отец и дед были историками, так что они, конечно, на меня неким образом повлияли. Но я не могу сказать, что получил систематическое историческое образование.

— То есть корни вашего интереса к науке — в вашем темпераменте?

— Вообще я сейчас меньше исследую, в основном рассказываю. Это часть моего интереса к современности. И желания нравиться.

— Вы очень легко переключаетесь с одного регистра на другой: рассказываете о государственной истории, потом о быте города, а потом анекдот. 

— Ну, я начинал с репетитора по истории, а потом стал школьным учителем. Кроме того, у меня большой лекционный опыт — да и телевизионный. Поэтому я стараюсь быть интересным аудитории.

— Вы уже сказали о желании нравиться. Многие ученые не назвали бы это в числе своих первоочередных задач...

— Дело в том, что большинство ученых гуманитарной специальности говорят на специальном языке-волапюке, который понятен только им самим и узкому кругу людей. И мне кажется, что большая часть их научных достижений заключается в том, что они доказывают, что «веревка — вервие простое», с помощью большого количества заимствованных слов. У них нет способности быть Лотманами, Аверинцевыми или Ключевскими. Поэтому они занимаются каким-то, с моей точки зрения, малоинтересным занятием.

— А как вам интересно заниматься историей — привлекая как можно больше фактов или пристально вглядываясь в одну точку?

— Мне нужно как можно больше фактов. Меня интересует социальная история — то есть не политика, а взаимоотношения между людьми и коллективами. То есть меня интересует история как социология. Поэтому моя работа — это читать большое количество источников, в том числе и архивных, а потом их анализировать и красиво «упаковывать».

— Традиции социальной истории, истории повседневности сейчас в гуманитарном обиходе почти всегда связываются с именами иностранных ученых, работы которых докатились до нас вместе с научной модой. Но от ваших лекций нет такого впечатления. У вас все очень свое, родное.

— Так и атомную бомбу, собственно говоря, придумали одновременно и в Советском Союзе, и в Соединенных Штатах Америки. Я интересовался социальной историей, когда это еще не называлось социальной историей. У меня диссертация по социальной истории.

— Какие корни у нашей родной истории повседневности?

— Я не знаю ни одной хорошей нашей книжки по истории повседневности. Я думаю, что «Люди и нравы Древней Руси», написанные Борисом Романовым в 1920-е годы, и «Декабрист в повседневной жизни» Лотмана остаются лучшими исследованиями, хотя ни Юрий Михайлович, ни Борис Александрович не знали, что это история повседневности. Хорошие книги недавно опубликовал петербургский историк Игорь Зимин. Это пять больших томов о повседневной жизни императорского двора. Но он тоже не оперирует смысловым аппаратом и словечками, на которых построена, грубо говоря, историческая наука «Нового литературного обозрения».

— Как так вышло, что у Романова и Лотмана получилось, а у нынешних историков, которые специально вооружаются западным научным аппаратом, как вы говорите, не получается?

— Это называется «мартышка и очки». Грубо говоря, за рубежом историки реально исследуют, как чувствовали себя португальские эмигранты
в каком-нибудь аррондисмане Парижа, а у нас с помощью иностранных слов пытаются пересказать давно известные вещи.

Арсений Рогинский © Московская школа гражданского просвещения

— Вы упоминали Лотмана, Романова. Это та линия ученых, к которой вы себя относите? Кто еще на вас повлиял?

— Из русских историков — никто не повлиял. Еще раз скажу: работать я научился в архивах и в библиотеке. Это произошло благодаря Арсению Борисовичу Рогинскому, который на четыре года меня старше; собственно говоря, с ним я написал свою первую научную статью, которую как раз в Тарту опубликовали. Ну и больше никто особенно.

— А тартуский круг тех времен на вас повлиял?

— Видите ли, мне кажется, что большая часть исторических работ Юрия Михайловича Лотмана — точно так же как и Льва Николаевича Гумилева — это высокая фантазия. Но сам его провокативный подход — умение ставить вопросы, увидеть нечто необычное именно в повседневности, — конечно, повлиял.

— То есть вы думаете, что семиотика Лотмана — это на самом деле его личное умение видеть необычное, а не продуктивный метод, подходящий и другим ученым?

