24 июня 2026История, Антропология

Анна Цендина: «Ночью перед юртой ляжешь, взглянешь на небо — звезды над тобой яркие, близкие»

О свободном монгольском детстве, красном пальто из Франции, чудесном путешествии в закрытый Тибет, мистерии, фресках и архивах

Записала Валентина Лазебная

Монголовед, тибетолог, доктор филологических наук, профессор Института классического Востока и античности факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». Создатель и академический руководитель образовательной программы «Монголия и Тибет».

Автор более 150 публикаций, в том числе 15 монографий и художественной книги «Тэртон Мандавасарпини был сумасшедшим». Редактор и составитель более 10 книг. Кавалер ордена Полярной звезды Монголии. Заслуженный деятель науки Монголии. 

Научные интересы: индо-тибето-монгольские литературные связи XVI–XIX веков, генезис и эволюция монгольских летописей, народная магия монголов, сохранение, публикация и введение в научный оборот монгольских памятников, монгольская письменность и фонология.

О миске помидоров и огурцов

Я помню себя где-то с четырех-пяти лет. Помню: празднуют мой день рождения на даче в Монголии и моя подруга такая голенькая, в трусиках, несет мне в подарок миску огурцов с помидорами. Для Монголии, где я родилась и жила в это время, это было несказанное богатство: там не было овощей и фруктов. Но девочка плакала — ну что это за подарок, какие-то огурцы! — и я плакала. Такое у меня яркое воспоминание. 

О свободе монгольского детства

Я была очень хулиганистой девочкой, очень боевитой: на моем счету подбитый глаз у мальчика, сломанная нога у девочки и так далее. Я младшая в семье — у меня три старших брата, — и, конечно, я была очень избалованной. Напри­мер, когда папа работал, то братья не могли входить в его кабинет, а я могла. Там я составляла из стульев корабль, лестницу ставила посередине, изображала из себя капитана, смотрела оттуда на Монгольский университет напротив наших окон и руководила всем там. У папы было очень много гостей: старики, с которыми он беседовал о монгольской старине, коллеги. И вот однажды я только устроила себе этот корабль, кто-то пришел к нему. Я была очень недовольна, и отец меня отшлепал. Для меня это было большое удивление — у нас никогда не применялись такие наказания.

Я думаю, у всех людей, рожденных в нормальных семьях, детство всегда прекрасное. Но у нас оно было еще и полное свободы. Мы в Монголии выросли, приходишь со школы — и сразу идешь гулять: слева горы, справа горы — куда хочешь, туда и идешь. Поэтому свобода, свобода, свобода — я помню это ощущение. Когда мы приезжали в Ленинград и жили в маминой квартире на 6-й Советской, я выходила во двор-колодец. Что мне там было делать? Прыгать на одной ножке? 

О незнакомых гостях, красном пальто, монгольской и ленинградской жизни

Когда мы переехали в Ленинград и я пошла учиться в 9-й класс, мне было не так просто встроиться. Я была воспитана иначе. Дом у нас был русский, но все-таки монгольская жизнь отличается. Например, в нашу квартиру в Монголии спокойно мог зайти незнакомый человек и сказать: дай-ка, детка, я отдохну тут немножко, выпью чай… Он даже не просит чай — ты обязан его подать. Это нормально для Монголии: едешь по степи и, если видишь юрту, конечно, заходишь туда. Монголы в шутку говорят, что на третий день можно спросить гостя, как его зовут. 

В 9-м или 10-м классе жена моего брата решила отправить меня к своим друзьям в Псков посмотреть, как люди живут, какие там памятники чудесные, чтобы я немного привыкла к русской жизни. И я помню, как поехала смотреть Печерский монастырь. Он на меня произвел огромное впечатление: ноябрь, снег, монахи с бородами, такие благородные лица. Я услышала, что вечером будет служба, и решила остаться. Но был холод собачий, а рядом с мона­стырем — деревня. Я по своему монгольскому обычаю пошла в первую попавшуюся избу. В то время все ходили в черном, темном. Это был темный-темный мир. А мне папа привез из Франции красное пальто — вырвиглаз, и у меня была кожаная кепочка. И вот я в этом пальто и кепочке постучала, мне открыли. Я говорю: я хочу на службу попасть, можно я у вас посижу? Они были, конечно, ошеломлены. Я прошла, мне поставили табуреточку в при­хожей, я села, все двери закрыты. Хозяева только посматривали, сижу я еще или уже чего-нибудь забрала и утекла. А я думаю: что за люди такие! Во-первых, 7 ноября, а они не празднуют. Во-вторых, ну, я же пришла — меня можно хоть покормить, напоить чаем. В конце, правда, они мне все-таки вынесли моченых яблок. Я несколько часов просидела на этой табуреточке, пока не пришло время службы, поблагодарила и ушла.

