Мобильное приложение
Радио Arzamas
УстановитьУстановить

История, Литература

Памяти Елены Шумиловой

1 октября 2018 года не стало Елены Шумиловой. Благодаря ей в 1990-е годы в РГГУ появилось удивительное место, где собирались великие российские ученые-гуманитарии (и без которого вряд ли получился бы Arzamas), — Институт высших гуманитарных исследований, сокращенно ИВГИ. Мы публикуем разговор с Еленой Петровной, записанный за несколько лет до ее смерти, а также воспоминания ее друзей и коллег

Это второй выпуск «Безымянного подкаста Филиппа Дзядко» — о Елене Шумиловой. Ее историю рассказывают поэты, ученые, художники и она сама
Елена Шумилова. Бостон, конец 1990-х годов Архив Хенрика Барана

О родителях

Отец — Петр Павлович, мама — Юдифь Львовна. Мама — химик, из мес­течка  Местечко — населенный пункт на территории Российской империи, в котором в основном жили евреи. . В 1914 году она перебралась в Киев, из Киева — в Питер, из Питера — в Москву. А отец был с Западной Украины, но очень рано оттуда уехал: братья у него какие-то алкоголики и черт знает что, а он был выдающийся человек и окон­чил московский мехмат. Он великий был математик, пошел по нефтяной части (придумал турбобур, которым американцы до сих пор пользуются), а потом ушел в военные дела, в реактивщину  Петр Павлович Шумилов (1901–1942) — советский ученый, инженер-нефтяник и изобретатель, конструктор вооружений. С 1941 года входил в конструкторскую группу, разрабатывавшую первый советский реактивный гранатомет. Летом 1942 года, во время испытаний, произошел взрыв гранаты. Шумилов был тяжело ранен и через две недели умер в больнице.

О портрете Ленина

Я родилась в Москве, в Первой градской, в 1940 году. А в 1942-м нас увезли в эвакуацию. Ехали мы в одной люлечке с Танькой Байбаковой, дочкой нефтя­ного министра  Николай Константинович Байбаков (1911–2008) — c сентября 1940 года был замести­телем народного комиссара нефтяной про­мышленности СССР, а в декабре 1948 занял пост министра нефтяной промышленности СССР.. Отец остался в Москве: в августе 1942-го были испытания последнего созданного им оружия. И во время испытаний он погиб. Мать забрала нас и прилетела в Москву. Мой детский сад — шестидневка — был на Полянке. Я помню очень хорошо затемнение: вот эти черные окна. 

Мы жили на Донской улице, напротив Парка культуры. В комнате был боль­шой проем между окнами. И у меня все время было такое ощущение, что там висел портрет Ленина. Я много раз спрашивала: «Мам, я помню портрет Ленина». Мама говорила: «Лен, ну какой портрет Ленина? О каком портрете Ленина может идти речь?» И когда был последний мамин день рождения — 90 лет, — я опять вспомнила эту историю. И мой брат Валерка говорит: «Конечно. Когда мы были в эвакуации, нас поселили в каком-то обкомовском здании, и в комнате висел портрет Ленина». Мать с утра до вечера работала, и нянька, чтобы я меньше орала (а я была крикучая), снимала этот портрет — и у-у-у на меня. У меня на всю жизнь этот Ленин застрял. 

О братьях

У меня два брата — на 5 и 7 лет старше. Оба очень красивые. Старшему Лёньке было наплевать на все в этой жизни. А Валерка любил Сталина. Лёнька был совершенно домашний, необщительный и слушал музыку: у него огромная была фонотека, пластинки. Или мы с ним играли в карты и крестики и нолики. А Валерка до утра шлялся с девочками, и его никогда не было дома. Мать садилась у окна и смотрела, когда он придет. Приходил он всегда очень поздно. 

О песнях

Победу я помню смутно, потому что война нас не очень-то и касалась. Я сидела в детском саду, мама работала с утра до ночи. Мы жили недалеко от ее работы: приходили ее друзья, она пекла пироги, бесконечно пели какие-то песни. Песни того времени я знаю очень хорошо. «Споемте, друзья, ведь завтра в поход / Уйдем в предрассветный туман» — и так далее. Я помню, как-то была пьянка и Юра Гастев  Юрий Алексеевич Гастев (1928–1993) — математик, философ, правозащитник и поэт. говорит: «Слушай, откуда ты знаешь все эти песни?» Я говорю: «В детстве друзья моей мамы пели их, и я очень их любила». 

Об отсутствии иллюзий

У меня с самого детства не было никаких иллюзий насчет советской власти. Потому что в соседнем доме, на Ленинском проспекте, 11, жила мамина университетская подруга, тетя Таня Готовская. Они жили в Доме на набереж­ной, но ее муж попал в аварию, а ее переселили на Ленинский. У нее были дочь Галя и сын Толя. Толя учился в 18-й школе и дружил с Васей Сталиным и Владимиром Шмидтом, которого они звали Вош, — сыном Отто Шмидта. И я помню их бесконечные рассказы. 

Тетя Таня ходила на школьные собрания и по­дружилась там с Надеждой Сергеевной  Имеется в виду Надежда Сергеевна Аллилуева (1901–1932) — вторая жена Сталина.. Мы часто ходили к тете Тане в гости мыться. У них была большая квартира, большой такой абажур — и под этим абажуром эти тайные рассказы. Я запомнила, как Надежда Сергеевна рассказывала, как она от него прячется под столом, как она его боится. Как он просил, чтобы сначала она попробовала еду, а потом он уже будет есть. 

