Курс № 12 Архитектура как средство коммуникацииЛекцииМатериалы
Лекции
12 минут
1/8

Как разговаривает архитектура

Разрез, план, форма, соседи по улице и другие средства, которыми архитектура выражает себя

Вадим Басс

Разрез, план, форма, соседи по улице и другие средства, которыми архитектура выражает себя

13 минут
2/8

Архитектура как машина времени

Здания, которые скрывают возраст или подчеркивают его, античные идеалы, которые оказываются неидеальными, и другие способы запутать людей

Вадим Басс

Здания, которые скрывают возраст или подчеркивают его, античные идеалы, которые оказываются неидеальными, и другие способы запутать людей

10 минут
3/8

Дома для нормальных людей

Ар-деко — адекватная архитектура для простых людей, уставших от войны и желающих веселиться

Вадим Басс

Ар-деко — адекватная архитектура для простых людей, уставших от войны и желающих веселиться

15 минут
4/8

Архитектура на службе у диктаторов

Как лидеры тоталитарных государств искали собственный архитектурный язык

Вадим Басс

Как лидеры тоталитарных государств искали собственный архитектурный язык

13 минут
5/8

Архитектура против войны

Как архитекторы работают с трагедиями XX века, что такое хороший памятник войне и как жить с таким мемориалом каждый день

Вадим Басс

Как архитекторы работают с трагедиями XX века, что такое хороший памятник войне и как жить с таким мемориалом каждый день

12 минут
6/8

Архитектура различной национальности

Как решается национальный вопрос в архитектуре, можно ли ее экспортировать и импортировать и с какими эпохами и стилями ассоциируют себя русские архитекторы

Вадим Басс

Как решается национальный вопрос в архитектуре, можно ли ее экспортировать и импортировать и с какими эпохами и стилями ассоциируют себя русские архитекторы

10 минут
7/8

Архитектура — инструмент манипуляции

Как пространство и размер становятся источником свободы или контроля и программируют наши эмоции

Вадим Басс

Как пространство и размер становятся источником свободы или контроля и программируют наши эмоции

13 минут
8/8

Архитектура на службе у Бога

Почему красота не помешала людям сжигать друг друга в газовых печах и как нерелигиозные архитекторы переосмыслили церковную архитектуру XX века

Вадим Басс

Почему красота не помешала людям сжигать друг друга в газовых печах и как нерелигиозные архитекторы переосмыслили церковную архитектуру XX века

Материалы
Главные книги об архитектуре
Рекомендации лектора для всех интересующихся архитектурой
Найдите стульям дома
Проверьте свои знания архитектурных направлений, обставив дома мебелью
Архитектурная азбука
Не всегда понятные названия архитектурных деталей в картинках
Вадим Басс: «Мир не должен состоять из шедевров»
Мотет, написанный в честь купола
Как композитор Возрождения повторил в музыке пропорции одного из самых знаменитых храмов
Лайнеры ар-деко
Грустные и веселые истории о роскошных лайнерах
Советы древнеримского архитектора
Как выбрать место для города, найти воду с помощью подбородка и таза и другие рекомендации
Очень краткая история архитектуры
Приключения строительных конструкций
Кто кого тоталитарнее
Соревнование тоталитарных режимов в шести архитектурных дисциплинах
Архитектура в кино
Семь фильмов, в которых пространство выступает одним из главных действующих лиц
Про-кремлевские поэты от Языкова до Кушнера
Как русские поэты описывали архитектурные особенности Кремля
Экскурсия Петра Вайля по архитектуре Андреа Палладио
Глава «Дворцы в переулке» из сборника «Гений места»
Вся история архитектуры на одном дереве
Кто чей родственник в мировой архитектуре
Собственные дома архитекторов
20 домов, выстроенных архитекторами для себя
Инструкция от Господа по устройству храма
Сооружения, рекомендованные Богом для будущего храмового строительства
О чем говорит здание мэрии Москвы
Петербургский историк искусств Вадим Басс «прочитал» самый московский дом
Церкви для будущего
Что происходит в современной церковной архитектуре России
Как оставлять старое старым
8 хрестоматийных примеров реставрационной работы с памятниками архитектуры
Бал архитекторов
Как веселились архитекторы, построившие самые знаменитые американские здания
Что пирамиды говорят о смерти и бессмертии
От Древнего Египта до Лувра и торговых центров
Национал-католическая архитектура
Главные образцы испанской архитектуры эпохи диктатуры Франко
5 архитектурных способов трактовки холокоста
Приемы архитекторов, заставляющие почувствовать себя жертвой Катастрофы
Склочные отзывы современников на главные диковинки Москвы
Подборка советской архитектурной критики
Советские небоскребы 1920‑х годов
Уникальная газета с новаторскими проектами и идеями
Архитектор‑масон
Легендарный скетч комик‑группы «Монти Пайтон»
Небоскребы в американской хронике
Как построить небоскреб, устроить на крыше акробатический аттракцион и репетицию хора