В соборе на службу собралось много людей, я не ожидала. Мне ничего не видно: я же маленькая. Смотрю — какой-то балкон, я на него поднялась, а через некоторое время туда стали подниматься и другие люди. А когда началась служба, они все запели: это оказался хор. Ой, ужас! И я оттуда сбежала.

О маме и любви к конфетам

Родители у меня были замечательные. Мама — петербурженка из еврейской семьи. Отец ее был братом Зевина, одного из 26 бакинских комиссаров, и очень рано сгинул на каторгах или еще где-то. Воспитывали маму ее мама, Дарья Львовна, и тетя, Марья Львовна. Жили они очень бедно. После школы мама пошла работать на шоколадную фабрику — по-моему, потому, что она очень любила конфеты. И когда она там работала, поедая конфеты, ей сказали: «Люся, иди учись». Дали направление, и мама пошла учиться в университет. Ее определили на монгольское отделение. Это привело ее в шок: она учила немецкий, хотела на немецкое отделение и вообще не знала, что такое Монголия.

Об отце, который мог стать монахом, а стал писателем

Папа из Восточной Монголии, из не аристократической, но не бедной семьи. У него были брат и сестры. По монгольскому обычаю один из братьев должен был стать ламой, монахом, а другой — мирянином. Чтобы определить, кто к чему склонен, делали так: раскладывали разные вещи, например ножик, лук и стрелы, перо, чернильницу, и подводили малышей, смотрели, кто что возь­мет. Папин брат был старше почти на два года. Он выбрал перо или кисточку для письма, а папа взял ружье, наставил на какого-то ламу, и все сказали: о, этот будет бандит, а тот — хороший лама. Так папа не стал монахом, а дядя стал. Хотя потом дядин учитель говорил, что надо было брать другого. Потому что, пока он учил старшего брата тибетскому языку — а монахи же по-тибетски и службу вели, и книжки читали, и грамоту знали, — папа выучил его сам, подсматривая в книги, по которым учился брат. Таким образом он выучил буквы вверх ногами и долгое время так и читал. Началась революция, и папа стал писарем. Потом доехал до Улан-Батора, до Урги  Урга — историческое название Улан-Батора., и там стал писателем. Написал повесть про девушку из бедной семьи. Папа считается одним из зачинателей современной монгольской литературы. В 1933 году ему предложили поехать учиться в Ленинград, и он поехал.

О знакомстве родителей, Бурдукове и шпионаже

В знакомстве родителей сыграл роль замечательный человек Бурдуков  Алексей Васильевич Бурдуков (1883–1943) — собиратель монгольского фольклора, преподаватель Ленинградского восточного института и Ленинградского государ­ствен­ного университета. Арестован в 1941 году, умер в Сиблаге.. Он работал в Монголии в купеческой лавке и полюбил монгольскую старину. Бурдуков очень помогал ученым и профессорам, которые приезжали в Монголию из Петербурга, затем Ленинграда, и в итоге они помогли ему переехать в Ленинград, где он стал преподавателем и привечал всех приезжавших туда монголов, в том числе папу.

Есть такая семейная байка. Бурдуков сказал: «Дамдин, если хочешь выучить русский язык, заводи русскую девушку. Кого ты хочешь?» Папа ткнул на фотографию и сказал: «Вот эту». Это была мама. Так они познакомились, и родился мой старший брат. Но в 1938 году папу отозвали в Монголию и обвинили в японском шпионаже. Там его посадили на полтора года, и мама все это время не знала, куда он делся, — может, просто сбежал. А потом, перед самой войной, он объявился и вызвал маму в Улан-Батор.

О гонениях на ламство и папиных а́гентах

У папы было два пути: политический и научный. И он всегда склонялся ко второму. Но партия и правительство все время сажали его на какие-то начальственные должности. И он то падал, то поднимался, то падал, то поднимался. 

