17 июня 2021История

Чтение на 15 минут: «Романтик тюрьмы»

Попав в Россию, доктор Фридрих Йозеф Гааз, или Федор Петрович, тут же начал заниматься переустройством местного тюремного быта вообще и параш — тюремных сортиров — в частности. Arzamas публикует фрагмент статьи Валерия Абрамкина «Из преданий о докторе Гаазе». Полный текст, а также другие статьи и интервью диссидента и правозащитника можно прочитать в сборнике, который к его 75-летию выпустил Центр содействия реформе уголовного правосудия

Неприличные дела доктора Гааза 

Истории про идеальнейшего, душевнейшего «чудака-филантропа» Гааза  Немец Фридрих Гааз (1780–1853) приехал в Москву в 1806 году и в первые же месяцы проявил свои врачебные навыки, работая доктором в кадетском корпусе и — бесплат­но — в богадельных домах. Через год Гааза назначили главным врачом крупнейшего военного госпиталя, Павлов­ской больницы, а после европейского похода, последовавше­го за Отечественной войной 1812 года, Гааз окончательно обос­новался в Москве и взял русское имя Федор. В 1828 году Гааз получил предложе­ние стать главным врачом московских тюрем: в течение 25 лет он лечил арестантов и помогал им — как московским, так и идущим этапом через столицу. Помимо прочего, Гааз был автором важных исследо­ваний о курор­тологии и основал в Москве службу неотлож­ной медицинской помощи и несколько больниц для неимущих. неизменно воспроизводятся (в основном из А. Ф. Кони  Анатолий Кони (1844–1927) — российский правовед, мемуарист и литературный критик. Как юрист Кони поддерживал принципы судебной реформы 1864 года (равенство сторон, публичность разбирательства и другие), был противником смертной казни.) и будут, видимо, воспроизводиться и расширяться в жизнеописаниях святого доктора. Между тем истинный немец Гааз был прагматичным жизнеустроите­лем, умеющим претворять «души прекрасные порывы» в конкретные, облегчающие жизнь и быт людей дела. Например, такие прозаические, как устройство водопро­водов, иноземных ретирад (вместо отечествен­ных параш-нужников) и умы­валь­ников. Этим делом Гааз занимался всю жизнь, начиная с того самого момента, как попал в Россию, которую нежно любил почти за все. В число немногого нелюбимого попадали конторские «добронравовы» и невыносимая для иноземного человека российская вонь. В каждом заведении (тюрьме, больнице, конторе…), в которое попадал не в приватном качестве, занимался этим. Понятно, как к сему «неприличному занятию» относилась просвещенная часть рос­сийского общества. Из справки Гааза «О необходимости переустрой­ства ретирад в Полицейской больнице»: 

«В нижнем этаже 24 женщины и столько же служащих мужчин и жен­щин пользуются одной маленькой комнатой… Три года забочусь я об устранении сего бедствия… Но член тюремного комитета архитек­тор и академик Быковский „имеет отвращение входить в суждение со мною по таким предметам“». 

Деловую справку, которую у нас могут счесть доносом, Гааз разбав­ляет иноземным политесом: «разделяю со всей публикой почтение к та­лантам г. Быковского». 

Можно определенно утверждать, что без душевно-прагматичного Гааза от прекрасных замыслов преобразователей из тюремного коми­тета, пожалуй что, и на бумаге ничего бы не осталось. В отношении «осо­бенностей русского национального характера» у Гааза никаких иллюзий не было: веря в хорошие свойства человеческой природы, он не скрывал от себя ее слабостей и низмен­ных сторон. Он знал поэтому, что «всуе законы писать, если их не исполнять» и что в русской жизни исполни­тель самого прекрасного правила почти всегда быстро остывает, заме­няя не всегда удобное чувство долга сладкою негою лени… 

Из нескончаемого списка приземленных и «неприличных» дел док­тора Гааза упомяну только два, которые были устроены им в 1832–1833 годах: строитель­ство тюремной больницы в пересылке на Воробьевых горах на 120 кроватей и капитальное переустройство северного кори­дора Бутырского тюремного замка. Попробуйте сейчас за два года такое в Москве построить. А говорят — прогресс, деньги. Да никакого про­гресса, германская хватка с поправкой на российский менталитет: 

«Гааз… по несколько раз в день приезжал на работы; платил рабочим свои деньги, чтобы они не бросали некоторых работ и в праздники, после обедни; лазил по лесам, рисовал, рассчитывал, спорил…»

Вот как выглядел северный коридор Бутырки до устроения:

«В маленьких, скупо дававших свет окнах не было форточек; печи дымили; вода получалась из грязных притоков Москвы-реки; в мужских камерах не было нар; на ночь в них ставилась протекавшая и подтекав­шая параша; не было никаких приспособлений для умывания; кухни поражали своею нечистотою… в углах камер, у стен с облупленною штукатуркою, покрытых плесенью и пропитанных сыростью, вырас­тали грибы…»

И после: 

«Чистые, светлые камеры с нарами, которые поднимались днем, с ок­нами втрое шире прежних были выкрашены масляною краскою; были устроены ночные ретирады и умывальники, вырыт на дворе собствен­ный колодезь и внутри двора посажены сибирские тополи, по два в ряд, „для освежения воздуха“». 