Вадим Басс: «Мир не должен состоять из шедевров»

Историк искусства о переоценке советского, страхах петербуржца, диссидентской архитектуре, курьезном здании КГБ и фу-глобализации

— Вы из Петербурга — как вообще петербуржец себя ощущает в московском пространстве?

— Для любого приезжающего в принципе Москва особенно уютной никогда не была. Она уютна для людей, которые разделяют внутримосковскую систему ценностей: московские дворики, Замоскворечье, старые вещи, советский слой. То, на что ты всегда обращаешь внимание в Москве, — что она очень советская. Даже не в смысле нынешней ревалоризации всего такого, а в том, что Москва всегда была городом советского успеха.

Ленинград в этом смысле скорее был анклавом внутренней эмиграции. Он позволял (и нынешний Петербург позволяет тоже) жителю создавать себе иллюзию, что тот не марширует в ногу с окружающим. В советское время было множество форм подобного эскапизма: кухни, бардовская песня, краеведение и прочее. Интеллигенция, которая сидит в своих норках и занимается спряжением испанских глаголов — «не из денег, а только б вечность проводить». Из этого возникало ощущение, что есть жизненное пространство, не очень пересекающееся с остальной страной. Это опасно и притупляет бдительность. В Москве же ты очень сильно чувствуешь, что вот такая страна и есть.

— А с точки зрения профессионального наблюдателя города и архитектуры?

— Москва очень разнообразна — и пространственно, и в смысле качества архитектуры. Пространственное разнообразие петербуржца, понятно, пугает. Поскольку он существо балованное: родной-то город плоский. Поэтому горожанин там на улице всегда в четырех стенах, как в комнате. А тут вокруг — постоянный коллаж, постоянное нависание нескольких пластов архитектуры, нескольких визуальных планов. Плюс все постоянно меняется, приехал через год — не узнал пейзаж.

«Пространственное разнообразие пугает петербуржца: родной-то город плоский. Горожанин там на улице всегда в четырех стенах»

Что до качества, разнообразие это означает, что в Москве всего очень много — и плохого, и хорошего. Если у вас много архитекторов, то среди них просто статистически будет больше хороших на один город. Причем архитекторов разных: и играющих в современность, и традиционалистов. Когда так много всего строится, невозможно все накрыть одной шапкой, лужковский стиль, например: всегда есть некоторое количество более и менее качественных авторов. И даже в маленьких нишах находится свой клиент. Грубо говоря, даже на классика-визионера Михаила Филиппова находится. Сложно себе представить, чтобы он построил что-то большое в Питере. Только в Москве могут появляться такие потрясающие вещи, как филипповский жилой комплекс «Маршал» — на мой несколько ретроградский взгляд, самое художественно сильное сооружение последней четверти века в нашей стране.

— Есть какое-то особое чувство у историка архитектуры в Петербурге, когда он постоянно находится среди «шедевров»?

— Петербург и не состоит из шедевров. Шедевров вообще много не бывает — нигде. Будь то Петербург, Рим, Венеция, Париж, Вена, Нью-Йорк, что угодно. Но наше восприятие города, среды, пространства в большой степени и определяется не наличием десятка шедевров, а качеством рядовой архитектуры, той самой городской ткани. В Петербурге очень много просто массовой архитектуры XIX века с отличного качества деталями. Архитектуры, которая хороша прежде всего как факт среды. Тем более что детали — это такой ближний, на расстоянии вытянутой руки, тактильный слой архитектуры. Который во многом и определяет наш комфорт, качество повседневного существования. Это как раз отлично видно в Петербурге — он же не зря город-фасад. И ты бегаешь по этим коридорам, как таракан, краем глаза зацепляя детали. Какая там композиция, какие там пропорции и прочие школьные глупости!.. А потом вдруг остановился, поднял голову, а там на третьем этаже такой маскарон лепной… Вот этот детальный, ближний слой из сегодняшней архитектуры по преимуществу вымылся, вытравился. Собственно, почему мы все из спальных районов и стремимся в центр, в «город до 1914 года». В современной архитектуре за этот уровень восприятия отвечают материалы, качество работы, дизайн. Поэтому нам, например, так комфортно в европейских городах, в том же соседнем с Питером Хельсинки, — а вовсе не потому, что там шедевр на шедевре.