Как папа выжил — большой вопрос, потому что он был человек неудобный и плохо шел на компромиссы. Он жил в то время, когда говорили: кочевники — дикие люди. Письмо, культуру, литературу — все это им дала революция, а до этого они пасли овечек. И всю свою жизнь папа доказывал, что у монголов была литература, было образование. Большой папин подвиг, я считаю, — это то, что, когда начались гонения на ламство и начали рушить монастыри, сжигать книги, уничтожать произведения буддийского искусства, папа старался сохранить все это. Во время гонений он собирал книги и предметы буддийского культа и отвозил их в музей. А уже после войны, в 50-е, 60-е, 70-е и начале 80-х годов, папа бесконечно ездил по Монголии и собирал книги, потому что ламы прятали их в пещерах, куда-то закапывали и так далее. У него были, как он их называл, а́генты — старики, которые ему рассказывали: в такой-то пещере должно быть то-то. Мы с братьями ездили вместе с ним и собирали все это. Большая часть рукописного фонда современной Монгольской национальной библиотеки — это папина коллекция. Но часть — то, с чем он работал, — осталась дома. Из этого мы сделали музей и научный кабинет. Сейчас в его доме-музее в Монголии где-то 3000 тибетских и 2000 монгольских рукописей.

О стрельбе в тире, допросах пленного и других особенностях учебы на востфаке Ленинградского университета 

Я очень любила рисовать, и у меня была идея, что я пойду работать в куколь­ный театр мастером кукол. Но мама стала меня исподволь уговаривать пойти по стопам папы, и к концу 10-го класса я уже считала монгольскую культуру и буддизм чем-то особенно замечательным. В 1971 году я пошла учиться на восточный факультет Ленинградского университета. Папа никогда ни на кого не давил — ни на братьев, ни на меня. Единственное, что он сделал, будучи очень уважаемым человеком среди ленинградских востоковедов, — это попросил открыть не просто монгольское отделение, а тибето-монгольское, чтобы мы учили и тибетский язык. 

Были, конечно, занятия, которые выводили из себя. Со второго по четвертый курс мы целые дни проводили на военке. До сих пор я очень хорошо помню, что если ты допрашиваешь пленного, то пистолет нельзя класть на стол. Но были и замечательные занятия — например, стрельба из винтовки Мосина в тире. 

А языком и литературой мы занимались с удовольствием. Я очень чту своих учителей. Конечно, это было начало 70-х годов, лучшее время ленинградского востоковедения было далеко позади. И не просто позади: целое поколение было уничтожено  Востоковедение серьезно пострадало в ходе политических репрессий, особенно в 1930-е годы. В книге «Люди и судьбы. Биобиблиографический словарь восто­коведов — жертв политического террора в советский период (1917–1991)» содержатся сведения о 750 ученых, 266 из которых были расстреляны. В частности, к высшей мере наказания были приговорены Базар Бара­диевич Барадийн (1878–1937, реабили­тирован в 1958 году) — монголовед, тибе­толог, буддолог, писатель и переводчик, один из создателей литературного бурят­ского языка; Андрей Иванович Востриков (1902–1937, реабилитирован в 1956 году) — тибетолог, монголовед, индолог, буддолог, автор классической работы «Тибетская историческая литература», опубликованной посмертно после реабилитации (но большая часть его работ утеряны после ареста); Владимир Александрович Казакевич (1896–1937, реабилитирован в 1989 году) — монголовед, специалист по истории Монго­лии и лексикологии монгольского языка. В тюрьме умер Цыбен Жамцаранович Жамцарано (1880–1942, реабилитирован в 1956 году) — монголовед, этнограф, фольклорист, доктор филологических наук.. И, конечно, от наших преподавателей требовали следовать идеологии партии. Тем не менее и мне, и моим коллегам они привили пред­ставление о том, что нет ничего на свете лучше монголистики.

О работе на радио

Когда я была уже на пятом курсе, мои преподавательницы уговорили меня остаться на кафедре и даже дали мне первый курс. Я преподавала, и мне очень нравилось, но у меня не было жилья. После блокады в маминой квартире осталась одна комната, и там жил мой брат с семьей. И куда мне деваться? Поэтому я пошла работать в китайскую редакцию иновещания Гостелерадио в Москве: эта работа позволяла купить квартиру. Но это были не потерянные, а замечательные годы в молодом коллективе, среди очень умных и симпа­тичных ребят. Кроме того, это была такая школа языка, которую сейчас никто нигде не получает. После работы на радио я могла синхронить туда-сюда и вверх-вниз. А еще там было много свободного времени, и я могла учиться в аспирантуре.