— Я думаю, что семиотика Лотмана — это такие «братья Стругацкие». Но проблема даже не в этом. Юрий Михайлович, с моей точки зрения, великий просветитель — вне зависимости от того, правильны ли его конкретные построения.

— Вы имеете в виду желание подогнать факт под теорию?

— Да. Ему нравилось создание большой роскошной схемы.

— А какой путь лучше этого обаятельного концептуализирования? Чтобы одновременно и продолжать нравиться, и оставаться ученым.

— Я должен сказать, что Эдвард Радзинский, которого принято считать
каким-то эстрадным автором, это довольно хорошее сочетание научного работника с популяризатором. Специалист по XVIII веку Евгений Анисимов — тоже такое сочетание.

Евгений Анисимов © Dmitry Rozhkov

Но, в общем, это разные вещи. Существует историческая наука: например, «Податная реформа Петра Великого», докторская диссертация Евгения Анисимова. Или «Идеологи­ческая борьба в русской публицистике конца XV — начала XVI веков», докторская диссертация моего отца. Это поле для размышления, но прямым адресатом этих работ является небольшая группа людей, которые понимают, что это чрезвычайно важная проблема и что она заполняет некую зияющую пустоту.

Есть другая история: это когда ты, как Пайпс, или Ключевский, или Милюков, или Соловьев, пытаешься на всем этом построить некую общую теорию — не важно, теорию чего. И, конечно, меня раздражает в так называемой истории повседневности плохое владение эмпирическим материалом. Грубо говоря, если кто-то пишет книгу, допустим, о быте петербургских актрис или дам полусвета начала ХХ столетия, то я бы очень хотел, чтобы авторы прочли по крайней мере комплекты газет того времени, а также всю второстепенную литературу и западную массовую литературу, которая давала объекты для подражания. И вот тогда что-то может получиться.

— Получается, в плохом состоянии сейчас находится историческая наука?

— Ну, в общем, в среднем. Я думаю, ее состояние даже хуже, чем в советское время, когда историческая наука излагалась путем цитирования Маркса и Ленина. Потому что главное качество русского человека, как сказал Федор Михайлович Достоевский, это всемирная отзывчивость. (Смеется.) Последнее время наша гуманитарная наука из своих 17 русских и 63 иностранных слов старается собрать Фуко или какого-нибудь другого французского гения, но не очень получается.

— Чересчур всемирно отзывчива?

— Я бы сказал, что она всемирно отзывчива в духе «Юности честного зерцала». Эти ученые напоминают русских людей XVII века, которые изображают из себя немцев или французов.

— А по-хорошему почвенническая позиция в науке сейчас возможна?

— Мне кажется, это нерелевантный вопрос. Наука не имеет отношения к космополитизму или к почвенничеству, она имеет отношение к науке. И если интересное наблюдение про быт русской деревни появляется в книге Василия Белова «Лад», то меня это устраивает. В этот момент мне не важно, является ли он сторонником «Русской весны», голосует за КПРФ или входит в общество «Память». Мне важна информация, которую я от него получаю.

— Большинство знает вас как человека, рассказывающего о Петербурге. Как вы изучаете город? Что вообще это значит — изучить город?

— Я вообще, на самом деле, специалист по «Народной воле», и до телевидения главным для меня было царствование Александра II. А потом так случилось, что Кирилл Набутов предложил мне стать сценаристом большого проекта «История одного события». Событием была Октябрьская революция, а проект представлял собой хронику 1903–1917 годов. Тогда на телевидении было много денег, а у меня как раз выпустились первые гимназисты. Эти 20 человек расписали все петербургские газеты между 1903 и 1917 годом. И в моем распоряжении оказалась колоссальная информация по бытовой истории, которой захотелось пользоваться. И я пошел по этой линии — появилось «Преступление в стиле модерн» и другие фильмы и книги по Серебряному веку.

— Когда вы рассказываете историю Петербурга, вы относитесь к ней как к незавершившемуся событию? Петербург во времени — это целостная история, которая продолжается до сих пор, или был какой-то настоящий Петербург, локализованный в какой-то эпохе, а потом кончился?

— Нет. Это история, которая продолжается до сих пор. Существует некоторая константа.

— Этим Петербург уникален?

— Каждый город уникален. Но сегодняшний Петербург, конечно, абсолютно уникален, потому что это самый большой нестоличный город Европы — как минимум Европы.

— Для вас Петербург — пространственная характеристика или временная?