«Кто мы с вами такие, чтобы каждый день ходить и смотреть на Пикассо?»

И потом, любую вещь, которую мы даже очень любим, мы не можем ценить 24 часа в сутки, потому что так с ума можно сойти. Профессия, конечно, предполагает некоторую эксплуатацию искусства. Грубо говоря, у вас два часа образовались лишних, и вы можете пойти в «Шоколадницу», можете книгу почитать, можете просидеть их в фейсбуке — или идете в Пушкинский музей, и у вас там Пикассо. Ну вот кто мы с вами такие, чтобы каждый день ходить и смотреть на Пикассо? Мы, в общем, вполне нормальные, среднестатистические, 2015 года люди. Сейчас доступ к вещам штучным и уникальным сильно демократизировался. И это очень хорошо, я вовсе не поклонник каких-то решений, когда пять человек в мире допускаются до Микеланджело. Но все-таки нужно держать в голове, что десять миллионов из пятнадцати в Москве торгуют на рынке или моют пол в магазине и не могут этим заниматься, потому что у них чуть по-другому сложилось, менее кудряво, чем у вас.

— Наш курс о том, как читать то, что сообщает архитектура. А вообще зачем архитектуре высказываться или зачем высказываться архитектурой?

— Разумеется, архитектор не садится и не начинает думать: я сейчас скажу о судьбах родины, о любви, о вере в высшие материи, о чем-то еще подобном. Это просто вопрос глубины нашего интереса и нашей ориентации. Важен фокус зрительского, читательского интереса — что мы хотим из вещей вычитать. Мы можем воспринимать здание как социальное и антропологическое свидетельство; можем, скажем, из способа планировки квартир в жилом доме вычитывать то, как структурируется то или иное общество, какие у него стандарты и стиль жизни. Вы можете изучать историю заказа и экономику. Можно ограничить свой интерес морфологией: проследить, скажем, генеалогию конкретного окна и увидеть, откуда оно к нам пришло. А можно задаться вопросом о том, как сложилось, какой набор факторов — социальных, экономических, технологических, собственно внутрипрофессиональных, связанных с историей школы, традицией и прочим — определил то, что вы сейчас сидите под окном конкретной формы, размеров, пропорций.

То есть не то что мы подозреваем архитектора, что он хотел нам что-то сказать. Часто бывает, что художник действительно хочет что-то сказать, и обычно это такое очень болтливое искусство, очень литературное. Как для своего времени передвижники, допустим. Но очень многие вещи говорят с вами через постройку, через картину, хочет автор этого или нет, планировал ли он это вам сообщить или нет. А дальше фокус вашего интереса может смещаться. На самом деле, когда художник именно хочет вам что-то сказать, вы всего меньше этому верите. Советская архитектура середины века — замечательный тому пример.

— А бывает диссидентская архитектура — в том смысле, чтобы несогласная и как-то эту оппозицию выражала?

— Сплошь и рядом. Только совершенно необязательно писать это огненными буквами на фасаде. Понятно, возможности и характер высказывания сильно зависят от меры свободы, меры допустимого в каждый момент времени. Вещи, которые взрывают контекст, — они всегда такие, оппозиционные. Просто слово «оппозиционный» здесь не очень точное, потому что оно предполагает некий мейнстрим, нечто правильное по отношению к чему-то неправильному. Бывают сюжеты, когда само представление о правильном, норма очень неопределенные.

