История

Елена Мурина: «Я знала, что советская власть должна кончиться, потому что эта химера не может продолжаться»

Снежная Москва начала 1930-х, гибель целого поколения, поездки с Надеждой Яковлевной Мандельштам в магазин «Березка», встреча с Антонием Сурожским, вера и любовь. Сегодня на Arzamas — фильм, в котором искусствовед Елена Мурина вспоминает о своей жизни и людях 96-й пробы, с которыми она была знакома

Памяти Лели

 

Впопыхах — до свиданья, земля тебе пухом и вечный покой…

Всё не в цель. На слова разве что будет выменен

зал пустот. Ты не то, что была и в какой

можно степени звать прежним именем

 

тебя эту, в каком уточнять словаре,

что мелькнет неотчетливо, тенью, таинственно,

буквой в линзах стрекозьих, в ручье, на коре,

что прочесть и признать или нет, ты единственно

 

знала как. Ни всегдашней теперь не найти, ни ее

формы грубой и рыхлой сейсмо- или метео-,

то есть что-то, а что, неизвестно, ничье,

знак того, что была, но сейчас больше нет тебя.

 

Твой без лет четырех век кто весть, как не ты,

прямо — просто поскольку, и точно, поскольку без пафоса,

до обрыва с акмэ здешней будничной красоты

в персть изъятия, сквозь горизонт, в зону кампуса

 

зазеркального. Как!.. В ртуть без стуж и тепла,

ты! — крещенский румянец и майского пламени

смуглость — скрылась, оставив нас здесь без и после тебя,

как записок клочки, в твоем духе послание.

 

Мы бормочем растерянно: ты сейчас где?

Твой меж звезд, как меж гнезд, ищем крестик, кумекаем

сиротливо: пропасть значит в некоем смысле — везде.

Смысл «сейчас» — навсегда. Все безропотней реквием.

 

21–22 января 2021 года

 

Анатолий Найман

Эти стихи на смерть Елены Борисовны написал ее близкий друг, Анатолий Генрихович Найман. Они очень точно выражают, как сложно писать о таком живом и жизнелюбивом человеке, когда его больше нет.

Елена Борисовна Мурина родилась в Москве в 1925 году. В войну некоторое время жила у своих родственников в Ярославле, а после войны окончила искусствоведческое отделение филфака МГУ, где познакомилась с будущим мужем Дмитрием Владимировичем Сарабьяновым, который тоже заканчивал прерванную войной учебу. После аспирантуры работала в журнале «Искус­ство», писала статьи и на заказ, но в основном старалась писать о том, что любит, чем интересовалась. Важной частью ее искусствоведческих интересов было забытое, запрещенное и «непечатное» искусство: мирискусники, «Бубно­вый валет», постимпрессионисты, авангард, которым занимался ее муж.

Елена Борисовна никогда не считала себя интеллектуалом: настоящим профессором для нее был Сарабьянов, а себя она называла дилетантом и иногда любила вспомнить, что ее мама была простым инженером. Ее любимой присказкой было «Вот дура!» — про саму себя, конечно. Дисси­дентом она тоже себя не считала, хотя в конце 1960-х ее не печатали из-за подписей под письмами в защиту Александра Гинзбурга  Александр Ильич Гинзбург (1936–2002) — журналист и издатель, участник правоза­щитного движения в СССР, член Московской Хельсинкской группы, составитель одного из первых сборников самиздата «Синтаксис». Послушайте лекцию Александра Даниэля об Александре Гинзбурге в курсе «Человек против СССР»., на исходе СССР у нее проводились обыски, да и всей жизнью, в том числе профессиональной, она противостояла режиму. Ее смелость ярко характеризует история из сту­денческой молодости. Когда профессор Федоров-Давыдов разнес диплом ее однокурсницы, еврейки Доры Коган, она не побоялась сказать ему в лицо: «Вы сволочь». 