Это был мой любимый дом. И, надо сказать, мама со мной никогда не разго­варивала, а тетя Таня со мной так по-взрослому разговаривала. И наши с ней умные разговоры я запомнила. 

В 1953 году Толя пошел на похороны Сталина, и его раздавило на Трубной — прижало к стене. Сильное для меня было впечатление. У нас в коммунальной квартире телефон стоял на сундуке в коридоре. Я подошла к звенящему телефону, и мне сказали: передайте Юдифь Львовне, что Толя погиб. 

О банях

В коммунальной квартире на Донской было по две комнаты на три семьи, длинный коридор, сортир. Естественно, никаких душей — ходили в Донские бани. Я до сих пор ненавижу слово «баня», ненавижу голых баб, ненавижу лютой ненавистью тазы эти. Позже мама стала водить меня к тете Тане — там была ванная. 

О первой работе, друзьях и везении

Моя первая работа — в «Гипрокаучуке». Жизнь была бурная, как и у всех в двадцать лет. Я приходила в 3–4 домой, а в 9 надо, хоть умри, быть на работе, нестись на другой конец города. От метро «Семеновская» неслась толпа таких, как я. Потом я шла в библиотеку к девочкам: там лежали штабеля газет. Я ложилась и досыпала свои два часа. 

Еще у меня было много друзей среди художников. «Бульдозерная выставка» была придумана на моих глазах. Было жарко, мы лежали на полу, пили пиво. Алька Меламид говорит: «Я знаю, что надо сделать. Я поеду к Оска­ру. Рабину  Оскар Яковлевич Рабин (1928–2018) — советский и французский художник, один из основателей неофициальной художе­ственной группы «Лианозово». Организатор всемирно известной «Бульдозерной выставки».. Надо сделать уличную выставку». Мне всегда фантастически везло на окру­жение, всю жизнь везло на людей. 

Рассказывает
Александр Меламид
Художник
Александр Меламид

Лена была совершенно свободной — такой в западном смысле слова современ­ной. И это поражало. Она выделялась не только своей внешностью, красотой, но более свободным отношением к жизни. Она была совершенно не затюкана и не закомплексована, как мы все. Я думаю, поэтому она и играла такую роль в художественной жизни.

Познакомились мы через Зиновия Зиника. Была компания: Асаркан  Официально Александр Наумович Асаркан (1930–2004) был театральным критиком, печатался в журнале «Театр» на протяжении почти двадцати лет (до эмиграции в 1980 году). В неофициальной жизни Москвы он играл роль своего рода публичного интел­лектуала: сохранились многочисленные воспоминания о его ярком и эксцентричном темпераменте, о способности связывать разные неофици­альные круги друг с другом. Асаркан много занимался мейл-артом: существует обширная коллекция открыток, отправленная им раз­ным корреспондентам, с парадоксальными высказываниями, колла­жами и рисунками., Ули­тин  Павел Павлович Улитин (1918–1986) — писатель, один из наиболее радикальных новаторов в не­офи­циальной советской литературе. Его прозаические произведения устроены как авангардный монтаж разно­родных эле­ментов — записей кухонных разговоров, подслушанных фраз, выписок из газет и книг на многих языках сразу, размышлений об увиденных фильмах. В самиздатских книгах Улитина они соче­тались с фотогра­фиями, вырезанными из журналов, разными способами записи и набора текста, превра­щавшими эти книги в арт-объекты, где текст и графика играли равную роль. Все это позволяло Улитину создавать объемный образ послевоенной эпохи, не используя при этом традиционных для художественной литературы средств вроде сюжета, системы персонажей и т. п. , Зиник, Паперный и еще какие-то люди. Лену я встретил через них.

Когда мы с Виталиком [Комаром] делали проект про соц-арт, я решил исполь­зовать Лену: она была очень красивая, очень фотогеничная. Лена с удоволь­ствием согласилась. Цветной пленки в Москве в ту пору не было, и мы сняли на слайд. Но отпечатать это было невозможно, поэтому печаталось все в Америке. Так что Лена эти фотографии увидела только через много лет, где-то в 2000-х, на выставке в Москве. И была очень горда.

Рассказывает
Виталий Комар
Художник
Виталий Комар

Лена Шумилова была человеком удивительно обаятельным и благожела­тельным. И не только к друзьям, но и ко всем, кому могла помочь. Мало кто знает, что она играла важную роль в истории возникновения соц-арта. Я познакомился с Леной на знаменитых четвергах у писателя Зиновия Зиника. Там собирались разного рода вольнодумцы, эксцентрики, интеллектуалы и такие незабываемые, замечательные писатели, как Улитин и Асаркан. Лена была неотъемлемой частью богемно-интеллектуальной жизни нашей имперской столицы.

