10 цитат из дневников Всеволода Петрова
Искусствовед и писатель, автор повести «Турдейская Манон Леско» Всеволод Петров — о приснившемся падении со стола в гостях у Хармса, тайне искусства, ужасе умирания и комнате как отражении биографии
1О детстве и ощущении формы
«В детстве меня окружали большие пустые пространства и большие предметы. Я — маленький — жил в огромных высоких комнатах, сидел на глубоких диванах, спинки которых были выше меня. Мир мне открылся — пустым и величественным. Он приучал меня к молчанию.
Мне мерещились пустоты и расстояния. В раннем детстве я много ездил. Меня возили по Петербургу. Однажды дед приехал за мной и повез к себе в гости в карете. Я хорошо помню смену зрительных впечатлений, как смену идущих друг за другом картинок. Я — маленький — сижу на диване в отцовском кабинете и вижу множество книг. Папа, совсем еще молодой, тоже сидит в кабинете. Я помню его белокурую, но уже тогда сильно полысевшую голову. Входит дедушка — он мне показался очень большим, в темном военном сюртуке с блестящими твердыми погонами. У деда была серебряная борода — под цвет погон. Я — маленький — побежал к нему.
Помню потом карету. Дедушка в большой фуражке и в серой шинели сидит со мной рядом. Я — маленький — смотрю сквозь оконца кареты на улицу, убегающую в бок. В карете прямые углы и строгие черные стены. Я позднее прочел об этом у Белого и вспомнил свои ощущения. В карете я почувствовал форму — острее, чем
2О тайне искусства
«Сегодня ночью понял:
Тайна искусства в том, что оно отражает (выражает) мировую гармонию. Всякое произведение только в том случае — произведение искусства, если оно выражает эту гармонию. В этом и заключается тайна — художественная форма значит не то, что она изображает (не предмет); художественная форма (гармония) — символ мировой гармонии.
Гармония — чистое совершенство — разрешение всех напряжений — нечто абсолютно ставшее (не становящееся) — недвижность: смерть.
Иначе говоря: смерть — абсолют, совершенство без какой-либо погрешности, космос, движения по кругу, т. е. вне времени (никуда не уходит), в отличие от жизни, то есть несовершенства, дисгармонии, становления, изменения, хаоса.
(Приписано карандашом: а что такое бессмертие?)
Жизни нет: она движется, мелькает, протекает — она кажется.
Смерть пребывает.
Искусство стоит на пути к смерти. Оно направлено к совершенству. Но оно останавливается на пороге совершенства, то есть смерти.
Гармония — разрешение всех напряжений и покой.
Искусство — высшая степень напряжения перед разрешением — почти разрешение — совершенство с небольшой погрешностью.
(Приписано карандашом: а это и есть бессмертие)».
3О комнате и саде
«Комната моя — нежилая, застывшая в ожидании. Время в ней остановилось. Ее населяют книги и портреты, а время у них измеряется иначе, чем у нас. В комнате чувствуется почти музейная красота. Эта комната — памятник моей прошлой жизни. Это отражение — или воплощение — моей биографии мне нравится. Однажды я проходил по большой дороге мимо нашего деревенского сада, посмотрел, как под ветром качаются деревья в аллее, и подумал, как чужой — эх, хорошо живут люди, — как будто не сам я был хозяином этого сада. Так же и про комнату я думаю теперь: „В ней жил замечательный человек“.
Все-таки я душевно не оторвался от своего прошлого, оно могло бы возобновиться в прежних формах, если бы я теперь вернулся домой».
4О гербе и ужасе умирания
«Видел во сне свою гербовую печать, с короной маркиза или видама Видам — в феодальной Франции и Германии викарий или наместник епископа. и с надписью сверху, славянскими буквами: ПУТЬ ВСЕВОЛОДА. А выше надписи и герба изображены были пионеры, которые ловят рыбу. Я оттиснул эту печать цветным сургучами, и оттиск вышел большой, гораздо больше самой печати. Я застенчиво показал его Даниилу Хармсу, стыдясь безвкусицы этого изображения.
.......
Засыпаю быстро, не думая ни о чем, после вечера, проведенного самым скучным образом: кинематограф или
Есть еще один страх, для меня самый главный. Вот я умер, и дух оставляет мою плоть. Куда он пойдет? Вот он уходит из тела, которое рождает его на свет, как ребенка, и он, как ребенок, беззащитен и слаб. Он еще не умеет быть отделенным, и тело его не прикрывает. Я боюсь, что он потеряет форму и растечется, привлекаемый, как магнитами — пассивными душами спящих вокруг меня людей. Эти души полуоткрыты и готовы принять его. Дух растворится и выйдет по частям в душу каждого спящего. В каждом из них будет малая частица меня, и сам я исчезну.
