Курс № 28 Русское военное искусствоЛекцииМатериалы
Лекции
13 минут
1/8

Рождение полководца

Как игра в солдатики становится профессией, был ли у Петра I к ней талант и чем закончился его дебют на военной арене

Борис Кипнис

Как игра в солдатики становится профессией, был ли у Петра I к ней талант и чем закончился его дебют на военной арене

14 минут
2/8

Учимся воевать

В каких случаях за нарушение приказов полагается награда, чем хороша муштра и как Петр из осторожного становился Великим

Борис Кипнис

В каких случаях за нарушение приказов полагается награда, чем хороша муштра и как Петр из осторожного становился Великим

15 минут
3/8

Триумф Петра

Как Петр I организовал победу под Полтавой и зачем выпивал с врагами

Борис Кипнис

Как Петр I организовал победу под Полтавой и зачем выпивал с врагами

17 минут
4/8

Русский аргумент

Как Екатерина I доказала, что она хорошая жена царю, и как делаются дела на Востоке

Борис Кипнис

Как Екатерина I доказала, что она хорошая жена царю, и как делаются дела на Востоке

13 минут
5/8

Больше чем офицеры

Чем деньги хуже чести и как семена, посеянные Петром, взошли в XX веке

Борис Кипнис

Чем деньги хуже чести и как семена, посеянные Петром, взошли в XX веке

16 минут
6/8

Воспитание военного гения

Как Семилетняя война стала главной школой русского военного искусства и чему Суворов научился у немцев

Борис Кипнис

Как Семилетняя война стала главной школой русского военного искусства и чему Суворов научился у немцев

19 минут
7/8

Потемкин не хуже Суворова

Как интеллект сделал вельможу воином и почему история недооценивает одного из великих русских полководцев

Борис Кипнис

Как интеллект сделал вельможу воином и почему история недооценивает одного из великих русских полководцев

14 минут
8/8

Блеф и натиск

Как на второй турецкой войне Потемкин обманул своих и чужих, потом был обманут сам и как Суворов исправил его ошибку

Борис Кипнис

Как на второй турецкой войне Потемкин обманул своих и чужих, потом был обманут сам и как Суворов исправил его ошибку

Материалы
Краткая история вооружения
Главные изобретения, повлиявшие на историю войн
Что искусство думает
о войне
Произведения, заставившие мир взглянуть на войну по-новому
Что можно и чего нельзя на войне
История этических размышлений о правилах поведения в ситуациях массового убийства
Как лечить солдата
Три века проб и ошибок в науке о сохранении жизни и здоровья в русской армии
Саундтреки войн
Музыка, которая разносилась над полями сражений в XVIII‑XX веках
Раны полководцев
Чем заплатили за победы и поражения знаменитые военачальники
Как развлекались и чем жили солдаты и офицеры
Армейские будни XVIII века
Чем мы обязаны войнам
Скотч, акваланг, шрифт для слепых, консервы и другие полезные вещи
Как подготовить боевого слона
Элементарные навыки по превращению животных в воинов
Армия писателей
Идеальное войско в идеальном мире литературы
Борис Кипнис: «Только большая война формирует военные характеры»

Что искусство думает
о войне

Фильм Тарантино, спектакль из цветочного горшка, фотография из Вьетнама, исторические хроники, вальс и другие произведения, зафиксировавшие перелом в отношении к той или иной войне

«Занг-тум-тум» Ф. Т. Маринетти (1914)

Обложка книги «Занг-тум-тум» Филиппо Томмазо Маринетти. 1914 год © arthistoryproject.com

Константин Дудаков-Кашуро, искусствовед:

«Небольшая книга «дуче футуризма» Филиппо Томмазо Маринетти «Занг-тум-тум» появилась в самом начале 1914 года за полгода до разгара Первой мировой и в преддверии его визита к русским футуристам. Сборник футуристических поэм назван по заглавному стихотворению «Занг-тум-тум», воспроизводящему эпизод Первой Балканской войны 1912–1913 годов с помощью всевозможных футуристических приемов: использования коллажей, разных шрифтов, цифр, звукоподражательных восклицаний, имитирующих взрывы и выстрелы снарядов и т. п.