Четверг у Зиновия Зиника. Слева направо: Виталий Комар, Катя Арнольд, Александр Меламид, Елена Шумилова. 1975 год Архив Зиновия Зиника

В 1972 году, когда СССР отмечал 50-летие создания Всесоюзной пионерской организации, Лена нашла для нас с Аликом Меламидом работу по оформлению подмосковного пионерского лагеря. Подготовка к летнему открытию началась зимой. В насквозь продуваемом ледяными ветрами дощатом лагерном клубе мы писали советские лозунги и портреты юных героев с красными галстуками и старых вождей с галстуками черными. Согреваясь водкой и надеждами на гонорар, мы предавались горькой самокритике: «Вот, ради денег делаем страшную халтуру: создаем потемкинскую деревню соцреализма, показуху агитпропа и наглядной агитации! А что, если бы существовал какой-нибудь наивный художник, который делал бы такую работу искренне, писал бы лозунги как личный крик души, видел бы и изображал в героических позах своих родных и близких?» Так возникло «течение-персонаж», названное нами соц-артом, и так возник художник-персонаж «Комар и Меламид» (1972–2003).

Александр Меламид, Елена Шумилова, Виталий Комар. 1970-е годы© Дмитрий Арнольд

В этих возникновениях Лена Шумилова играла незабываемую роль. Она была магически фотогенична и как модель участвовала в нескольких наших работах. Например, позировала для «Каталога суперобъектов суперкомфорта для суперлюдей». Эти фотографии Лены находятся в коллекциях нескольких знаменитых музеев. 

О белых эмульсиях

Я, вообще-то говоря, химик. Химия нефти: эмульсии такие беленькие, чтобы в пять раз количество нефти увеличить… Как-то мы поехали на дачу к моей подруге Лене Новик  Елена Сергеевна Новик (1941–2014) — фольклорист и культурный антрополог, исследователь фольклора и традиционной культуры народов Сибири, одна из созда­телей визуальной антропологии в России.: она купила дом в деревне за Ярославлем. И тут едем мимо какого-то предприятия. Я говорю: «Лена, это вот платформинг, а это риформинг». А она такая: «Ну просто космос какой-то». Какой космос? Это вообще основа всего благосостояния нашей страны. 

Потом я ушла в географию — на географический факультет МГУ. Мы ездили на Рузское водохранилище и делали гидрохимическую карту этих районов. Потом мне это тоже надоело, и я ушла в Институт геохимии Вернадского редактором. И 15 лет там просидела. Я вела аналитическую химию в редак­ционно-издательском отделе. Очень хороший институт, я его очень любила и делала массу книжек там. Тьму книг отредактировала: химические, математические и физические — какие получались… Мне очень нравилось редактирование и мое поприще — химия. 

Рассказывает
Зиновий Зиник
Писатель
Зиновий Зиник

Когда мы познакомились с Леной, она работала в какой-то загадочной хими­ческой лаборатории. Впервые я увидел ее в 1964 или 1965 году благодаря Александру Асаркану, который подрабатывал в ту эпоху в еженедельнике «Неделя». Свежий номер выходил в пятницу. Асаркан брал своих поклонников и верных друзей — встречались у газетного киоска на Пушкинской площади. И вот там я впервые увидел Лену и Павла Улитина. Улитин делал какие-то иронич­ные замечания и комментировал поведение Асаркана, а Лена металась между ними двумя. Она была гениальным читателем прозы Улитина и гениальным адресатом открыток Асаркана. С тех пор она стала моим главным конфидентом и в этом москов­ском андерграунде, и в жизни вообще. 

У Лены была загадочная способность вживаться в чужой мир. Если говорить языком мифологии, она была Психеей: умела вжиться в другого человека и увидеть мир глазами другого. И как редактор она поразительным образом угадывала не только что нужно с точки зрения читателя, а что хотел сказать автор. Эта фантастическая способность к посредничеству между людьми и реальностью и была ее невероятным даром. И так же она угадывала, кто может сойтись друг с другом. Это было великим умением сосватать людей. А без этого жизнь искусства немыслима. 

Об одном звонке

С Ленкой Новик мы дружили с 1967 года. Лена — фольклорист, месяцами ездила по всяким Чукоткам, а я в это время жила в ее квартире на «Бело­русской». Жизнь наша была фантастически бурной: песни, пляски, танцы-шманцы, пьянки почти ежедневно. Однажды она говорит: Елеазару Моисеевичу  Елеазар Моисеевич Мелетинский (1918–2005) — крупнейший советский и российский фольклорист, медиевист, семиотик, один из основоположников исследовательского направления теоретической фольклористики в нашей стране. Афанасьев  Юрий Николаевич Афанасьев (1934–2015) — историк, ректор Московского государ­ственного историко-архивного института (1986–1991), основатель, ректор (1991–2003) и президент (2003–2006) Российского государственного гуманитарного университета. предложил сделать институт. Я говорю: «Ленка, замечательно. Наконец-то ты будешь в нормальном месте работать». Спустя еще какое-то время она мне позвонила и сказала, что Неклюдову и Меле­тинскому нужен такой активный человек. Я говорю: «Лен, я иду». Вот, собственно, так я и оказалась в ИВГИ. 