О Большой и Маленькой Бороде и высоте птичьего полета 

Неклюдов, Гринцер  Павел Александрович Гринцер (1928–2009) — индолог, доктор филологических наук, специалист по истории санскритской литературы, сравнительному литературо­ведению, исторической поэтике., Серебряный  Сергей Дмитриевич Серебряный (р. 1946) — индолог, доктор философских наук, специа­лист по истории индийской литературы и культуры, истории философии, сравни­тельной культурологии. и Рифтин  Борис Львович Рифтин (1932–2012) — китаист, член-корреспондент АН СССР, доктор филологических наук, специалист по китайскому фольклору и классической китайской прозе. ездили в Монголию, когда я была еще девочкой. Рифтина в Монголии звали Большая Борода, Неклю­дова — Маленькая Борода. Потом, когда Борис Львович Рифтин перестал ездить, Неклюдова стали звать Никель. Все еще многие помнят его как Никель-багши — учитель Никель. И все они общались с папой. Есть даже сборник с совместными статьями папы с Гринцером и Серебряным  Литературные связи Монголии. М., 1981..

А когда я поступала в аспирантуру, папа мне сказал: иди лучше в ИМЛИ  Институт мировой литературы., чем в Институт востоковедения. Там я увидела Рифтина, Гринцера, Никулина, Неклюдова как ученых и поняла, что можно не только описывать или пере­водить монгольские сказки, но и посмотреть на них под другим углом: структурно, типологически. Не просто алашаньцы  Алашаньцы — жители аймака Алашань, одного из районов Внутренней Монголии, на территории КНР. любили сказки сказывать, а откуда эти сказки произошли, чем они отличаются от узум­чинских  Узумчины — малочисленный монгольский народ, большая часть проживает во Вну­тренней Монголии, на территории КНР. сказок, как они сосуществовали, кто на кого влиял. Вот такой взгляд на материал сверху, с высоты птичьего полета, и попытка понять его место в культуре.

Я написала свой первый доклад и пришла к Борису Львовичу Рифтину. Он дал мне совет, которого я до сих пор придерживаюсь: «Аня, пишите так, чтобы вас понял каждый школьный учитель». А с Сергеем Юрьевичем Неклюдовым я, конечно, советовалась все время. 

О том, как попасть в недоступную страну

У меня за жизнь, наверное, было две поездки, которые меня изменили: первая — в юности в стройотряд, а вторая — в Тибет. 

Тибет был недоступной страной. В 50–70-е Китай был закрыт, а Тибет находился внутри. И вот постепенно Китай стал приоткрываться. В 1994 году меня пригласили преподавать в Ланьчжоу, в китайскую провинцию Ганьсу. Я согласилась, потому что рядом Тибет и я надеялась туда попасть. Но руко­водство Университета Ланьчжоу отказалось меня отпускать: Тибет был особым, закрытым районом и такое путешествие считалось очень опасным. Но тут случился большой прием для иностранных преподавателей Ланьчжоу. Организаторы распределили, кто где сидит, и я оказалась среди китайцев. И вот я сижу за столом и ем трепангов. А рядом со мной сидит пожилая женщина, на гостевой карточке написано что-то про нее по-китайски, но я-то ничего не понимаю. От скуки мы с ней стали хихикать и очень примитивно разговаривать — в духе «Посмотри на этого американца — у него большой нос, ха-ха-ха». Мы очень веселились. Потом прием кончился, и все разошлись. А на следующий день ко мне пришли три китайских чиновника в костюмах и говорят: «Вы хотели поехать в Тибет?» — «Да, в Лхасу». — «Когда вы хотите поехать?» — «Ну вот закончится семестр — и хочу поехать». — «А с кем вы хотите поехать?» — «С подружкой-француженкой». — «Хорошо, скажите дату, данные этой француженки, мы вам купим билеты». И ушли. Я ничего не поняла и пошла к своей знакомой, которая долго жила в Китае: «Клара Султановна, что это такое?» Она говорит: «Аня, вы сидели со вторым секретарем комитета партии Ганьсу — это огромный начальник для Китая. Вы ее толкали в бок, хихикали, ходили вместе в туалет, она вам кричала „подожди меня“. Они вообще обомлели — значит, вы то ли ее родственница, то ли подруга». И вот чиновники испугались и отправили меня в Тибет. 