Именно в нем апология современной техники, скорости, милитаризма, как и прочие топосы футуристической эстетики, впервые нашли свою специфическую литературную форму. Центральной темой «Занг-тум-тум» стало прославление войны: баталии Первой Балканской войны, в частности битва при Адрианополе — пробный камень тех битв, которые предвкушали футуристы в недалеком будущем и в которых сами с большой охотой участво­вали (так, Маринетти не пропускал ни одной европейской бойни и в старости в составе итальянских дивизий успел попасть даже под Сталинград). Зловещий лозунг «Война — единственная гигиена мира» получил едва ли не самое боль­шое развитие у итальянских футуристов, веривших в то, что новая эпоха может начаться только после тотальной войны. Повсеместное введение машин в бое­вые действия приветствовалось ими как знак преодоления «человеческого, слишком человеческого», а в сущности, уничтожения человека и прихода ему на смену человека-машины. Книга «Занг-тум-тум» отразила этот «оптимизм» в полной мере, сосредоточив в себе все новации футуристического стиля: телеграфный стиль, обходящийся преимущественно существительными и глаголами без пунктуации, обилие звукоподражаний, применение разных типографских наборов, введение в текст математических знаков и даже таблиц, не говоря о полном разрушении жанровых границ. Донесения с фронта, полеты аэропланов, картечь и взрывы гранат передаются подчеркнуто осязаемо, зримо, монтажно, нарушая литературную описательность и плавную линейность текста. Слова бессвязны и будто бы бьют шрапнелью в читателя-зрителя-слушателя, делая его не наблюдателем, а соучастником событий, и превращая книгу в штабное донесение. В этом смысле книга Маринетти одна из немногих, если не единственная, целиком являющая собой образ мира, перерождающегося в войне».

Филиппо Томмазо Маринетти «Битва при Адрианополе» Читает автор.

«Вальс» Мориса Равеля (1919)

Федор Софронов, композитор, музыковед:

«Отношение композиторов к военному делу на протяжении веков было доволь­но однозначным. Слуги своих хозяев, музыканты оставались в глубоком тылу и живописали картины битв. Самым популярным сочинением Бетховена при его жизни оставалась «Битва при Веллингтоне» (1813), наследующая этому живучему «батальному» жанру. Музыканты, принимавшие участие в военных действиях, оставались в рамках своего жанра. Возможно, первой авторской антивоенной песней стала «Швабская война» (1840) Рихтера — Фаллерслебена.

Морис Равель в 1925 году © Bibliothèque nationale de France

Отношение композиторов к войне изменилось только в Первую мировую, когда многие из них попали в действу­ющую армию и их стали убивать вместе с остальными. Таков пример Мориса Равеля, в сорокалетнем возрасте ушедшего на фронт и ставшего водителем грузовика в артиллерийском полку. Одновре­менно с этим он отказался присоеди­ниться к призыву шовинистической «Национальной лиги защиты француз­ской музыки» запретить исполнение современной австрийской и немецкой музыки. И если в военные годы Морис Равель еще пишет невинную неоклас­сическую «Гробницу Куперена» со знаменитой «Паваной», то уже в 1920 году он сочиняет хореогра­фическую поэму «Вальс», в которой метафорически рисует картину уничтожения старой Европы на примере одного жанра — венского вальса, к которому он испытывал давнюю любовь. Вальс в финальном эпизоде поэмы буквально рвется на части и проваливается в бездну».

Фильмы «Бесславные ублюдки» Квентина Тарантино (2009) и «Жизнь прекрасна» Роберто Бениньи (1997)

Михаил Трофименко, сценарист:

«Фильмов, трактующих войну радикально по-новому, немало, я бы хотел вспомнить два: «Бесславные ублюдки» Квентина Тарантино и «Жизнь прекрасна» Роберто Бениньи.

Кадр из фильма «Бесславные ублюдки». 2009 год © The Weinstein Company

Тарантино толкует войну по-новому, представляя в фильме не евреев как жертв нацистов, а наоборот — нацистов как жертв евреев. Но Тарантино с соавторами не останавливается на этом: он делает альтернативное окончание войны с расстрелянным Гитлером — и это, конечно, новое толкование войны. Возможно, это манифест понимания того, что добро не может победить зло, зло может победить только другое зло, и сожаления о том, что слишком многим не достало духа стать злодеями, чтобы сокрушить еще большее зло.

Кадр из фильма «Жизнь прекрасна». 1997 год © Melampo Cinematografica

Герой фильма «Жизнь прекрасна» Гвидо, оказавшись с ребенком в концлагере, превращает войну в декорации для сказки, маскируя реальную жестокость под игровую. Ведь в сказке зло воспринимается как нечто само собой разумею­щееся — например, не грех родителям отвести ребенка в лес, где его съедят звери и т. п. Война как сказка — довольно радикально. Затолкать зло в детскую сказку Гвидо удается; ребенок спасен, но сам сказочник в свою сказку, как Волька в тридевятое царство, попасть не может. Гвидо гибнет. В этом смысле трактовка войны вполне традиционна».