Эти гаазовские сибирские тополи «для освежения воздуха» через гаазовские «окна втрое шире прежних» я лично наблюдал в Бутырке ле­том 1980 года. Меня туда «подняли» с целью подавления арестантской голодовки против духоты в камерах из-за не «гаазовских окон». Я сам себе не поверил. Спраши­ваю дежурного вертухая: «Тополя — сибир­ские?» А тот отвечает: «Ну, сибир­ские… гаазовские». 

До сих пор не пойму, как Гаазу вперед удалось устроить дело с топо­лями и «освежением воздуха» на века, это ведь не пирамида Хеопса и не Мавзолей. Однако устроил. 

А говорят — филантроп. Все говорят. Даже Лев Толстой: «По-моему, такие филантропы, как, например, доктор Гааз, о котором писал Кони, не принесли пользы человечеству». Или Александр Герцен (в «Былом и думах»): «Доктор Гааз был преоригинальный чудак. Память об этом юро­дивом и поврежденном не должна заглохнуть в череде официальных некрологов…»

Позволю себе напомнить и смысл приведенного выше суждения ар­хитектора и академика Быковского про доктора Гааза: неприлично ин­теллигентному человеку заниматься устройством отправления естест­венных (определенно — неприличных) надобностей медицинских работников и больных. Что уж тут говорить про арестантов. Такое вот отвра­щение исторически сложилось у российской интеллигенции к «не отря­сающим прах» приземленного, бытового, насущного «с ног своих». 

И еще одно суждение графа Толстого из воспоминаний А. Ф. Кони: 

«В апреле 1898-ro мне пришлось иметь спор с Львом Николаевичем (Толстым) по поводу Федора Петровича Гааза, которого он упрекал в том, что он не отряс прах с ног своих от тюремного дела, а продолжал быть старшим тюремным врачом. В конце концов, однако, он согла­сился со мною в оценке нравственной личности святого доктора». 

Ну и что же, нам теперь точку зрения авторитетного человека или ге­ниального писателя считать истиной в последней инстанции? Да, может, на него затме­ние нашло или по непонятным ему самому причинам пред­взятое отношение сложилось о каком-то событии или человеке. 

Лет тридцать назад я читал дневник одного известного писателя, за­писи отно­сились к сороковым-пятидесятым годам XIX века, когда этот писатель был еще совсем молодым человеком. У меня осталось в па­мяти, что это были дневники Льва Толстого. Но сейчас уже точно не вспомнить: может быть, и не Льва Николаевича, а какого-то другого Толстого. Или вовсе — Писемского. Но суть не в этом. Будущий писа­тель сильно мучился обыкновениями, распространен­ными у просвещен­ных людей того времени. Сидят они ночью за картами или за душевными разговорами, а под столом ходит крепостная девочка с горшком. Люди поприличнее вместо девочки (или мальчика) заводили себе карлика, который под стол спокойно пролезает. И вот этот писатель рассказывал в днев­нике, какие у него жуткие переживания за этих маленьких холопов, которые за ними, то есть собравшимися за столом (для карт ли, для ду­шевных разго­воров), выносят горшки. Но что делать (известный русский вопрос), коли так заведено? 

Примерно в то же самое время, когда будущий писатель душевно стра­дал, доктор Гааз не за картами или душевными разговорами время прово­дил, а занимался как раз устройством вышеупомянутых ретирад и кана­лизации, которые автоматически снимали проблему горшков и параш. 

Вот здесь, пожалуй, и уместно будет употребить мутное слово «мента­литет». Русский человек склонен к созерцательности, к тому, чтобы забы­вать о самых практических вещах, без которых потом замерзнешь или с голоду помрешь. Посидеть за водкой и провести душевные разговоры, по­сочувствовать — это нам в радость, мы лучше потом потерпим, а сейчас посидим, поговорим. В этом нет ничего плохого, такой «менталитет». 

А прагматичным немцам, и в этом тоже нет ничего плохого, в радость окру­жающее под себя, под свое или под общее удобство практическую жизнь прилаживать.