Нет, надо умирать наедине с самим собой и усилием воли сохранить форму духа, пока он сам не окрепнет в новой своей судьбе».
5О медведях и любви к странной России
«Очень близко от нашей деревни в лесу мужик нашел на муравейнике медвежонка. Мужик схватил его на плечо и быстро принес домой. Медведица вслед за ним явилась в деревню. Она прекрасно ориентировалась и сразу нашла избу, где сидел медвежонок. Побродив кругом, она стала вламываться в дверь. Все это было среди дня. Мужик был охотником и имел ружье, но когда медведица стала ломиться в избу, он заметался от сеней к печке и так растерялся, что ничего не нашел лучше, как подать медвежонка в окно. Медведица взяла его и увела в лес. А мужик был рад, что дешево отделался.
Эту историю рассказал мне сегодня мальчик по дороге на озеро. Мои солдаты задумали ловить рыбу, но из этого ничего не вышло. Только и было, что прокатили меня в лодке, очень странного вида, выдолбленной из цельного дерева и похожей на индейскую пирогу. Я величественно плыл, опершись руками на колени в позе индейского вождя. Там была одна еще более странная лодка, состоящая из двух узких корыт, скрепленных одно с другим. Такие называются ройками. Вокруг озера лес, невысокие берега. Сегодня было ветрено, и облака набегали на солнце. Вечером гулял вокруг деревни и видел, как низкое солнце, к самому закату, выползло из-под туч и стало косыми лучами светить на поля, на болотце, на извилистую дорогу с кустами и на вершины ближнего леса. У меня защемило сердце от сладкой и нежной и до слез растроганной любви к этой странной и бесконечно родной России, огромной, бесформенной, с медведями, с лесными озерами, с болотом и диким полем».
6О страстности
«Во мне нет страстности. Это, я думаю, видно в моих статьях и рассказах.
Страстность (романтизм) и безупречность (классицизм). Энгр Жан Огюст Доминик Энгр (1780–1867) — французский художник, живописец и график, лидер европейского академизма XIX века., при всей своей напряженности, не страстен. Черты страсти можно видеть скорее у Пуссена Никола Пуссен (1594–1665) — французский живописец, рисовальщик и теоретик, один из основоположников классицизма. (барокко). (А может быть, романизм — это страстность, доведенная до театральности, в отличие от подлинной — и потому более сдержанной — страсти людей барокко?)
Но если нет во мне страстности, почему же я мог и умел
.......
В искусстве и философии — также, я думаю, и в науке — страстность неизбежно сочетается с наивностью.
Якоб Бёме Якоб Бёме (1575–1624) — саксонский теософ и мистик. наивен. Платон тоже наивен. В Микеланджело многое — может быть, все — объясняется наивностью. Сочетание страстности с наивностью способно открывать новые миры и проламываться в будущее. Несовершенные гении. Удел безупречности — завершать и подводить итоги. Совершенные гении. Филонов Павел Николаевич Филонов (1882–1941) — художник, иллюстратор, поэт, один из лидеров русского авангарда. наивен и страстен. Малевич — в лучшем периоде, в супрематическом — безупречен.
(И здесь, раз навсегда, примечание ко всем прошлым и будущим схемам: они не призваны определять живое явление, формулировать человека. Все это всегда сложнее и неожиданнее схемы. У Энгра есть черты страстности так же, как черты безупречности у Домье Оноре Викторен Домье (1808–1879) — французский художник-график, живописец и скульптор, мастер политической карикатуры XIX века.. Но в схеме отмечена тенденция, а без этого ничего нельзя уяснить себе в жизни.)
Страстность выше безупречности, потому что создает совершенство иного рода.
.......
Почему же я хочу для себя бесстрастия и бесстрастной жизни, хотя знаю творческую силу страсти и безмерную печаль душевной сухости?
Страстность и наивность — это поглощение временем. Страсть движется вместе со временем, не замечая его. Страстный человек принадлежит своему времени. Он не может и не хочет стать в стороне от времени или выше времени. Я говорю не только об „эпохе“ и даже главным образом о самом времени. Страстность — жизнь. И значит, страстный человек смертен. Для него неизбежно наступит минута, когда он поневоле станет вне времени. Пройдет час, а человек никуда не „пройдет“ вместе с ним (час перед смертью, умирание). Это смерть и ужас смерти (окончательная смерть)».
7О Хармсе, Введенском и падении со стола
«Я сплю теперь вообще без снов. Только сегодняшней ночью видел сон — почти не связанный с Верой Имеется в виду Вера Мушникова, санитарка, в которую в годы Второй мировой войны был влюблен Всеволод Петров. Она стала прообразом главной героини его повести «Турдейская Манон Леско». Вы можете послушать эту аудиокнигу здесь. , — который очень меня испугал.