Рассказывает
Сергей Неклюдов
Фольклорист, основатель и научный руководитель Центра типологии и семиотики фольклора РГГУ
Сергей Неклюдов

До начала девяностых я, как и Елеазар Моисеевич Мелетинский, много лет работал в академическом институте ― Институте мировой литературы. Надо сказать, что и в дореволюционной России, и в СССР существовал разрыв между традициями — университетской и академической. Наука в значительной степени концентрировалась в Академии наук, тогда как университетские исследования были не столь развиты. В этом была опасность стагнации: в академическом институте неоткуда было взяться молодым. Кроме того, в советское время были невозможны институциализированные вольные объединения. Так, во второй половине шестидесятых мы с Еленой Сергеевной Новик и Дмитрием Михайловичем Сегалом  Дмитрий Михайлович Сегал (р. 1938) — советский и израильский литературовед, лингвист, один из основателей русской школы структурного и семиотического литературоведения. на протяжении пяти лет по средам собирались вечерами дома у Елеазара Моисеевича, чтобы заниматься струк­турой волшебной сказки. Заниматься этим невиннейшим делом в Институте мировой литературы мы не могли — такие семинары не вписывались туда ни административно, ни методологически. 

Леонид Баткин и Юрий Афанасьев. 1990-е годыАрхив Хенрика Барана

Еще в восьмидесятые годы Юрий Николаевич Афанасьев пытался создать какую-то площадку для развития независимой научной мысли — и когда возглавлял сектор зарубежной культуры в Институте всеобщей истории, и когда стал ректором Историко-архивного института. Леонид Михайлович Баткин  Леонид Михайлович Баткин (1932–2016) — историк, культуролог, литературовед. вспоминал, как еще в советское время — видимо, в эпоху перестрой­ки — они с Афанасьевым вышли с заседания сектора и спрятались от дождя под козырьком какого-то подъезда. Они стояли и мечтали о том, что придет время, когда можно будет создать свой научный центр и собрать в нем всех свободо­мыслящих гуманитариев. Историко-архивный институт Афанасьев мечтал превратить во что-то более масштабное, университетское. После развала Советского Союза он получил в свое распоряжение бесхозные корпуса Высшей партийной школы, и эти здания на Миусской стали основным пространством для размещения в них нового университета, РГГУ. 

Афанасьев созвал своих знакомых по Институту всеобщей истории и «Москов­ской трибуне», общественной организации эпохи перестройки — Елеазара Моисеевича Мелетинского, Владимира Соломоновича Библера  Владимир Соломонович Библер (1918–2000) — философ, культуролог, историк культуры., Леонида Михайловича Баткина, Арона Яковлевича Гуревича  Арон Яковлевич Гуревич (1924–2006) — историк-медиевист, культуролог. С 1992 го­да — главный научный сотрудник Института высших гуманитарных иссле­дований РГГУ, один из авторов курса «История мировой культуры (Средне­вековье)», автор курса «История Средних веков», спецкурса «Средневековая картина мира»., а также Ирину Евгеньевну Данилову  Ирина Евгеньевна Данилова (1922–2012) — искусствовед, специалист по искусству Средних веков, Возрождения и Древней Руси., Владимира Николаевича Топорова  Владимир Николаевич Топоров (1928–2005) — советский и российский филолог, лингвист, семиотик, культуролог, переводчик, специалист в области славистики, индологии и индоевропеистики, доктор филологических наук, академик РАН. Один из основателей Московско-тартуской семиотической школы., Михаила Леоновича Гаспарова  Михаил Леонович Гаспаров (1935–2005) — филолог-классик, историк античной литературы, стиховед, переводчик. Один из крупнейших филологов второй половины XX века. Академик РАН. и других известных ученых-гуманитариев — и предложил образовать институт, сразу получивший название Институт высших гуманитарных исследований. Слово «высших» некоторых смущало, однако в нем не было никакого самомнения — это просто калька с француз­ского (école des hautes études), где «высшие» значит «теоретические». 

Я помню первые встречи в кабинете Афанасьева — и мечты, мечты, мечты. Не берусь воспроизвести сразу весь первый состав ИВГИ, но, в общем, там собрался почти весь цвет московской гуманитарной мысли. Директором согласился быть Елеазар Моисеевич Мелетинский, я стал его заместителем, а вместе со мной в ИВГИ пришла и Елена Сергеевна Новик. Нужен был делопроизводитель — человек, способный заниматься организацией нашей новой жизни. Лена Новик сказала: «Знаешь, у меня есть близкая подруга — Аленка. Она не гуманитарий, но очень гуманитарно-ориентированная, очень живая. Давай я ее позову». Так в РГГУ появилась Лена. Хотя Юрий Николаевич говорил, что у нас будет все — помещения, компьютеры, вообще золотые горы, — поначалу не было вообще ничего, кроме комнат и столов, даже никакой канцелярии — бумаг, папок. Мы с Леной сидели и подсчитывали, что может понадобиться: ну там, пачка скрепок, пара скоросшивателей, клей и так далее. 

Сергей Неклюдов и Елена Шумилова. 1990-е годыАрхив Хенрика Барана

Лена, обаятельная, живая, невероятно общительная, сразу стала всеобщей любимицей, всегда находящейся в центре этого новообретенного ею круга людей. Она, как я понимаю, сформировалась в совершенно другой среде, в художественной андерграундной тусовке, где, видимо, тоже была одной из центральных фигур, и эти свои способности перенесла в ИВГИ. Лена была тем человеком, который создавал и поддерживал складывающиеся здесь отношения, особую атмосферу возникающего интеллектуального содружества. Без Лены ИВГИ ― таким, каким он помнится сегодня, — просто не состоялся бы.

