1 октября 2019История, Литература

Памяти Елены Шумиловой

1 октября 2018 года не стало Елены Шумиловой. Благодаря ей в 1990-е годы в РГГУ появилось удивительное место, где собирались великие российские ученые-гуманитарии (и без которого вряд ли получился бы Arzamas), — Институт высших гуманитарных исследований, сокращенно ИВГИ. Мы публикуем разговор с Еленой Петровной, записанный за несколько лет до ее смерти, а также воспоминания ее друзей и коллег

Записали Катерина Беленкина, Филипп Дзядко, Катя Ламм

О родителях

Отец — Петр Павлович, мама — Юдифь Львовна. Мама — химик, из мес­течка  Местечко — населенный пункт на территории Российской империи, в котором в основном жили евреи. . В 1914 году она перебралась в Киев, из Киева — в Питер, из Питера — в Москву. А отец был с Западной Украины, но очень рано оттуда уехал: братья у него какие-то алкоголики и черт знает что, а он был выдающийся человек и окон­чил московский мехмат. Он великий был математик, пошел по нефтяной части (придумал турбобур, которым американцы до сих пор пользуются), а потом ушел в военные дела, в реактивщину  Петр Павлович Шумилов (1901–1942) — советский ученый, инженер-нефтяник и изобретатель, конструктор вооружений. С 1941 года входил в конструкторскую группу, разрабатывавшую первый советский реактивный гранатомет. Летом 1942 года, во время испытаний, произошел взрыв гранаты. Шумилов был тяжело ранен и через две недели умер в больнице.. 

О портрете Ленина

Я родилась в Москве, в Первой градской, в 1940 году. А в 1942-м нас увезли в эвакуацию. Ехали мы в одной люлечке с Танькой Байбаковой, дочкой нефтя­ного министра  Николай Константинович Байбаков (1911–2008) — c сентября 1940 года был замести­телем народного комиссара нефтяной про­мышленности СССР, а в декабре 1948 занял пост министра нефтяной промышленности СССР.. Отец остался в Москве: в августе 1942-го были испытания последнего созданного им оружия. И во время испытаний он погиб. Мать забрала нас и прилетела в Москву. Мой детский сад — шестидневка — был на Полянке. Я помню очень хорошо затемнение: вот эти черные окна. 

Мы жили на Донской улице, напротив Парка культуры. В комнате был боль­шой проем между окнами. И у меня все время было такое ощущение, что там висел портрет Ленина. Я много раз спрашивала: «Мам, я помню портрет Ленина». Мама говорила: «Лен, ну какой портрет Ленина? О каком портрете Ленина может идти речь?» И когда был последний мамин день рождения — 90 лет, — я опять вспомнила эту историю. И мой брат Валерка говорит: «Конечно. Когда мы были в эвакуации, нас поселили в каком-то обкомовском здании, и в комнате висел портрет Ленина». Мать с утра до вечера работала, и нянька, чтобы я меньше орала (а я была крикучая), снимала этот портрет — и у-у-у на меня. У меня на всю жизнь этот Ленин застрял. 

О братьях

У меня два брата — на 5 и 7 лет старше. Оба очень красивые. Старшему Лёньке было наплевать на все в этой жизни. А Валерка любил Сталина. Лёнька был совершенно домашний, необщительный и слушал музыку: у него огромная была фонотека, пластинки. Или мы с ним играли в карты и крестики и нолики. А Валерка до утра шлялся с девочками, и его никогда не было дома. Мать садилась у окна и смотрела, когда он придет. Приходил он всегда очень поздно. 

О песнях

Победу я помню смутно, потому что война нас не очень-то и касалась. Я сидела в детском саду, мама работала с утра до ночи. Мы жили недалеко от ее работы: приходили ее друзья, она пекла пироги, бесконечно пели какие-то песни. Песни того времени я знаю очень хорошо. «Споемте, друзья, ведь завтра в поход / Уйдем в предрассветный туман» — и так далее. Я помню, как-то была пьянка и Юра Гастев  Юрий Алексеевич Гастев (1928–1993) — математик, философ, правозащитник и поэт. говорит: «Слушай, откуда ты знаешь все эти песни?» Я говорю: «В детстве друзья моей мамы пели их, и я очень их любила». 