О мистериях, фресках и недоступных тибетских архивах

В то время Тибет был «отсталой» страной, сохранившей все свои старинные обычаи, и я воочию увидела то, что изучала. Например, я присутствовала на религиозной мистерии Цам  Мистерия Цам — торжественный рели­гиозный ритуал в форме костюмированного танца или панто­мимы, получивший широкое распространение в Тибете с конца VIII века и в Монголии с середины XVIII века.. Она совершается в определенные праздники для подавления злых сил, и монахи несколько часов танцуют в больших масках, изображая разных божеств. Нужно было сидеть четыре часа на коленях без движения. Мы с подругой, конечно, ерзали, а местные пареньки с дубин­ками, которые следили за порядком, нас дубасили, чтобы мы не двигались.

Я видела потрясающие фрески монастыря Самье  Первый буддийский монастырь в Тибете. Построен во второй половине 770-х годов., пережившие культурную революцию. Видела много печального, много разрушенных монастырей. Но кое-что сохранилось. Вот мой любимый монастырь Сакья  Монастырь, расположенный на юге Тибета, основан в 1073 году. находится в отдалении от городов Лхасы и Шигацзе, поэтому он сохранился. У него очень большая библиотека: высоченные стены из книг и ксило­гра­фических досок  Ксилографические доски — деревянные матрицы для создания оттисков для печати книг, священных текстов и изображений.. И такое впечатление, что десять веков никто их не трогал.

Тибетцы, которые в этом монастыре служат, не пускают туда никого — ни китайцев, ни иностранцев, ни других тибетцев. Не знаю, кто прорвется и найдет там что-нибудь интересное. Сейчас в Китае и во Внутренней Монго­лии все источники новых монгольских памятников, я думаю, уже практически исчерпаны. Но новое может прийти из Тибета.

О маленьких радостях монголиста

Самое счастливое и запоминающееся в научной жизни — это то, что я в молодости называла «маленькие радости монголиста». Читаешь текст и не понимаешь, что сказано. Это же в основном рукописные тексты, и грамот­ных текстов мало. И вот маешься, маешься, а потом раз — вот оно что! Такие моменты, конечно, приносят большую радость, причем ею почти не с кем поделиться. 

У меня есть приятель в Монголии, мой коллега и папин ученик, — с ним могу поделиться. Например, в одной книге про магические тексты я полгода не могла понять странную фразу: если у тебя какие-то болезни, то надо поклониться бодхисаттве Баджик. А Баджик — это с тибетского «бодхисаттва одинокий герой». Красиво, но зачем от болезней к нему? Ведь есть другие бодхисаттвы, которые этим заведуют. Я целую теорию чуть не разработала, а потом оказалось, что это совсем другое слово, означает «ничего не поможет».

О беседах с предшественниками и изюминках в изданиях

Последняя книжка у меня вышла  только что  Саган-Сэчэн. Драгоценное сказание (Эрдэнийн тобчи). Факсимиле рукописи. М., 2025..  В ней я беседую с дяденькой, который в 1829 году перевел сочинение Саган-Сэчэна «Драгоценное сказание» , памятник монгольской культуры, на немецкий язык. Раз ве в другой области можно так побеседовать? Я говорю: Исаак Якоб Шмидт  Исаак Якоб Шмидт (1779–1847) — круп­нейший монголовед и тибетолог первой половины XIX века. Автор первой монгольской грамматики на русском и немецком языке (1831) и монгольско-немецко-русского словаря (1835). Основоположник академического монголоведения и тибетологии в Санкт-Петербурге., вы же тут дату смухлевали! Обычно монгольские кни жники писали в конце колофон  Колофон — текст на последней странице в рукописных и старопечатных книгах со сведениями об авторе, времени и месте создания. с информацией о том, почему и когда была н ач ата эта работа. Автор рукописи составил этот колофон в изысканном п оэтическом стиле, с выкрутасами и упоминаниями астрологических буддийских знаков. Исаак Якоб решил все это убрать и перевел так: «Я это написал в 1662 году». И на протяжении 200 лет эта дата — 1662 год — использовалась абсолютно везде. А я решила посмотреть, есть ли в этом списке, то есть экземпляре рукописи, который хранится в Питере и с которого Шмидт сделал перевод, колофон. Есть! Он просто его выкинул. Когда я его прочитала, мне показалось, что этот текст был начат в 1664 году, а в 1665-м закончен. Шмидт предположил, что в колофоне написан возраст автора, но, на мой взгляд, там календарный год: 59-й с такого-то года. Потому что по-монгольски год жизни и год календарный — это разные слова. В астро­логических годах, конечно, Шмидт не очень хотел разбираться, они пред­ставляют из себя очень сложную систему индийской и тибетской традиций. Я даже консультировалась с астрологом в Монголии: думала, может, я что-то путаю. Но все астрологические знаки дают 1664 год.

