Елена Мурина: «Я знала, что советская власть должна кончиться, потому что эта химера не может продолжаться»
Снежная Москва начала
Памяти Лели
Впопыхах — до свиданья, земля тебе пухом и вечный покой…
Всё не в цель. На слова разве что будет выменен
зал пустот. Ты не то, что была и в какой
можно степени звать прежним именем
тебя эту, в каком уточнять словаре,
что мелькнет неотчетливо, тенью, таинственно,
буквой в линзах стрекозьих, в ручье, на коре,
что прочесть и признать или нет, ты единственно
знала как. Ни всегдашней теперь не найти, ни ее
формы грубой и рыхлой сейсмо- или метео-,
то есть
знак того, что была, но сейчас больше нет тебя.
Твой без лет четырех век кто весть, как не ты,
прямо — просто поскольку, и точно, поскольку без пафоса,
до обрыва с акмэ здешней будничной красоты
в персть изъятия, сквозь горизонт, в зону кампуса
зазеркального. Как!.. В ртуть без стуж и тепла,
ты! — крещенский румянец и майского пламени
смуглость — скрылась, оставив нас здесь без и после тебя,
как записок клочки, в твоем духе послание.
Мы бормочем растерянно: ты сейчас где?
Твой меж звезд, как меж гнезд, ищем крестик, кумекаем
сиротливо: пропасть значит в некоем смысле — везде.
Смысл «сейчас» — навсегда. Все безропотней реквием.
21–22 января 2021 года
Эти стихи на смерть Елены Борисовны написал ее близкий друг, Анатолий Генрихович Найман. Они очень точно выражают, как сложно писать о таком живом и жизнелюбивом человеке, когда его больше нет.
Елена Борисовна Мурина родилась в Москве в 1925 году. В войну некоторое время жила у своих родственников в Ярославле, а после войны окончила искусствоведческое отделение филфака МГУ, где познакомилась с будущим мужем Дмитрием Владимировичем Сарабьяновым, который тоже заканчивал прерванную войной учебу. После аспирантуры работала в журнале «Искусство», писала статьи и на заказ, но в основном старалась писать о том, что любит, чем интересовалась. Важной частью ее искусствоведческих интересов было забытое, запрещенное и «непечатное» искусство: мирискусники, «Бубновый валет», постимпрессионисты, авангард, которым занимался ее муж.
Елена Борисовна никогда не считала себя интеллектуалом: настоящим профессором для нее был Сарабьянов, а себя она называла дилетантом и иногда любила вспомнить, что ее мама была простым инженером. Ее любимой присказкой было «Вот дура!» — про саму себя, конечно. Диссидентом она тоже себя не считала, хотя в конце 1960-х ее не печатали из-за подписей под письмами в защиту Александра Гинзбурга Александр Ильич Гинзбург (1936–2002) — журналист и издатель, участник правозащитного движения в СССР, член Московской Хельсинкской группы, составитель одного из первых сборников самиздата «Синтаксис». Послушайте лекцию Александра Даниэля об Александре Гинзбурге в курсе «Человек против СССР»., на исходе СССР у нее проводились обыски, да и всей жизнью, в том числе профессиональной, она противостояла режиму. Ее смелость ярко характеризует история из студенческой молодости. Когда профессор Федоров-Давыдов разнес диплом ее однокурсницы, еврейки Доры Коган, она не побоялась сказать ему в лицо: «Вы сволочь».
Несмотря на то, что сама она невысоко ценила собственные искусствоведческие тексты, многие художники особенно ценили ее за чувство живописи, за глаз, которым наделен не каждый искусствовед. В послевоенные годы ее тексты и доклады, в которых она не боялась говорить о таких «формалистских» категориях, как пластика, тоже привлекали внимание художников. Именно благодаря одной из таких публикаций она познакомилась с Владимиром Вейсбергом. Как и в общении с людьми, в искусствоведении Елена Борисовна не стремилась навязать материалу свое видение или готовую теорию, а старалась внимательно вслушиваться и вглядываться в предъявленное, что особенно отличает ее последний большой труд — монографию о Сезанне.
В присущем ей преуменьшении своей роли не было ложной скромности — было много юмора и самоиронии и внутренняя уверенность, что она не заслуживает того уважительного, а часто и доверительного отношения, которое к ней проявляли люди разных поколений. Этими отношениями — дружбами, встречами, сотрудничеством — она очень дорожила и всегда любила рассказывать не о себе, а о людях, которых удостоилась знать. О Владимире Вейсберге, Надежде Яковлевне Мандельштам, Наталье Ивановне Столяровой, Георгии Костаки, Александре Матвееве, Владимире Фаворском, художниках, о которых писала. Ее принципом всегда было знакомство с художником — не только с его работами, — и в ее воспоминаниях о том же Вейсберге вырисовывается и его портрет, и ее талант к дружбе. Память ее вмещала истории не только известных людей, но и простых — тех, кого она любила и уважала: школьных подруг, деревенских бабок, соседей по двору, знакомых по церкви — различий между людьми она не проводила. Дом Сарабьяновых, в котором Дмитрий Владимирович родился и умер, а Елена Борисовна прожила с замужества и до самой смерти, был открыт для всех. Из ее рассказов даже о юношеских дружбах становилось понятно, что для многих она была лучшим слушателем, советчиком и помощником. Вообще желание помогать, унаследованное от матери, Надежды Васильевны Бухариной Надежда Васильевна Бухарина помогала московским диссидентам в быту, в том числе готовила для Солженицына, входила в круг его тайных помощников. От нее в семье остался рецепт питательных «арестантских» сухарей с орехами и медом, которые передавались заключенным., которую в семье называли «бабушкой русских диссидентов», было одной из главных движущих ею сил.
Всю вторую половину жизни Елена Борисовна была глубоко верующим человеком и для многих служила примером живой, ищущей веры, в которой, как и во всем, избегала любого догматизма и пафоса.
В этом фильме Елена Мурина рассказывает о детстве и юности, о своих родителях и детях, о войне и темном времени после нее, о дружбе с Надеждой Яковлевной Мандельштам и встрече с Антонием Сурожским, а также о том, как писать об искусстве и как его понимать.