Об отсутствии иллюзий

У меня с самого детства не было никаких иллюзий насчет советской власти. Потому что в соседнем доме, на Ленинском проспекте, 11, жила мамина университетская подруга, тетя Таня Готовская. Они жили в Доме на набереж­ной, но ее муж попал в аварию, а ее переселили на Ленинский. У нее были дочь Галя и сын Толя. Толя учился в 18-й школе и дружил с Васей Сталиным и Владимиром Шмидтом, которого они звали Вош, — сыном Отто Шмидта. И я помню их бесконечные рассказы. 

Тетя Таня ходила на школьные собрания и по­дружилась там с Надеждой Сергеевной  Имеется в виду Надежда Сергеевна Аллилуева (1901–1932) — вторая жена Сталина.. Мы часто ходили к тете Тане в гости мыться. У них была большая квартира, большой такой абажур — и под этим абажуром эти тайные рассказы. Я запомнила, что Надежда Сергеевна рассказывала, как она от него прячется под столом, как она его боится. Как он просил, чтобы сначала она попробовала еду, а потом он уже будет есть. 

Это был мой любимый дом. И, надо сказать, мама со мной никогда не разго­варивала, а тетя Таня со мной так по-взрослому разговаривала. И наши с ней умные разговоры я запомнила. 

В 1953 году Толя пошел на похороны Сталина, и его раздавило на Трубной — прижало к стене. Сильное для меня было впечатление. У нас в коммунальной квартире телефон стоял на сундуке в коридоре. Я подошла к звенящему телефону, и мне сказали: передайте Юдифь Львовне, что Толя погиб. 

О банях

В коммунальной квартире на Донской было по две комнаты на три семьи, длинный коридор, сортир. Естественно, никаких душей — ходили в Донские бани. Я до сих пор ненавижу слово «баня», ненавижу голых баб, ненавижу лютой ненавистью тазы эти. Позже мама стала водить меня к тете Тане — там была ванная. 

О первой работе, друзьях и везении

Моя первая работа — в «Гипрокаучуке». Жизнь была бурная, как и у всех в двадцать лет. Я приходила в 3–4 домой, а в 9 надо, хоть умри, быть на работе, нестись на другой конец города. От метро «Семеновская» неслась толпа таких, как я. Потом я шла в библиотеку к девочкам: там лежали штабеля газет. Я ложилась и досыпала свои два часа. 

Еще у меня было много друзей среди художников. «Бульдозерная выставка» была придумана на моих глазах. Было жарко, мы лежали на полу, пили пиво. Алька Меламид говорит: «Я знаю, что надо сделать. Я поеду к Оска­ру. Рабину  Оскар Яковлевич Рабин (1928–2018) — советский и французский художник, один из основателей неофициальной художе­ственной группы «Лианозово». Организатор всемирно известной «Бульдозерной выставки».. Надо сделать уличную выставку». Мне всегда фантастически везло на окру­жение, всю жизнь везло на людей. 

О белых эмульсиях

Я, вообще-то говоря, химик. Химия нефти: эмульсии такие беленькие, чтобы в пять раз количество нефти увеличить… Как-то мы поехали на дачу к моей подруге Лене Новик  Елена Сергеевна Новик (1941–2014) — фольклорист и культурный антрополог, исследователь фольклора и традиционной культуры народов Сибири, одна из созда­телей визуальной антропологии в России.: она купила дом в деревне за Ярославлем. И тут едем мимо какого-то предприятия. Я говорю: «Лена, это вот платформинг, а это риформинг». А она такая: «Ну просто космос какой-то». Какой космос? Это вообще основа всего благосостояния нашей страны. 

Потом я ушла в географию — на географический факультет МГУ. Мы ездили на Рузское водохранилище и делали гидрохимическую карту этих районов. Потом мне это тоже надоело, и я ушла в Институт геохимии Вернадского редактором. И 15 лет там просидела. Я вела аналитическую химию в редак­ционно-издательском отделе. Очень хороший институт, я его очень любила и делала массу книжек там. Тьму книг отредактировала: химические, математические и физические — какие получались… Мне очень нравилось редактирование и мое поприще — химия. 