Я не могу сказать, что это какое-то открытие, но оно интересно, потому что памятник этот очень знаменит. Конечно, моя главная задача — ввести тексты в научный оборот: опубликовать и перевести. Но я стараюсь в каждой книжке найти такую изюминку, чтобы повернуть этот материал поинтереснее.

Об отдельных листочках и тибетском влиянии

Когда мы делали каталог папиных книг, мне все время попадались какие-то отдельные листочки — маленькие, замусоленные рукописи. И потом я собрала из них книжку о народной магии: сонники, гадательные книги, приметы, обереги  А. Д. Цендина. Жизнь, отраженная в текстах: народная магия монголов (конец XVI — начало ХХ в.). М., 2024. Очень интересно смотреть, какие традиции в них сошлись, что там есть индийского, что — тибетского, что — монгольского, что — общецен­трально­азиатского, что — китайского, и так далее. 

Например, я всегда думала, что на монгольские гадания должна была повлиять прежде всего китайская традиция. Но оказалось, что многие китайские гада­тельные практики действительно пришли к монголам, но через Тибет. Мне вообще это всегда было интересно: зачем монголам понадобился этот Тибет с буддизмом? Рядом китайцы, рядом тюрки с мусульманством, в конце концов, северный православный мир. И что же это они обратились к Тибету, куда-то за тысячи километров?

О звездах, кочевниках и Джулии Робертс

Конечно, первое, что в Монголии потрясает, — это природа. Я много езжу — просторы долины, рощи, — но такой свободы я нигде не ощущала. Ночью перед юртой после небольшой рюмки монгольской водки ляжешь, взглянешь на небо — звезды просто над тобой висят, яркие, близкие. Это очень красиво.

Кочевники до сих пор кочуют, вы представьте. Моя подруга-немка Габи мне однажды сказала: я решила полечиться в монгольской народной клинике, мне было в ней скучно, но хорошо, что там была Джулия Робертс — мы болтали, кофе пили. Я говорю: какая Джулия Робертс, что ты говоришь? Я решила, Габи что-то выдумывает. Но оказалось, что Джулия Робертс очень любит коней. Она приехала в Монголию, пошла в какую-то семью монгольского арата-скотовода и провела там некоторое время. Среди аратов-скотоводов никто не знал, кто такая Джулия Робертс, и им вообще не до этого. А она скакала на конях, поила их, ухаживала, жила вот такой кочевнической жизнью, никто на нее не обра­щал внимания — она была, вероятно, счастлива. Так что простой кочевой быт может быть очень притягателен.

О спорах с философами, которые жили тысячу лет назад

Я студентам говорю так: богатыми вы никогда не будете, но, если вы останетесь в этой профессии, вам всю жизнь будет интересно. Вы будете общаться с инте­ресными людьми, читать интересные книги, задумываться над интересными вещами. 

Наша наука — монголистика, или монголоведение, — маленькая, но уда­ленькая. Она имеет огромную традицию. Буряты, калмыки были частью Российской империи, их нужно было как-то изучать. Кроме того, Монголия была воротами в цинский Китай  Империя Цин — один из этапов истории Китая, государство, основанное маньчжурской династией Цин, существовавшее с 1644 по 1912 год., все посольства шли через нее. И так сложилось, что много очень умных, интересных людей занимались Монголией. И эта традиция, как бы ее ни рубили, жива. 

Монголия — единственная страна, которая до сих пор живет кочевой эконо­микой. Будучи кочевой, она создала свою книжную и изобразительную культуру. Представьте эти храмы, эти буддистские монастыри — их надо погрузить на телеги и перекочевывать. Это же трудно. Зачем писать эти тома, сидя в юрте, где холодно, голодно, дует? Вы когда-нибудь зимой спали в юрте? Я вам не советую. Очаг потух, на улице –35, ветер задувает, а вы пишете и размышляете о высоком — о духовности, о пустотности этого мира, спорите с философами, которые жили тысячу лет тому назад. Ну, разве это не интересно?