Фотография «Напалм во Вьетнаме» Ника Ута (1972)

Напалм во Вьетнаме. Фотография Ника Ута. 1972 год © Nick Ut / AP via TASS

Сергей Пономарев, фотограф:

«Фотография Ника Ута «Напалм во Вьетнаме», — пожалуй, первый пример того, как один кадр может изменить мир. Она показывает эпизод Вьетнамской войны 8 июня 1972 года, когда военные самолеты Южного Вьетнама атаковали мирную деревню Чангбанг к северо-западу от Сайгона и группа детей выбежала из-под напалмового огня. На фото одна из девочек, девятилетняя Ким Фук с обожженной спиной, стащила с себя горящую одежду; за детьми идут солдаты армии Южного Вьетнама.

Сейчас уже трудно представить, какой резонанс может иметь один снимок, поскольку сегодняшнее общество, заваленное всевозможными снимками, трудно шокировать. Но в 70-х, когда общая пропаганда была провоенной, реальная жестокость войны шокировала американскую общественность. Фотография была растиражирована газетами и движением хиппи и подняла волну антивоенного движения, заставив людей требовать от правительства прекращения войны, а фотограф (который после съемки доставил обожженную девочку и других детей в госпиталь, где их удалось спасти) получил Пулицеровскую премию».

Спектакль «Великая война» компании Hotel Modern (2001)

Спектакль «Великая война»  © Hotel Modern

Марина Давыдова, театровед:

«Из относительно недавних я бы вспомнила камерный спектакль голландской компании Hotel Modern «Великая война». Фокус его заключается в том, что все действие актеры производят на столиках с небольшими предметами — на земле, вываленной из цветочной кадки, с петрушкой, изображающей заросли, сахарной пудрой в роли снега, пульверизатора, насылающего дождь, — и проецируют его на большой экран. Микроскопические танки, люди, деревеньки приобретают объем и значимость, превращаясь в реальные, —и переламываются жерновами войны, буквально (а не метафорически) превращаясь в конце сюжета в грязь.

Это превращение всего и всех в грязь — сравнительно новый европейский взгляд на войну. Она уже не просто страшная, она полностью лишена всякого романтического пафоса. Война — это жижа, бесконечная смерть, и нет в ней ничего красивого и героического.

Интересно, что такое отношение к войне еще недавно не было характерно и для Европы, а в России и сейчас война романтизируется в художественных произведениях. Большинство наших любимых фильмов дает героический и романтический образ войны. Тогда как польское, в частности, сознание с самого начала воспринимало ее как гротескную, страшную и совсем без героики. Достаточно вспомнить спектакли Йозефа Шайны, «театр смерти» Тадеуша Кантора или «Apocalypsis Cum Figuris» Ежи Гротовского».

«Генрих V» Уильяма Шекспира (1599)

Генрих V. Картина неизвестного художника. Англия, конец XVI — начало XVII века © National Portrait Gallery

Дмитрий Иванов, литературовед:

«В «Генрихе V» речь идет об одной из самых славных страниц истории средне­вековой Англии: о серии побед английского оружия на предпоследних этапах Столетней войны. В пьесе выведен король-победитель, даже король-триумфа­тор, добившийся не просто победы на поле боя, а небесной санкции своему правлению и себе лично (у династии Ланкастеров вообще были проблемы с легитимностью). Долгое время считалось, что Шекспир написал эту пьесу в безоговорочно патриотическом и милитаристском ключе, и только совре­менные изыскания (и постановки) показали, что это не так, точнее, что это не однозначно так. Как всегда, Шекспир предлагает вторую и третью точку зрения на поход англичан под предводительством Генриха и его результаты, и они отнюдь не патриотические и не милитаристские.

Битва при Азенкуре. Миниатюра из «Хроники Монстреле». Франция, XV век © Wikimedia Commons

Трудно сказать, сколько тут было сознательного расчета со стороны автора, а сколько — риторической привычки оперировать тезисом и антитезисом. Шекспир явно что-то думал о том, что на войну можно смотреть по-разному, но вообще он писал не манифесты и даже не просто книги, а театральные сценарии, чья интерпретация во многом зависит от конкретной постановки, так что авторская точка зрения тут особенно неуловима. Мы не знаем, в каком виде «Генрих V» шел на сцене «Глобуса» (или «Куртины» — ученые спорят, в каком из двух театров), как его воспринимала первая ауди­тория, что хотели донести до нее Шекспир и его труппа. Мы знаем только, что сегодня эту пьесу можно, не отступая от буквы текста, трактовать очень неоднозначно. Есть знаменитая пара фильмов в истории британского шекспи­ровского кино, два «Генриха V», снятых режиссерами, сыгравшими заглавную роль, — это Лоренс Оливье и Кеннет Брана. Оливье снимал свой фильм в 1944 году, накануне высадки союзников в Нормандии (это, так сказать, британский аналог нашего «Александра Невского»), и это стопроцентно патриотический фильм. Брана снимал свой в 1989-м, и у него фильм получился анти­военным».