Об одном звонке

С Ленкой Новик мы дружили с 1967 года. Лена — фольклорист, месяцами ездила по всяким Чукоткам, а я в это время жила в ее квартире на «Бело­русской». Жизнь наша была фантастически бурной: песни, пляски, танцы-шманцы, пьянки почти ежедневно. Однажды она говорит: Елеазару Моисеевичу  Елеазар Моисеевич Мелетинский (1918–2005) — крупнейший советский и российский фольклорист, медиевист, семиотик, один из основоположников исследовательского направления теоретической фольклористики в нашей стране. Афанасьев  Юрий Николаевич Афанасьев (1934–2015) — историк, ректор Московского государ­ственного историко-архивного института (1986–1991), основатель, ректор (1991–2003) и президент (2003–2006) Российского государственного гуманитарного университета. предложил сделать институт. Я говорю: «Ленка, замечательно. Наконец-то ты будешь в нормальном месте работать». Спустя еще какое-то время она мне позвонила и сказала, что Неклюдову и Меле­тинскому нужен такой активный человек. Я говорю: «Лен, я иду». Вот, собственно, так я и оказалась в ИВГИ. 

О том, как появился ИВГИ

От Ленки я все время слышала про великого Мелетинского, про Неклюдова. Но знакома с ними не была. А тут они все въяве, вживе. Мы организовались 1 апреля. Елеазар Моисеевич был директором, Сережа Неклюдов — замдиректора. Я — ученый секретарь.

Когда я туда пришла, я сказала, что каждое слово Мелетинского буду записывать и издавать. Естественно, моих сил на это не хватило. Тем не менее я придумала такую серию — «Чтения по истории и теории культуры». Мы ее называли «желтенькая», потому что обложка была желтого цвета. Я больше ста книг издала. 

1 апреля мы отмечаем каждый год много лет подряд. Я говорю в настоящем времени, потому что для меня ИВГИ все равно настоящее. Последнее 1 апреля мы провели в 2005 году. Пришло человек десять-пятнадцать (так-то я большие праздники устраивала). 

О доме

Я приходила в институт часов в двенадцать, и дверь у меня не закрывалась часов до шести. Над нами был истфил  То есть историко-филологический факультет., они любили приходить. Танечка Смолярова  Татьяна Смолярова — ученица Михаила Гаспарова, филолог, кандидат филологи­ческих наук, профессор кафедры славянских языков и литературы Университета Торонто. говорила про нашу комнату: «Где такое может быть? Чай-кофе попьешь, поболтаешь с Топоровым  Владимир Николаевич Топоров (1928–2005) — советский и российский филолог, лингвист, семиотик, культуролог, переводчик, специалист в области славистики, индологии и индоевропеистики, доктор филологических наук, академик РАН. Один из основателей Московско-тартуской семиотической школы., с Гаспаровым  Михаил Леонович Гаспаров (1935–2005) — филолог-классик, историк античной литературы, стиховед, переводчик. Один из крупнейших филологов второй половины XX века. Академик РАН.». По средам Михаил Леонович [Гаспаров] приходил задолго до семинара. Народ уже знал, что его можно здесь застать, у Шумиловой. Бежал. Я, правда, не очень это одобряла: дайте человеку чаю попить.

Все заходят: чай, кофе. Посидим, поговорим. И только к вечеру все перестают приходить и садишься за работу. Сюда приходили как домой, а я все время культивировала, чтобы это был дом. Покрывало, диван, мой большой столик, кресла, кресла, кресла. И все сидят — кто как хочет, тот так и сидит. Дом.

Об атмосфере начале 1990-х

ИВГИ тех лет для меня уже личная жизнь. Это еще такое время было — начало девяностых. Не знаю, что там лепят про девяностые годы — это было просто фантастическое время. В РГГУ была удивительная атмосфера и люди. Входишь в университет — и праздник какой-то. Как-то так получилось, что студентами были дети друзей — условно говоря, диссидентские дети. Они очень любили к нам заходить на первый этаж. И приходили на наши заседания. По средам мы делали семинары, и все, кроме Владимира Николаевича Топорова, делали доклады.