Я был у Хармса, в большой незнакомой комнате, вроде столовой. Введенский сидел там и читал мне и Хармсу свою новую вещь. Она не нравилась Хармсу, а я
В соседней комнате нам дали зеленые яблоки, очень маленькие, крепкие и кислые. Я понял, что
Вместе с Введенским я пошел к
Мы вернулись в столовую. Хармс и Ольга Верховская ели
8О друзьях и праздности
«От хорошей жизни не будешь писать таких рассказов, как я пишу: что, например, три человека сидели в комнате, и один из них рассказал другим такой сон, что все трое бросились из окна.
Конечно, творчество — единственный верный критерий того, что происходит в душе; мне, должно быть, живется гораздо тяжелее, чем сам я это чувствую. В те периоды, когда я бывал счастлив, я вовсе не писал этих страшных рассказов; на фронте я их не писал; единственный рассказ (один из лучших) „Скамейка“ написан в ту ночь, когда я, сидя в теплушке, среди спящих тел, безмерно страдал от Верочкиной истории с Розаем «Сегодня объяснение с Верой. Эта негодная Манон Леско самым наглым образом изменила мне и прошлую ночь провела в местном притоне разврата (в бараках возле нашего эшелона) вместе с Розаем (эта каналья впервые появляется в моем дневнике, и, надеюсь, в последний раз. Это ее прежний любовник). Он почти насильно умыкнул ее на свидание. Когда он пришел за ней, у него было тупое и зверское лицо убийцы».. А дальше, когда все беды оказались не бедами, когда я был счастлив — а позднее просто спокоен и душевно благоустроен, — я писал заметки к повести „Искатели воображ[аемой] реальности“ (которые потом спалил в печке, о чем теперь жалею — может быть, не так уж они были плохи) и „Турдейскую Манон Леско“ — вещи уверенные и утверждающие жизнь.
А в сущности, чем плохо мне жить? Я и сам не знаю. Мелким огорчениям я не придаю цены большей, чем они имеют в действительности. Многое просто пропускаю мимо себя. Не огорчаться же, в самом деле, таким вздором, как неприятные разговоры с начальством и т. п. Или мне не хватает людей? Но ведь я так легко и так безболезненно прекратил отношения со всеми своими знакомыми, и так был доволен освобождением от этих отношений!
Было бы слабостью жалеть о них.
Мне решительно никто не нужен. Искусство, книги, музыка и эти записки заменяют мне всех. А элементарная стадная потребность вполне достаточно удовлетворяется на службе или с людьми вроде Верочки. И зато сколько внутренних сил сохранится нерастраченными! Так и следует жить; а скучать я себе не разрешаю. Жизнь достаточно полна и без „знакомых и друзей“, только бы не быть праздным».
9О красоте и счастье
«Жизнь — содержание, судьба — форма. Счастье — качество судьбы.
.......
Может быть, именно поэтому мы ничего не можем сказать о жизни или о человеке. Жизнь — идея, вещь в себе, воля. К области явлений относится только судьба. Говоря о жизни, всегда говоришь о судьбе, она одна доступна пониманию, но, говоря о судьбе, всегда подразумеваешь жизнь, точно так же, как, говоря о Рембрандте, всегда говоришь о живописи, мастерстве и стиле, а подразумеваешь Рембрандта. Счастье же подобно тому, что в искусстве называется качеством (может быть, надо сказать: высота, напряженность, сила). Приписано позднее карандашом: Красота и счастье — одно и то же».
10Об ожидании чуда
«О творческой напряженности — не в творчестве только, но и в самой жизни.
Человек живет до тех пор, пока он ждет чуда, которое должно с ним случиться.
Чудеса бывают разными для разных людей.
Мелкий служащий ждет, что его назначат директором.
Девица ждет, что в нее влюбится герой и красавец.
Я, допустим, жду, что вдохновение меня осенит и я напишу гениальную книгу. Вчера не написал, сегодня еще не пишу, но, может быть, напишу завтра.
Мы живем, пока мы ждем этого. В самом ожидании (как бы внешне оно ни было пассивным) — напряженность совершенно творческая.
Наступает, однако же, момент, когда мы убеждаемся, что чуда не будет.
Чиновник видит, что ему не бывать директором.
Девица блекнет и начинает понимать, что мечты о герое надо бросить.
И я, допустим, с ужасом чувствую, что ничего гениального не напишу.
Здесь кончается жизнь, и человек уже не живет, а только существует. Ожидание чуда утрачено, и от этого спадает напряженность решительно всех проявлений жизни.
(Тут необходима оговорка. Конечно, у каждого человека возможна смена одной напряженности на другую. Чиновник, например, отчаявшись стать директором, может устремиться, скажем, к тому, чтобы стать Дон Жуаном, или поэтом и т. д. Но в какой-то момент иссякает всякая напряженность)».
Мы благодарим Галеев-галерею и лично Ильдара Галеева за помощь в подготовке материала.