О том, как появился ИВГИ

Ирина Прохорова, Елеазар Мелетинский и Елена Шумилова в ИВГИ. 1990-е годы Архив Хенрика Барана

От Ленки я все время слышала про великого Мелетинского, про Неклюдова. Но знакома с ними не была. А тут они все въяве, вживе. Мы организовались 1 апреля. Елеазар Моисеевич был директором, Сережа Неклюдов — замдиректора. Я — ученый секретарь.

Когда я туда пришла, я сказала, что каждое слово Мелетинского буду записывать и издавать. Естественно, моих сил на это не хватило. Тем не менее я придумала такую серию — «Чтения по истории и теории культуры». Мы ее называли «желтенькая», потому что обложка была желтого цвета. Я больше ста книг издала. 

Рассказывает
Хенрик Баран
Американский литературовед, исследователь русского авангарда
Хенрик Баран

В английском языке есть понятие a man of the university — человек универ­ситета, человек, который живет университетом, предан университету. И Лена стала таким человеком в РГГУ. Возьмем один маленький пример. «Желтая серия» — это ее инициатива. Не знаю, сколько таких маленьких изданий она приготовила, но получилась довольно значительная серия. В чем состояла идея? В том, чтобы как можно быстрее донести до более широкой аудитории научные достижения ученых ИВГИ. Кто-то из сотрудников сделал хороший доклад, и Лена говорит: «Давайте это издадим в „желтой серии“». В объеди­ненном каталоге WorldCat зафиксированы фонды библиотек в разных странах: так вот, множество библиотек приобрели именно эту «желтую серию». Я ей про это рассказывал, и ее это всегда радовало. 

1 апреля мы отмечаем каждый год много лет подряд. Я говорю в настоящем времени, потому что для меня ИВГИ все равно настоящее. Последнее 1 апреля мы провели в 2005 году. Пришло человек десять-пятнадцать (так-то я большие праздники устраивала). 

О доме

Елена Шумилова и Татьяна Смолярова в комнате ИВГИАрхив «Международного Мемориала» / Ф.222

Я приходила в институт часов в двенадцать, и дверь у меня не закрывалась часов до шести. Над нами был истфил  То есть историко-филологический факультет., они любили приходить. Танечка Смолярова  Татьяна Смолярова — ученица Михаила Гаспарова, филолог, кандидат филологи­ческих наук, профессор кафедры славянских языков и литературы Университета Торонто. говорила про нашу комнату: «Где такое может быть? Чай-кофе попьешь, поболтаешь с Топоровым  Владимир Николаевич Топоров (1928–2005) — советский и российский филолог, лингвист, семиотик, культуролог, переводчик, специалист в области славистики, индологии и индоевропеистики, доктор филологических наук, академик РАН. Один из основателей Московско-тартуской семиотической школы., с Гаспаровым  Михаил Леонович Гаспаров (1935–2005) — филолог-классик, историк античной литературы, стиховед, переводчик. Один из крупнейших филологов второй половины XX века. Академик РАН.». По средам Михаил Леонович [Гаспаров] приходил задолго до семинара. Народ уже знал, что его можно здесь застать, у Шумиловой. Бежал. Я, правда, не очень это одобряла: дайте человеку чаю попить.

Все заходят: чай, кофе. Посидим, поговорим. И только к вечеру все перестают приходить и садишься за работу. Сюда приходили как домой, а я все время культивировала, чтобы это был дом. Покрывало, диван, мой большой столик, кресла, кресла, кресла. И все сидят — кто как хочет, тот так и сидит. Дом.

Рассказывает
Владимир Паперный
Историк культуры
Владимир Паперный
Владимир Паперный и Елена Шумилова© Архив Владимира Паперного

Был такой смешной эпизод. Я пришел к Лене в ИВГИ, в такую узкую-узкую длинную комнату. Она была занята, с кем-то разговаривала. Я сидел на диване, а напротив меня — Михаил Гаспаров, великий литературовед. Я не был с ним лично знаком и как-то не решался поздороваться. Потом в какой-то момент все вышли, и мы остались вдвоем. Гаспаров мне говорит: «Мне очень нравится ваша книга». Я был смущен: это ведь я должен был к нему обратиться и сказать, что мне нравятся все его книги. Это очень типично для Лены: при ней люди всегда находили друг друга, встречались, разговаривали. Она была центром притяжения.

Об атмосфере начале 1990-х

ИВГИ тех лет для меня уже личная жизнь. Это еще такое время было — начало девяностых. Не знаю, что там лепят про девяностые годы — это было просто фантастическое время. В РГГУ была удивительная атмосфера и люди. Входишь в университет — и праздник какой-то. Как-то так получилось, что студентами были дети друзей — условно говоря, диссидентские дети. Они очень любили к нам заходить на первый этаж. И приходили на наши заседания. По средам мы делали семинары, и все, кроме Владимира Николаевича Топорова, делали доклады.

О Лотмановских чтениях

Юрий Лотман в группе отъезжающих после летней школы. Кяэрику, 1986 год Архив «Международного Мемориала» / Ф.222

В 1993 году умер Лотман, и мы с Неклюдовым сделали памятное заседание. А на следующий год поняли, что надо продолжить. Из Америки приехал Саша Осповат: он привел Никиту Охотина  Никита Глебович Охотин (р. 1949) — историк, филолог, автор более 60 научных работ по истории русской литературы, истории политических репрессий в СССР и др. и Наташу Мазур. Это было уже новое качество этих чтений: как они их придумывали, как они собирали народ. Весь Тарту приезжал к нам во главе с Любой Киселевой  Любовь Николаевна Киселева (р. 1950) — литературовед, историк русской литературы, заведующая кафедрой русской литературы Тартуского университета, член правления Фонда Ю. М. Лотмана.. По первым двум или трем конференциям Женя Пермяков  Евгений Владимирович Пермяков (1961–2007) — филолог, издатель, в 1997–2003 годах главный редактор издательства «ОГИ», основатель «Нового издательства» (2005). сделал лотмановский сборник.