О Лотмановских чтениях

В 1993 году умер Лотман, и мы с Неклюдовым сделали памятное заседание. А на следующий год поняли, что надо продолжить. Из Америки приехал Саша Осповат: он привел Никиту Охотина  Никита Глебович Охотин (р. 1949) — историк, филолог, автор более 60 научных работ по истории русской литературы, истории политических репрессий в СССР и др. и Наташу Мазур. Это было уже новое качество этих чтений: как они их придумывали, как они собирали народ. Весь Тарту приезжал к нам во главе с Любой Киселевой  Любовь Николаевна Киселева (р. 1950) — литературовед, историк русской литературы, заведующая кафедрой русской литературы Тартуского университета, член правления Фонда Ю. М. Лотмана.. По первым двум или трем конференциям Женя Пермяков  Евгений Владимирович Пермяков (1961–2007) — филолог, издатель, в 1997–2003 годах главный редактор издательства «ОГИ», основатель «Нового издательства» (2005). сделал лотмановский сборник.

Правильно, чтобы все конференции были изданы. К сожалению, с Лотманов­скими этого не получилось. Такие были доклады — и что? Они в воздух ушли. А тексты мы не собирали, потому что все так вольно себя чувствовали: за два дня садились и писали, тексты мне не приносили. Баткин  Леонид Михайлович Баткин (1932–2016) — историк, культуролог, литературовед. говорил, что я обязательно должна собирать тезисы. Но я была против, я давала всем жить свободно, спокойно, вольготно. Никакой принудиловки. Теперь я об этом очень жалею. 

О характерах

Когда я шла в институт, я не знала этих людей и их отношений: я жила среди театральных людей, среди художников. Филология немножко не мое. Так что первые годы были очень сложные. Все милейшие люди, но у всех характеры. Баткин с Кнабе  Георгий Степанович Кнабе (1920–2011) — историк, филолог, философ, культуролог и переводчик. все время спорили. Кнабе входит — весь мир должен крутиться. Баткин входит — весь мир должен крутиться вокруг него. Леонид Михайлович очень любил кусаться, цапаться. Чтобы он того или этого не цапнул, мне пришлось много сил приложить. На этом мы разошлись с Ленкой Новик. Она входит: «Ален…» Я говорю: «Лен, не трогай меня. Я отслеживаю, что сейчас скажет Кнабе, что сейчас сделает Баткин и кого они сейчас куснут». Чтобы до того, как это произойдет, развести их и встрять каким-то бампером — так кто-то меня обозвал. И — ля-ля-ля — завести любую легкую тему. А Ленка обижалась: «Ты на меня не обращаешь внимания, ты же мне обещала помогать». 

О Баткине и его битвах

Леонид Михайлович после любого доклада как бы критически начинал делать такой содоклад. Как-то приехал великий Алик Жолковский. Набилась огромная аудитория, чтобы слушать его доклад про Эйзенштейна. Баткин бурчал все время, хотя от Эйзенштейна был далек, как не знаю что. А потом встал и ввязался на полтора часа. Потом мы поднялись ко мне — чай, кофе, водку пить, и Жолковский был совершенно ошарашенный. Баткин — боец: он не то что затюкать хочет, он устраивает битву. И в битве должен победить. Но Жолковского, конечно, не победил, хотя Жолковскому это стоило много нервов. Алик сказал мне: «Я понял. У него единица говорения — речь». Это было совершенно точно. Потом Алик приезжал каждый год и делал у нас доклады, и несколько лет продолжались эти битвы. 

Об институте великих личностей

ИВГИ был институтом из отдельных личностей. Отдельных великих. Гаспаров, Топоров, Гринцер  Павел Александрович Гринцер (1928–2009) — филолог, исследователь литературы древней Индии., Мелетинский, Данилова  Ирина Евгеньевна Данилова (1922–2012) — искусствовед, специалист по искусству Средних веков, Возрождения и Древней Руси., Кнабе. Но вокруг них не обра­зовывалась школа: школой как бы был каждый из них. А вокруг Неклюдова собрались фольклористы, пошли конференции, семинары. И если у других были отдельные грядочки, то тут получился такой большой огород фольклорный. Потом они выделились в Центр типологии и семиотики фольклора, который был в комнате напротив. Получилась мощнейшая структура. Сейчас там уже и магистратура, и куча книг, и куча серий. 