Возьмем советские 1930-е: в 1934 году открывается дом Жолтовского на Моховой; мы читаем в учебниках, что это здание — «гвоздь в гроб конструктивизма» Скажем, В. Веснин использовал это выражение в «творческой дискуссии» советских архитекторов в мае 1934 года. и так далее. При этом его полощут за формализм так, как конструктивистов не полоскали, и приговаривают: мы, конечно, ценим Ивана Владиславовича, мы, конечно, знаем, что он большой мастер, но это, вообще‑то, формализм опять. То есть архитектор может совершенно не быть оппозиционным в политическом смысле и даже в смысле профессионально-идеологическом. Он как раз чувствует себя абсолютно в своем праве, поскольку осознает себя носителем правильной профессиональной культуры. Дескать, вот эти — они кривые, а я-то как раз в центре. А что по факту окажется в центре, что будет восприниматься как норма, как образ правильной, хорошей архитектуры — никогда не понятно. Лучшее подтверждение — тот фантастический архитектурный компот, который сварился в центре Москвы.

Скажем, гостиница «Москва» — безумная же постройка, кривая! Притом что Алексей Викторович Щусев строил. Кстати, Щусева за нее мочили, просто как никого не мочили, «рвачом» обзывали и прочее. Или возьмите Лубянку, здание КГБ. Наше понимание вещей сильно зависит от оптики. Если попытаться на миг отрешиться от тех ужасов, которые там происходили, — это анекдотическая, курьезная архитектура. А до начала 1980-х — так вообще дом‑Франкенштейн: половина морды — дореволюционная страховая компания, половина — щусевский ренессанс. Хотя понятно, что Щусев, когда начинает проектировать на рубеже 1930–40-х, не может помыслить, чтобы постебаться над этим учреждением.

«Если попытаться на миг отрешиться от ужасов, которые происходили в здании КГБ на Лубянке, — это анекдотическая, курьезная архитектура»

Так что оппозиционность в данном случае — это, скорее, ситуация, когда вещь может выходить за стандарты нормы, в том числе и в смысле профессиональной культуры, технической культуры строительства и тому подобное. Скажем, когда Корбюзье изобретает свой «грубый бетон» (то, из чего брутализм произошел), — это нарушение нормы, потому что в 1930-е годы бетончик такой гладенький, а в 1940-е он делает грубый. И это — высказывание. А когда у вас в каком-нибудь 1970-м году весь бетон льют через одно место и он всюду грубый, тогда это не высказывание. И тогда, наоборот, чистая поверхность будет уже оппозиционным жестом по отношению к, условно, господствующему уровню профессиональных стандартов. Когда половина архитектуры сделана кривыми руками через неправильное место, то любой более качественный дом — это высказывание. По отношению к политическому курсу это сложнее, потому что все-таки архитектура и идеология очень гибко и сложно связаны. Вы не можете сказать, что политический лозунг непосредственно конвертируется в архитектуру. Вы даже не можете сказать, что модернистская вещь 1950-х, какой-нибудь американский небоскреб 1956 года — демократическая вещь, хотя она сделана в культуре, ориентированной на демократические начала, а какое-нибудь рейхсминистерство авиации в Берлине 1930-х (сейчас — министерство финансов) — нет: все тоньше и сложнее.

«Когда половина архитектуры сделана через неправильное место, то любой более качественный дом — это высказывание»

Или посмотрите на московское метро. Какая-нибудь «Белорусская» или «Новослободская», когда вы видите в Москве середины века все эти гротески и все эти Помпеи — это такой детский сад! А там все было на полном серьезе: съезды собирают, творческие дискуссии устраивают, в журналах обсуждают, Сталинские премии друг другу раздают. Или идете вы по Тверской, вроде бы серьезное и страшное время, серьезные люди строили, а там беседочки, какие-то балеринки танцуют…

— В связи с этим хочу спросить про свойство времени все романтизировать. Может, пройдет время и лужковскую архитектуру мы уместим и будет это считаться красивым?