Серия офортов «Бедствия войны» Франсиско Гойи (1820)

Илья Доронченков, искусствовед:

«Между 1810 и 1820 годами Гойя создал группу офортов с акватинтой, которые были объединены в состоящую теперь из 82 листов серию «Бедствия войны». Но ее первое издание появилось только в 1863 году, при жизни художника было напечатано всего несколько экземпляров (зато впоследствии тираж достиг тысячи — печатали, пока доски не начали стираться). Тот образ войны и последовавшей за ней Испанской революции, который Гойя создал, был совершенно неприемлем и для власти, и для общества, а потому мог стать смертельно опасным для художника. Сам Гойя называл свое творение «Роковые последствия кровавой войны против Бонапарта в Испании и другие возвышен­ные Капричос». Война, вспыхнувшая как мятеж мадридского народа 2 мая 1808 года, продолжалась шесть лет. Иностранные войска — интернацио­нальная французская армия, включавшая поляков и мамелюков, британский экспеди­ционный корпус — воевали друг с другом и с испанскими регулярными (союзниками Бонапарта), но чаще нерегулярными частями. Именно тогда появилось популярное теперь слово «герилья» — партизанская война. Худшим последствием шестилетия было то, что нация привыкла убивать и потом долго еще не могла остановиться.

Лист 60. Никто не поможет. Офорт Франсиско Гойи из серии «Бедствия войны». 1810–1814 годы © Bridgeman Images / Fotodom

Серия лишена цельности — ее последние полтора десятка листов посвящены критике послевоенной бурбоновской реакции, довольно часто в них появляются персонажи, напоминающие нечисть из первой серии гравюр художника — «Капричос». И тут оказывается, что это регресс. В «Капричос» черти и монстры были исключительно витальны (об этом писал еще Бодлер), здесь же они превратились в аллегории. Но первые две трети «Бедствий» — лишенное всяких аллегорий и батальных клише представление повседневного кошмара войны, не имеющее в своей откровенности никаких прецедентов. Лишь один лист немного напоминает сцену сражения, и лишь один идентифицируется как конкретный эпизод войны: в гравюре «Какое мужество!» изображена женщина, сменившая перебитую орудийную прислугу, — это подвиг защитницы Сарагосы, ставший известным всей Испании. Во всех остальных листах представлены сцены убийств, казней, изнасилований, поножовщины, грабежа и мародерства, наконец, груды мертвых тел — убитых или умерших от голода (Гойя пережил мадридский голод 1811–1812 годов).

Поначалу рождается ощущение, что Гойя не может выбрать, какую трактовку одного и того же эпизода предпочесть. В серии присутствуют, к примеру, три расстрела, несколько изображений повешений и гарротирования  Гаррота — испанское орудие казни через удушение., наконец, несколько изображений деревьев, увешанных расчлененными телами. Похоже, что эта повторяемость сходных мотивов сознательна — листающий офорты зритель в какой-то момент ощущает себя погрузившимся в дурную бесконеч­ность, где одно и то же кровавое событие повторяется снова и снова. Эта повторяемость, говорящая о типичности, наряду с минимализмом деталей и практически полным отсутствием сентиментальности (там, где она появ­ляется, она пронзительна) создают небывалое прежде ощущение мира без добра и разума, без спасения и выхода. Этого не было даже в «Капричос», где не было положительных героев, а «бесы разны» куражились вплоть до послед­них листов серии. Но сами листы «Капричос» красивы. И эта красота офорта, изображающего мерзость, оставляла надежду на то, что мир испорчен, но поправим. В «Бедствиях» красота исполнения ушла — линия и пятно остались лишь средствами визуализации. Листы серии горизонтальны, все главное — на переднем плане. Горизонт очень часто занижен, а второй план пуст, что делает пространство очень активным: оно словно всасывает воронкой взгляд — и потому заставляет его с болью продираться через тернии переднего плана, например созерцая насаженное на сук дерева безрукое, но как будто еще живое тело несчастного, про которого уже совершенно невозможно сказать, мужик он или солдат, и если солдат, то какой армии.