О Георгии Кнабе

Георгий Степанович — человек уникальный. Он очень хорошо знал и любил современную культуру. Он был фанатом джаза и вообще всего андеграунда музыкального — у него фантастическая коллекция была. Его мало кто понимал, но мы с ним как-то очень сошлись. Мы с Баткиным, Неклюдовым и Баком  Дмитрий Петрович Бак (р. 1961) — филолог, литературовед. В 1990-е годы был замести­телем декана историко-филологического факультета РГГУ. очень любили ходить тогда к Кнабе — он жил на «Аэропорте», в писательском доме. 

О Сергее Аверинцеве

В комнате, где мы сидели, висела британская карта XIX века — на всю стену. И вот приходит Сергей Сергеевич Аверинцев  Сергей Сергеевич Аверинцев (1937–2004) — филолог, культуролог, историк культуры, философ, поэт. Посмотрите лекцию Сергея Сергеевича в проекте «Идеальный телевизор» и почитайте его афоризмы, записанные академиком Михаилом Леоновичем Гаспаровым., смотрит на эту карту: «Ой, а вот здесь у меня папа воевал». Я гляжу на него и вдруг соображаю, что он очень поздний ребенок и его отец в Англо-бурской войне участвовал, не меньше. Такой временной масштаб, совершенно фантастический. А потом он попросил поводить его по университету. Я его веду, а он мне читает свои стихи — то есть увидел во мне слушателя. Часа два читал — я совершенно одурела (мне всю жизнь все читают свои стихи). Наконец, он говорит: «Я ухожу. Покажите мне, где раздевалка». И вот мы спускаемся со второго этажа на первый, и на лест­нице он говорит: «Я привык, что, когда я знаком­люсь с кем-то, не только я читаю, но и мне читают». Я говорю: «Вообще-то, я не пишу стихов». «Ну прочитайте что-нибудь». Я злая была! Думаю: сейчас тебе прочитаю «Буря мглою небо кроет». Ну что такое? Прямо сейчас на лест­нице я буду читать стихи? Кругом народ бегает, студенты. Постояла. Потом говорю: «Хорошо, я вам прочитаю». И прочитала стихи очень близкого мне человека, гениального поэта Миши Еремина. 

Челюсть у Сергея Сергеевича отвисла. В стихах он понимал. Мы несколько минут простояли. Я говорю: «Это стихи Еремина». Он оделся, ушел и больше мне стихов не читал. В 1993 году он уехал в Австрию и там остался. Но он любил звонить и долго-долго со мной разговаривать. 

О коридоре с партийными журналами

Потом мы переехали из той комнаты с картой: Баткин перетащил меня на второй этаж, в 165-ю аудиторию. А это был закрытый коридор партийных журналов. Там штабелями лежали журналы «Коммунист» и «Партийная жизнь» (потом много лет на бланках «Партийной жизни» мы писали письма, конверты у меня где-то лежат). Когда я первый раз пришла туда, думаю: «Мать родная…» — и вытаскиваю из стола, который сразу оприходовала, журнал учета секретных документов и пакетов ЦК КПСС. И тогда я со сладострастием тут же написала своих работников, участников. Потом я его спрятала, чтобы не увели. 

Это хорошо вспомнить еще раз, особенно сейчас, когда вот эта хрень начи­нается снова и вовсю, когда начинаешь узнавать прошлое свое. Как гнусно «возмужали дождевые черви», да? Вот абсолютно, вот пришли. Нашли опять своего этого, строят то же самое время, вытаскивают отовсюду: «аборты», «тунеядцы». Все вытаскивают, из всех углов. Молодые люди вытаскивают! Это меня просто поражает. 