Правильно, чтобы все конференции были изданы. К сожалению, с Лотманов­скими этого не получилось. Такие были доклады — и что? Они в воздух ушли. А тексты мы не собирали, потому что все так вольно себя чувствовали: за два дня садились и писали, тексты мне не приносили. Баткин  Леонид Михайлович Баткин (1932–2016) — историк, культуролог, литературовед. говорил, что я обязательно должна собирать тезисы. Но я была против, я давала всем жить свободно, спокойно, вольготно. Никакой принудиловки. Теперь я об этом очень жалею. 

О характерах

Леонид Баткин, Елена Шумилова, Михаил Гаспаров и Георгий Кнабе. 1996 год © Наталия Автономова

Когда я шла в институт, я не знала этих людей и их отношений: я жила среди театральных людей, среди художников. Филология немножко не мое. Так что первые годы были очень сложные. Все милейшие люди, но у всех характеры. Баткин с Кнабе  Георгий Степанович Кнабе (1920–2011) — историк, филолог, философ, культуролог и переводчик. все время спорили. Кнабе входит — весь мир должен крутиться. Баткин входит — весь мир должен крутиться вокруг него. Леонид Михайлович очень любил кусаться, цапаться. Чтобы он того или этого не цапнул, мне пришлось много сил приложить. На этом мы разошлись с Ленкой Новик. Она входит: «Ален…» Я говорю: «Лен, не трогай меня. Я отслеживаю, что сейчас скажет Кнабе, что сейчас сделает Баткин и кого они сейчас куснут». Чтобы до того, как это произойдет, развести их и встрять каким-то бампером — так кто-то меня обозвал. И — ля-ля-ля — завести любую легкую тему. А Ленка обижалась: «Ты на меня не обращаешь внимания, ты же мне обещала помогать». 

Рассказывает
Валерий Семеновский
Драматург, историк театра
Валерий Семеновский

Мы познакомились в мае или в июне 1974 года на четверге у Зиновия Зиника. Я был новобранец, неофит, а Лена — одна из тех, благодаря кому мне предстояло избавляться от самозащитной позы, от легковесной игры в амбивалентность всего на свете, учиться отвечать за свои слова. Она была очень красива, свободна, весела и энергична!.. С тех пор прошло четыре с половиной десятилетия. Столько всего испарилось, перестало иметь значение, хотя когда-то казалось важным. А значимость присутствия Лены в моей жизни за эти годы только возрастала. Почему? В нескольких словах не объяснить. Главное, думаю, ее способность быть верным товарищем, другом. Способность изменяться, но не изменять. 

Доверенное лицо Павла Улитина и Александра Асаркана (заслужить этот статус было очень непросто), она обладала естественной тягой к важнейшему для них правилу, «к продолжению разговора» и с теми, кто ушел навсегда, и с теми, кто уехал (уезжали ведь, казалось, тоже навсегда). Позднее среди тех, кто испыты­вал признательность к деятельному и бескорыстному дружелюбию Шумило­вой, — Михаил Гаспаров, Юрий Афанасьев, Арсений Рогинский и многие другие.

Химик по образованию (говорят, и в этой сфере она была даровита), по призва­нию Шумилова была гуманитарий. Как литературный редактор она зачастую вела тематически никак не связанные между собой издания — от китайской литературы до истории русского театра. Такой разброс меня удивлял, пока я не понял, что и здесь, как и во всем остальном, Леной движет особый дар, особый энтузиазм. Энтузиазм любви к гуманитарному знанию.

О Баткине и его битвах

Леонид Михайлович после любого доклада как бы критически начинал делать такой содоклад. Как-то приехал великий Алик Жолковский. Набилась огромная аудитория, чтобы слушать его доклад про Эйзенштейна. Баткин бурчал все время, хотя от Эйзенштейна был далек, как не знаю что. А потом встал и ввязался на полтора часа. Потом мы поднялись ко мне — чай, кофе, водку пить, и Жолковский был совершенно ошарашенный. Баткин — боец: он не то что затюкать хочет, он устраивает битву. И в битве должен победить. Но Жолковского, конечно, не победил, хотя Жолковскому это стоило много нервов. Алик сказал мне: «Я понял. У него единица говорения — речь». Это было совершенно точно. Потом Алик приезжал каждый год и делал у нас доклады, и несколько лет продолжались эти битвы. 