— Не пространственная и не временная, а социальная.

— А в чем особенность?

— Особенность — в региональном характере. Я написал целую книжку про это, называется «Без Москвы».

— Есть какой-нибудь петербуржец, судьбу которого вы могли бы назвать метафорой судьбы города?

— Очень много, и они разные, хотя, если вдуматься, похожи друг на друга. Это Даниил Хармс, Иосиф Бродский, Сергей Довлатов, Борис Гребенщиков, Сергей Шнуров. Такая линия, если хотите.

— По-моему, они все очень разные.

— Они все разные, но все одинаково относились и относятся к творчеству как к тому, что не имеет прямой связи с получением денег. Главное — величие замысла. Москва заставляет людей относиться к труду по-другому.

Я не говорю, что такое отношение хуже или лучше, — хотя оно не такое мучительное. Просто если ты пишешь песни, как Гребенщиков, то понятно, что ты не обречен на массовый успех.

— Но у Гребенщикова этот успех есть. Если бы он не преуспел, он все равно бы продолжал делать, что делает, и не расстраивался?

— Уверен в этом. Хотя, конечно, подавляющее большинство расстраивается. Но они или уезжают в Москву, или становятся неудачниками.

— А когда сложился такой психотип?

— Такой психотип сложился в 1920–1930 годах, конечно. А надменность, снобизм, ощущение социальных перегородок — это сложилось в начале XX века и каким-то образом было усвоено Ленинградом через конкретных людей — думаю, Кузмина, Ахматову и так далее.

— А каким образом эти отличительные петербургские черты через все советское социальное неблагополучие передались, например, Ленинградскому рок-клубу — тем, кто жил в 1980-е? Почему эти особенности просто не утратились?

— Потому что не может быть, чтобы третий по величине город Европы после Москвы и Лондона, в котором такое количество библиотек, разной архитектуры, спектаклей, интересных людей, поживших еще в старые времена дамочек, персонажей разных страниц русской истории, — чтобы такой город не родил определенное количество творческих людей. Даже если творчество не обещало пирогов, пышек, Пицунду, Переделкино.

— Если человек переезжает в Петербург, он может быстро стать петербуржцем? Или не станет им никогда?

— На самом деле мало кто приезжает в Петербург. Если человек приезжает в Петербург из провинции — да, он может стать петербуржцем.

— А из Москвы — нет?

— Из Москвы мало народу приезжает. Нет контрольной группы.

— Если человек «стал петербуржцем» — что это значит? Что он прошел цензуру коллектива, петербуржцы принимают его за своего?

— Да. Когда он соответствует некоему представлению о прекрасном, должном. Несомненно, Башлачев стал петербуржцем за короткое время. Мне кажется, что его однокашник Леонид Парфенов, хотя и работает в Москве, определен факультетом журналистики ЛГУ.

— Какие качества их определили?

— Нежелание дешево продаться. Но при этом, понимаете, есть разные случаи. Например, Ваня Ургант — способный ленинградский мальчик, не гениальный, но обаятельный, который продает свою ленинградскость в Москве. Или есть такой ленинградский парень Володя Путин. Он, конечно, торгует ленинградскостью. Сдержанность, запас слов, хороший синтаксис, очень приличная орфоэпия — это все отсюда.

— Он не только этим торгует.

— Нет, я думаю, он торгует тем, что наработал в ленинградское детство, на Басковом переулке. Ленинградский — это вообще не обязательно значит «хороший». Я не являюсь сторонником того, что «болгары лучше румын». Болгары по-своему хороши, румыны — по-своему... (Смеется.)

— А получается, что Гребенщиков не торгует этим?

— Борис Гребенщиков не мог бы быть солистом Калининградской филармонии.

— Я москвич и точно знаю, что в Москве обожают Гребенщикова. Как получается, что эта петербургская сознательная незаинтересованность в успехе оказывается такой привлекательной со стороны?

— Дело не в этом. Здесь, в этом довольно холодном и неприветливом городе, чтобы быть замеченным, нужна аскеза. Как спортсмен тренируется в среднегорье, прежде чем выступить на равнине, так и Петербург дает некоторую закалку. Эта закалка как раз заключается в том, что ты не обращаешь внимания на аудиторию. И стараешься не быть таким, как все, стараешься быть другим.

— То есть нужны тяжелые условия, терпение и время?