О конце эпохи

Мы провели 150 конференций, из них куча международных. Каждый год были Лотмановские чтения. В сентябре 2005 года умер в одну секунду Сережа Старостин  Сергей Анатольевич Старостин (1953–2005) — лингвист, специалист в области компаративистики, востоковедения, кавказоведения и индоевропеистики.. В октябре убили Александра Павловича Чудакова  Александр Павлович Чудаков (1938–2005) — филолог, литературовед, специалист по творчеству Чехова, автор романа «Ложится мгла на старые ступени».. 7 ноября умер Михаил Леонович [Гаспаров]. Он девять месяцев лежал в онкоцентре, и я каждую неделю к нему ездила. Мой день была суббота. Со всего мира мне присылали, приносили доллары, потому что на проживание в блохинском  Имеется в виду Национальный медицинский исследовательский центр онкологии им. Николая Николаевича Блохина. в день уходило не меньше ста долларов. Когда он уже фактически умирал, мне позвонила Таня Скулачева, и я помчалась туда. Минут через пять пришла после… И закрыла ему глаза. А потом 5 декабря умер Владимир Николаевич [Топоров]. 16 декабря умер Елеазар Моисеевич [Мелетинский]. Это было чудовищно. И когда 21 числа должны были начаться мои Лотмановские, я сказала, что отменяю их. Но через два дня решила, что все-таки их проведу и что первый день я отдам памяти Топорова, Мелетин­ского, Гаспарова. Вячеслав Всеволодович  Вячеслав Всеволодович Иванов (1929–2017) — советский, российский, американ­ский лингвист, семиотик, антрополог, переводчик; доктор филологических наук, академик РАН. Один из основателей Московской школы сравнительно-истори­ческого языкознания. прислал три текста — я озвучила их. Тогда пришли все, вся гуманитарная, филологическая Москва была. Мариэтта [Чудакова] потрясающе выступала. Но эпоха — вот та классическая филологическая эпоха — кончилась. 

О Гаспаровских чтениях

13 апреля шестого года, в день рождения Гаспарова, я сделала вечер памяти. Опять же сбежалась вся Москва. Это был тоже фантастический, уникальный вечер. А потом я сказала, что я заведу Гаспаровские чтения, и в середине апреля мы стали их проводить. На следующий же год Саша Осповат предложил сделать три секции: «Классическая филология», «„Неклассическая“ филоло­гия» и «Стиховедение». Таня Скулачева, ученица Гаспарова и продолжатель­ница его дела, взяла на себя «Стиховедение». Костя Поливанов — [„неклассиче­скую“] филологическую часть. А про классическую филологию Коля Гринцер говорит: «У классиков во всем мире нет общей площадки. Давайте мы сделаем Гаспаровские крышей международной площадки по классике». Получилось совершенно замечательно: приезжали иностранцы и Гаспаровские стали брендом — такой классической международной конференцией. 

О зонтике и мифах

Для меня загадка, миф это или не миф. Я слишком хорошо знаю изнутри все. Никита Охотин мне сказал, что, конечно, это не миф: действительно ИВГИ в филологической среде очень много значил. Это зонтик: мы открыли зонтик — делайте что хотите. И это было очень нужно вот этому всему филологическому сообществу. Сюда бежали, сюда шли. Я действительно очень много сделала для того, чтобы ИВГИ состоялся. Тут ни при чем скромность или нескромность. Я все время сбивала эту самую сметану: книжки, конферен­ции, семинары… Но, с моей точки зрения, это все-таки миф. У меня очень сложное отношение к мифам. После того как я отредактировала книжку Елеазара Моисеевича, я сказала Сереже [Неклюдову], что возненавидела мифы. Это очень тяжелая вещь, это зло, потому что там побеждают всегда вороны, которые клюют печенку. 

ИВГИ тогда было такое созвездие: там даже можно было вообще ничего и не делать. Этот веер, созвездие людей, которые делали и писали в каком-то сообществе. Как мне сказала Наташа Мазур, больше нигде не было площадки, на которой можно реализовать все что хочешь. Даже тем, кто был со стороны, мы всегда давали эту площадку. Дело не в фактических достижениях, а в воздухе, который дал ИВГИ.