Об институте великих личностей

Михаил Гаспаров, Елена Шумилова, Владимир Топоров, Павел Гринцер. ИВГИ. 1990-е годыАрхив Хенрика Барана

ИВГИ был институтом из отдельных личностей. Отдельных великих. Гаспаров, Топоров, Гринцер  Павел Александрович Гринцер (1928–2009) — филолог, исследователь литературы древней Индии., Мелетинский, Данилова  Ирина Евгеньевна Данилова (1922–2012) — искусствовед, специалист по искусству Средних веков, Возрождения и Древней Руси., Кнабе. Но вокруг них не обра­зовывалась школа: школой как бы был каждый из них. А вокруг Неклюдова собрались фольклористы, пошли конференции, семинары. И если у других были отдельные грядочки, то тут получился такой большой огород фольклорный. Потом они выделились в Центр типологии и семиотики фольклора, который был в комнате напротив. Получилась мощнейшая структура. Сейчас там уже и магистратура, и куча книг, и куча серий. 

О Георгии Кнабе

Георгий Степанович — человек уникальный. Он очень хорошо знал и любил современную культуру. Он был фанатом джаза и вообще всего андерграунда музыкального — у него фантастическая коллекция была. Его мало кто понимал, но мы с ним как-то очень сошлись. Мы с Баткиным, Неклюдовым и Баком  Дмитрий Петрович Бак (р. 1961) — филолог, литературовед. В 1990-е годы был замести­телем декана историко-филологического факультета РГГУ. очень любили ходить тогда к Кнабе — он жил на «Аэропорте», в писательском доме. 

О Сергее Аверинцеве

Сергей Аверинцев. 1998 год © ТАСС

В комнате, где мы сидели, висела британская карта XIX века — на всю стену. И вот приходит Сергей Сергеевич Аверинцев  Сергей Сергеевич Аверинцев (1937–2004) — филолог, культуролог, историк культуры, философ, поэт. Посмотрите лекцию Сергея Сергеевича в проекте «Идеальный телевизор» и почитайте его афоризмы, записанные академиком Михаилом Леоновичем Гаспаровым., смотрит на эту карту: «Ой, а вот здесь у меня папа воевал». Я гляжу на него и вдруг соображаю, что он очень поздний ребенок и его отец в Англо-бурской войне участвовал, не меньше. Такой временной масштаб, совершенно фантастический. А потом он попросил поводить его по университету. Я его веду, а он мне читает свои стихи — то есть увидел во мне слушателя. Часа два читал — я совершенно одурела (мне всю жизнь все читают свои стихи). Наконец, он говорит: «Я ухожу. Покажите мне, где раздевалка». И вот мы спускаемся со второго этажа на первый, и на лест­нице он говорит: «Я привык, что, когда я знаком­люсь с кем-то, не только я читаю, но и мне читают». Я говорю: «Вообще-то, я не пишу стихов». «Ну прочитайте что-нибудь». Я злая была! Думаю: сейчас тебе прочитаю «Буря мглою небо кроет». Ну что такое? Прямо сейчас на лест­нице я буду читать стихи? Кругом народ бегает, студенты. Постояла. Потом говорю: «Хорошо, я вам прочитаю». И прочитала стихи очень близкого мне человека, гениального поэта Миши Еремина. 

Беглец есть храм, подобный храмам
Таким как осень, храм Спасителя
И повесть про девицу Машу.
Бежать вражды и лжи, бежать России,
Бежать грехов гордыни и суда,
Чтоб наизнанку, словно рукавицу
Темницу вывернув, припасть к стопам Того,
Чей храм сердца людей.

Челюсть у Сергея Сергеевича отвисла. В стихах он понимал. Мы несколько минут простояли. Я говорю: «Это стихи Еремина». Он оделся, ушел и больше мне стихов не читал. В 1993 году он уехал в Австрию и там остался. Но он любил звонить и долго-долго со мной разговаривать. 

 
Михаил Еремин
Поэт
Михаил Еремин

                                                                  Елене

Увидеть Lilium из трибы Lilieae 
Как лилию в нетканом, из нерукотворных
Досоломоновых сокровищниц, наряде
И обрестись (Сколь дерзостно, столь мнимо.)
В единстве сущего
Промеж толиких и толик,
Иллюзий и веществ, событий и галактик — в том,
Что есть не-эта-лилия.

2009

О коридоре с партийными журналами

Потом мы переехали из той комнаты с картой: Баткин перетащил меня на второй этаж, в 165-ю аудиторию. А это был закрытый коридор партийных журналов. Там штабелями лежали журналы «Коммунист» и «Партийная жизнь» (потом много лет на бланках «Партийной жизни» мы писали письма, конверты у меня где-то лежат). Когда я первый раз пришла туда, думаю: «Мать родная…» — и вытаскиваю из стола, который сразу оприходовала, журнал учета секретных документов и пакетов ЦК КПСС. И тогда я со сладострастием тут же написала своих работников, участников. Потом я его спрятала, чтобы не увели. 

Это хорошо вспомнить еще раз, особенно сейчас, когда вот эта хрень начи­нается снова и вовсю, когда начинаешь узнавать прошлое свое. Как гнусно «возмужали дождевые черви», да? Вот абсолютно, вот пришли. Нашли опять своего этого, строят то же самое время, вытаскивают отовсюду: «аборты», «тунеядцы». Все вытаскивают, из всех углов. Молодые люди вытаскивают! Это меня просто поражает. 