Несмотря на то, что сама она невысоко ценила собственные искусствоведческие тексты, многие художники особенно ценили ее за чувство живописи, за глаз, которым наделен не каждый искусствовед. В послевоенные годы ее тексты и доклады, в которых она не боялась говорить о таких «формалистских» категориях, как пластика, тоже привлекали внимание художников. Именно благодаря одной из таких публикаций она познакомилась с Владимиром Вейсбергом. Как и в общении с людьми, в искусствоведении Елена Борисовна не стремилась навязать материалу свое видение или готовую теорию, а старалась внима­тельно вслушиваться и вглядываться в предъявленное, что особенно отличает ее последний большой труд — монографию о Сезанне. 

В присущем ей преуменьшении своей роли не было ложной скромности — было много юмора и самоиронии и внутренняя уверенность, что она не заслу­живает того уважительного, а часто и доверительного отношения, которое к ней проявляли люди разных поколений. Этими отношениями — дружбами, встречами, сотрудничеством — она очень дорожила и всегда любила расска­зывать не о себе, а о людях, которых удостоилась знать. О Владимире Вейс­берге, Надежде Яковлевне Мандельштам, Наталье Ивановне Столяровой, Георгии Костаки, Александре Матвееве, Владимире Фаворском, художниках, о которых писала. Ее принципом всегда было знакомство с художником — не только с его работами, — и в ее воспоминаниях о том же Вейсберге выри­совывается и его портрет, и ее талант к дружбе. Память ее вмещала истории не только известных людей, но и простых — тех, кого она любила и ува­жала: школьных подруг, деревенских бабок, соседей по двору, знакомых по церкви — различий между людьми она не проводила. Дом Сарабьяновых, в котором Дмитрий Владимирович родился и умер, а Елена Борисовна прожила с замужества и до самой смерти, был открыт для всех. Из ее рассказов даже о юношеских дружбах становилось понятно, что для многих она была лучшим слушателем, советчиком и помощником. Вообще желание помогать, унасле­дованное от матери, Надежды Васильевны Бухариной  Надежда Васильевна Бухарина помогала московским диссидентам в быту, в том числе готовила для Солженицына, входила в круг его тайных помощников. От нее в семье остался рецепт питательных «арестантских» сухарей с орехами и медом, которые передавались заключенным., которую в семье назы­вали «бабушкой русских диссидентов», было одной из главных движущих ею сил.

Всю вторую половину жизни Елена Борисовна была глубоко верующим человеком и для многих служила примером живой, ищущей веры, в которой, как и во всем, избегала любого догматизма и пафоса. 

В этом фильме Елена Мурина рассказывает о детстве и юности, о своих родителях и детях, о войне и темном времени после нее, о дружбе с Надеждой Яковлевной Мандельштам и встрече с Антонием Сурожским, а также о том, как писать об искусстве и как его понимать.

Елена Мурина: «Я знала, что советская власть должна кончиться»© Arzamas
00:14О первом воспоминании
00:52О детстве
10:47О родителях
35:33О начале войны и выбитом поколении
44:08О поступлении в университет
53:30О знакомстве с будущим мужем, Дмитрием Сарабьяновым
55:17О жизни после войны
1:04:04О скульпторе Александре Матвееве
1:07:34О Владимире Фаворском
1:09:50О Владимире Вейсберге
1:12:10О Георгии Костаки
1:22:18О знакомстве с Надеждой Яковлевной Мандельштам
1:36:27О том, как говорить и писать об искусстве
1:44:36О диссидентстве
1:48:04О детях, воспитании и любви
1:50:44О науке, политике и Юлии Харитоне
1:52:23О космосе и Гагарине
1:54:06О развале СССР
1:56:53О Церкви и крещении
2:02:35О самом счастливом событии в жизни — встрече с Антонием Сурожским
 
Отрывок из последней книги Елены Муриной «Об искусстве и искусствознании»
 
Елена Мурина и другие искусствоведы — о доме легендарного коллекционера Георгия Костаки
 
Из цикла «Личный XX век»: воспоминания Елены Муриной о детстве на Плющихе в 1920–30-х
 
Из цикла «Личный XX век»: воспоминания Елены Муриной о маме, репрессиях и Солженицыне
 
Из цикла «Личный XX век»: воспоминания Елены Муриной о диссидетах и обыске
Изображения: Елена Мурина
© Артем Замашной, Оля Панкова, Борис Кирисенко / Arzamas
микрорубрики
Ежедневные короткие материалы, которые мы выпускали последние три года
Архив