Прецедентов у серии Гойи практически нет. «Большие бедствия войны» Жака Калло представляют ужасы истребления словно в перевернутый бинокль — и солдаты, и их жертвы в равной степени муравьи на глобусе, и зрительское отождествление с ними вряд ли возможно. А знаменитое «Дерево повешен­ных», которое сейчас воспринимается как мощный антивоенный символ, представляет казнь мародеров, то есть изображает справедливое воздаяние. В этом смысле Гойя резко приблизил событие ко зрителю, лишил его воз­можности управлять свои взглядом, например отвести его, но вместе с тем сохранил имперсональность героев, превратив таким образом происходящее в повседневность. Насилие и смерть больше не эксцесс. В мире «Бедствий», кроме них, нет ничего. Описывая вторжение наполеоновской рати в Россию, Лев Толстой писал: «Началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие». Зритель «Бедствий» вправе усомниться — настолько ли оно противно природе человека».  

Скорее оставьте свой адрес — мы будем писать вам письма о самом важном

Подписывайтесь на наши страницы в социальных сетях — вы всегда будете в курсе наших новостей

Курсы
Курс № 39 Мир Булгакова
Курс № 38 Как читать русскую литературу
Курс № 37 Весь Шекспир
Курс № 36 Что такое
Древняя Греция
Курс № 35 Блеск и нищета Российской империи
Курс № 34 Мир Анны Ахматовой
Курс № 33 Жанна д’Арк: история мифа
Курс № 32 Любовь при Екатерине Великой
Курс № 31 Русская литература XX века. Сезон 4
Курс № 30 Социология как наука о здравом смысле
Курс № 29 Кто такие декабристы
Курс № 28 Русское военное искусство
Курс № 27 Византия для начинающих
Курс № 26 Закон и порядок
в России XVIII века
Курс № 25 Как слушать
классическую музыку
Курс № 24 Русская литература XX века. Сезон 3
Курс № 23 Повседневная жизнь Парижа
Курс № 22 Русская литература XX века. Сезон 2
Курс № 21 Как понять Японию
Курс № 20 Рождение, любовь и смерть русских князей
Курс № 19 Что скрывают архивы
Курс № 18 Русский авангард
Курс № 17 Петербург
накануне революции
Курс № 16 «Доктор Живаго»
Бориса Пастернака
Курс № 15 Антропология
коммуналки
Курс № 14 Русский эпос
Курс № 13 Русская литература XX века. Сезон 1
Курс № 12 Архитектура как средство коммуникации
Курс № 11 История дендизма
Курс № 10 Генеалогия русского патриотизма
Курс № 9 Несоветская философия в СССР
Курс № 8 Преступление и наказание в Средние века
Курс № 7 Как понимать живопись XIX века
Курс № 6 Мифы Южной Америки
Курс № 5 Неизвестный Лермонтов
Курс № 4 Греческий проект
Екатерины Великой
Курс № 3 Правда и вымыслы о цыганах
Курс № 2 Исторические подделки и подлинники
Курс № 1 Театр английского Возрождения
Все курсы
Спецпроекты
Русское искусство XX века
От Дягилева до Павленского — всё, что должен знать каждый, разложено по полочкам в лекциях и видео
Университет Arzamas
«Восток и Запад: история культур» — еженедельный лекторий в Российской государственной библиотеке
История России. XVIII век
Игры и другие материалы для школьников с методическими комментариями для учителей
Европейский университет в Санкт‑Петербурге
Один из лучших вузов страны открывает представительство на Arzamas — для всех желающих
Пушкинский
музей
Игра со старыми мастерами,
разбор импрессионистов
и состязание древностей
Emoji Poetry
Заполните пробелы в стихах и своем образовании
Стикеры Arzamas
Картинки для чатов, проверенные веками
200 лет «Арзамасу»
Как дружеское общество литераторов навсегда изменило русскую культуру и историю
XX век в курсах Arzamas
1901–1991: события, факты, цитаты
Август
Лучшие игры, шпаргалки, интервью и другие материалы из архивов Arzamas — и то, чего еще никто не видел
Идеальный телевизор
Лекции, монологи и воспоминания замечательных людей
Русская классика. Начало
Четыре легендарных московских учителя литературы рассказывают о своих любимых произведениях из школьной программы

Подписка на еженедельную рассылку

Оставьте ваш e-mail, чтобы получать наши новости

Введите правильный e-mail