О конце эпохи

Мы провели 150 конференций, из них куча международных. Каждый год были Лотмановские чтения. В сентябре 2005 года умер в одну секунду Сережа Старостин  Сергей Анатольевич Старостин (1953–2005) — лингвист, специалист в области компаративистики, востоковедения, кавказоведения и индоевропеистики.. В октябре убили Александра Павловича Чудакова  Александр Павлович Чудаков (1938–2005) — филолог, литературовед, специалист по творчеству Чехова, автор романа «Ложится мгла на старые ступени».. 7 ноября умер Михаил Леонович [Гаспаров]. Он девять месяцев лежал в онкоцентре, и я каждую неделю к нему ездила. Мой день была суббота. Со всего мира мне присылали, приносили доллары, потому что на проживание в блохинском  Имеется в виду Национальный медицинский исследовательский центр онкологии им. Николая Николаевича Блохина. в день уходило не меньше ста долларов. Когда он уже фактически умирал, мне позвонила Таня Скулачева, и я помчалась туда. Минут через пять пришла после… И закрыла ему глаза. А потом 5 декабря умер Владимир Николаевич [Топоров]. 16 декабря умер Елеазар Моисеевич [Мелетинский]. Это было чудовищно. И когда 21 числа должны были начаться мои Лотмановские, я сказала, что отменяю их. Но через два дня решила, что все-таки их проведу и что первый день я отдам памяти Топорова, Мелетин­ского, Гаспарова. Вячеслав Всеволодович  Вячеслав Всеволодович Иванов (1929–2017) — советский, российский, американ­ский лингвист, семиотик, антрополог, переводчик; доктор филологических наук, академик РАН. Один из основателей Московской школы сравнительно-истори­ческого языкознания. прислал три текста — я озвучила их. Тогда пришли все, вся гуманитарная, филологическая Москва была. Мариэтта [Чудакова] потрясающе выступала. Но эпоха — вот та классическая филологическая эпоха — кончилась. 

О Гаспаровских чтениях

Елена Шумилова и Михаил Гаспаров © Ольга Малахова

13 апреля шестого года, в день рождения Гаспарова, я сделала вечер памяти. Опять же сбежалась вся Москва. Это был тоже фантастический, уникальный вечер. А потом я сказала, что я заведу Гаспаровские чтения, и в середине апреля мы стали их проводить. На следующий же год Саша Осповат предложил сделать три секции: «Классическая филология», «„Неклассическая“ филоло­гия» и «Стиховедение». Таня Скулачева, ученица Гаспарова и продолжатель­ница его дела, взяла на себя «Стиховедение». Костя Поливанов — [„неклассиче­скую“] филологическую часть. А про классическую филологию Коля Гринцер говорит: «У классиков во всем мире нет общей площадки. Давайте мы сделаем Гаспаровские крышей международной площадки по классике». Получилось совершенно замечательно: приезжали иностранцы и Гаспаровские стали брендом — такой классической международной конференцией. 

Рассказывает
Вера Мильчина
Историк культуры
Вера Мильчина

Надо сказать о таком Ленином качестве, как легкость. Она помогала всем легко, как будто ей это ничего не стоило. Другой человек поможет на копейку, а ты чувствуешь себя ему обязанным на миллион. А Лена делала это как бы между прочим. И так же легко она вела хозяйство в нашем ИВГИ. У нас каждую среду или раз в две недели проходил и проходит до сих пор научный семинар: кто-нибудь выступает с научным докладом. Казалось бы, послушали доклад, обсудили и разошлись. Но для Лены это была только часть мероприятия — важная, но не единственная. Для нее было не менее ценно то, что должно произойти потом, — питье чая и/или других, более крепких напитков, болтовня на научные и околонаучные или даже вовсе не научные темы. 

И точно так же происходило с нашими ежегодными конференциями — Лотмановскими и Гаспаровскими чтениями: Лена участвовала в формировании программы, слушала доклады, потом старалась, чтобы доклады превратились в статьи, объединенные в сборники, — но и в этих случаях послеконферен­ционный фуршет был для нее не менее важен. И она готовила его так же любовно, как сами конференции, — и так же легко.

О зонтике и мифах

Для меня загадка, миф это или не миф. Я слишком хорошо знаю изнутри все. Никита Охотин мне сказал, что, конечно, это не миф: действительно ИВГИ в филологической среде очень много значил. Это зонтик: мы открыли зонтик — делайте что хотите. И это было очень нужно вот этому всему филологическому сообществу. Сюда бежали, сюда шли. Я действительно очень много сделала для того, чтобы ИВГИ состоялся. Тут ни при чем скромность или нескромность. Я все время сбивала эту самую сметану: книжки, конферен­ции, семинары… Но, с моей точки зрения, это все-таки миф. У меня очень сложное отношение к мифам. После того как я отредактировала книжку Елеазара Моисеевича, я сказала Сереже [Неклюдову], что возненавидела мифы. Это очень тяжелая вещь, это зло, потому что там побеждают всегда вороны, которые клюют печенку. 

ИВГИ тогда было такое созвездие: там даже можно было вообще ничего и не делать. Этот веер, созвездие людей, которые делали и писали в каком-то сообществе. Как мне сказала Наташа Мазур, больше нигде не было площадки, на которой можно реализовать все что хочешь. Даже тем, кто был со стороны, мы всегда давали эту площадку. Дело не в фактических достижениях, а в воздухе, который дал ИВГИ. 

микрорубрики
Ежедневные короткие материалы, которые мы выпускали последние три года
Архив
Литература

10 цитат из писем Тургенева

О бумагах, спущенных в ватерклозет, 69 вальдшнепах, великом несчастье и великом счастье