— Уместите, конечно. Красивым, правда, считать необязательно, но по крайней мере памятником времени останется. Это нормально, хотя, конечно, здесь есть немного стокгольмский синдром, привыкание, самозащита. С другой стороны, мир не должен состоять из шедевров, должны быть просто качественные вещи. Почему, скажем, у нас так повелись на массовый дизайн заведений. Потому что в 1990-е, в 2000-е важным цивилизационным инструментом было приобщение нас к жизненным стандартам среднего класса через сетевые кафе. За десять лет доконсюмеристских людей нужно было приучить к тому, что штанов может быть много и разных. К чему весь мир приучался с 1950-х годов. А теперь вы знаете, что в любом большом городе у вас будет Н&М, Ecco и еще каких-нибудь пять торговых сетей. Можно к этому относиться как к «фу‑глобализации», а можно — как к инструменту приобщения к жизненным стандартам массового среднего класса. И это как раз сыграло свою человеческую роль: 20 лет назад этот столик, за которым мы сейчас сидим, выглядел бы совсем иначе: он был бы пластмассовый, в центре бы стоял волнистый пластмассовый стакан, привинченный винтиком, чтобы не уперли, — и не с цветочками, а из него торчала бы нарезанная оберточная бумага. И скатерти бы не было. То есть дизайн, простая качественная архитектура — это своего рода инструмент примирения нас с окружающим. Инструмент «смягчения нравов», наконец. Не зря все несколько лет назад дружно бросились заниматься урбанистикой: не можем изменить окружение в части архитектуры — вспоминаем про «малые дела» и рисуем парки и навигацию. Хотя, как мы сегодня видим, этот слой цивилизации у нас оказался весьма поверхностным. Поскреби — и опять вылезает бестия, жаждущая крови и сильных ощущений.  

Скорее оставьте свой адрес — мы будем писать вам письма о самом важном

Подписывайтесь на наши страницы в социальных сетях — вы всегда будете в курсе наших новостей

Курсы
Курс № 39 Мир Булгакова
Курс № 38 Как читать русскую литературу
Курс № 37 Весь Шекспир
Курс № 36 Что такое
Древняя Греция
Курс № 35 Блеск и нищета Российской империи
Курс № 34 Мир Анны Ахматовой
Курс № 33 Жанна д’Арк: история мифа
Курс № 32 Любовь при Екатерине Великой
Курс № 31 Русская литература XX века. Сезон 4
Курс № 30 Социология как наука о здравом смысле
Курс № 29 Кто такие декабристы
Курс № 28 Русское военное искусство
Курс № 27 Византия для начинающих
Курс № 26 Закон и порядок
в России XVIII века
Курс № 25 Как слушать
классическую музыку
Курс № 24 Русская литература XX века. Сезон 3
Курс № 23 Повседневная жизнь Парижа
Курс № 22 Русская литература XX века. Сезон 2
Курс № 21 Как понять Японию
Курс № 20 Рождение, любовь и смерть русских князей
Курс № 19 Что скрывают архивы
Курс № 18 Русский авангард
Курс № 17 Петербург
накануне революции
Курс № 16 «Доктор Живаго»
Бориса Пастернака
Курс № 15 Антропология
коммуналки
Курс № 14 Русский эпос
Курс № 13 Русская литература XX века. Сезон 1
Курс № 12 Архитектура как средство коммуникации
Курс № 11 История дендизма
Курс № 10 Генеалогия русского патриотизма
Курс № 9 Несоветская философия в СССР
Курс № 8 Преступление и наказание в Средние века
Курс № 7 Как понимать живопись XIX века
Курс № 6 Мифы Южной Америки
Курс № 5 Неизвестный Лермонтов
Курс № 4 Греческий проект
Екатерины Великой
Курс № 3 Правда и вымыслы о цыганах
Курс № 2 Исторические подделки и подлинники
Курс № 1 Театр английского Возрождения
Все курсы
Спецпроекты
Русское искусство XX века
От Дягилева до Павленского — всё, что должен знать каждый, разложено по полочкам в лекциях и видео
Университет Arzamas
«Восток и Запад: история культур» — еженедельный лекторий в Российской государственной библиотеке
История России. XVIII век
Игры и другие материалы для школьников с методическими комментариями для учителей
Европейский университет в Санкт‑Петербурге
Один из лучших вузов страны открывает представительство на Arzamas — для всех желающих
Пушкинский
музей
Игра со старыми мастерами,
разбор импрессионистов
и состязание древностей
Emoji Poetry
Заполните пробелы в стихах и своем образовании
Стикеры Arzamas
Картинки для чатов, проверенные веками
200 лет «Арзамасу»
Как дружеское общество литераторов навсегда изменило русскую культуру и историю
XX век в курсах Arzamas
1901–1991: события, факты, цитаты
Август
Лучшие игры, шпаргалки, интервью и другие материалы из архивов Arzamas — и то, чего еще никто не видел
Идеальный телевизор
Лекции, монологи и воспоминания замечательных людей
Русская классика. Начало
Четыре легендарных московских учителя литературы рассказывают о своих любимых произведениях из школьной программы

Подписка на еженедельную рассылку

Оставьте ваш e-mail, чтобы получать наши новости

Введите правильный e-mail