— Да, терпение и время. Очень важна низкая производительность труда — это основная характеристика нашего города. У нас больше времени, мы больше пьем, больше гуляем, больше смотрим по сторонам, больше читаем книжки. У нас нет такой возможности продать себя на рынке труда, как в Москве. И поэтому у нас есть подводная часть айсберга. Разница между Петербургом и Москвой такая же, как между Англией и Соединенными Штатами.

— Сейчас очень модное слово — прокрастинация. Получается, вы, в отличие от многих, считаете, что прокрастинация — это хорошо.

— Я не знаю этого слова, к сожалению.

— Прокрастинация — проведение рабочего времени не за работой.

— Я не могу сказать, хорошо это или плохо. Я хочу сказать, что в Ленинграде это нормально.

— Это залог ленинградского успеха?

— Ну или ленинградской неудачи.  

Скорее оставьте свой адрес — мы будем писать вам письма о самом важном

Подписывайтесь на наши страницы в социальных сетях — вы всегда будете в курсе наших новостей

Курсы
Курс № 39 Мир Булгакова
Курс № 38 Как читать русскую литературу
Курс № 37 Весь Шекспир
Курс № 36 Что такое
Древняя Греция
Курс № 35 Блеск и нищета Российской империи
Курс № 34 Мир Анны Ахматовой
Курс № 33 Жанна д’Арк: история мифа
Курс № 32 Любовь при Екатерине Великой
Курс № 31 Русская литература XX века. Сезон 4
Курс № 30 Социология как наука о здравом смысле
Курс № 29 Кто такие декабристы
Курс № 28 Русское военное искусство
Курс № 27 Византия для начинающих
Курс № 26 Закон и порядок
в России XVIII века
Курс № 25 Как слушать
классическую музыку
Курс № 24 Русская литература XX века. Сезон 3
Курс № 23 Повседневная жизнь Парижа
Курс № 22 Русская литература XX века. Сезон 2
Курс № 21 Как понять Японию
Курс № 20 Рождение, любовь и смерть русских князей
Курс № 19 Что скрывают архивы
Курс № 18 Русский авангард
Курс № 17 Петербург
накануне революции
Курс № 16 «Доктор Живаго»
Бориса Пастернака
Курс № 15 Антропология
коммуналки
Курс № 14 Русский эпос
Курс № 13 Русская литература XX века. Сезон 1
Курс № 12 Архитектура как средство коммуникации
Курс № 11 История дендизма
Курс № 10 Генеалогия русского патриотизма
Курс № 9 Несоветская философия в СССР
Курс № 8 Преступление и наказание в Средние века
Курс № 7 Как понимать живопись XIX века
Курс № 6 Мифы Южной Америки
Курс № 5 Неизвестный Лермонтов
Курс № 4 Греческий проект
Екатерины Великой
Курс № 3 Правда и вымыслы о цыганах
Курс № 2 Исторические подделки и подлинники
Курс № 1 Театр английского Возрождения
Все курсы
Спецпроекты
Русское искусство XX века
От Дягилева до Павленского — всё, что должен знать каждый, разложено по полочкам в лекциях и видео
Университет Arzamas
«Восток и Запад: история культур» — еженедельный лекторий в Российской государственной библиотеке
История России. XVIII век
Игры и другие материалы для школьников с методическими комментариями для учителей
Европейский университет в Санкт‑Петербурге
Один из лучших вузов страны открывает представительство на Arzamas — для всех желающих
Пушкинский
музей
Игра со старыми мастерами,
разбор импрессионистов
и состязание древностей
Emoji Poetry
Заполните пробелы в стихах и своем образовании
Стикеры Arzamas
Картинки для чатов, проверенные веками
200 лет «Арзамасу»
Как дружеское общество литераторов навсегда изменило русскую культуру и историю
XX век в курсах Arzamas
1901–1991: события, факты, цитаты
Август
Лучшие игры, шпаргалки, интервью и другие материалы из архивов Arzamas — и то, чего еще никто не видел
Идеальный телевизор
Лекции, монологи и воспоминания замечательных людей
Русская классика. Начало
Четыре легендарных московских учителя литературы рассказывают о своих любимых произведениях из школьной программы

Подписка на еженедельную рассылку

Оставьте ваш e-mail, чтобы получать наши новости

Введите правильный e-mail