1 июля 2026Литература, Антропология

16 цитат из дневников Вирджинии Вулф

О споре с Фрейдом, смерти Киплинга и отречении принца Эдварда, а еще — о новой форме романа, отвратительном тщеславии и массовой тупости, замаскированной хорошим настроением

Автор Александр Русинов

1. О чувстве патриотизма

«Во второй половине дня мы пошли на концерт в Квинс-холл. Учитывая, что мои уши вот уже несколько недель были свободны от музыки, я считаю патриотизм низменным чувством. Под этим я имею в виду… что музыканты исполняли национальный и прочие гимны, а все, что я могла чувствовать, — это полное отсутствие эмоций во мне и всех окружающих. Если бы британцы открыто говорили о туалетах и совокуплениях, тогда их могли бы взволновать универ­сальные эмоции. Как бы то ни было, призыв к ощущению единства безнадежно запутался в шинелях и шубах. Я начинаю ненавидеть себе подобных в основном после того, как увижу их лица в метро. Мне и правда приятней смотреть на сырую говядину и серебристую селедку».

3 января 1915 года

В первые месяцы Первой мировой войны в Британии активно формировалась атмосфера национального единения. Концерт в Квинс-холле открылся испол­нением государственного гимна и других патриотических произве­дений — подобных церемоний в те годы становилось все больше. Однако Вулф реагирует на происходящее резко: ее раздражает не столько сама война, сколько коллективные эмоции и публичные жесты единства, которые она воспринимает как фальшивые и принудительные. Скепсис по отношению к патриотизму, громким лозунгам и массовым призывам станет одной из устойчивых тем ее размышлений о войне и государстве и позднее получит наиболее отчетливое выражение в эссе «Три гинеи» (1938).

2. О райских вечерах

«Переполненные улицы — это единственное место, заставляющее меня думать, а что бы сказали другие. Теперь мне надо решить, пойду ли я на вечеринку на Гордон-сквер, где выступят Араньи. С одной стороны, я избегаю нарядов и приключений, с другой, знаю, что с первой вспышкой света в зале и шумом голосов я опьянею и пойму, что жизнь не имеет ничего общего с вечеринками. Мне стоит увидеть красивых людей и испытать ощущение того, что я нахожусь на гребне высочай­шей волны — в эпицентре событий. С третьей и последней стороны, вечера у камина, когда читаешь Мишле и „Идиота“, куришь  Курение вызывает привыкание и вредит вашему здоровью. и беседуешь с Леонардом  Леонард Вулф (1880–1969) — английский политический теоретик, писатель и издатель, муж писательницы Вирджинии Вулф. в домашних тапочках и халате, — тоже райские. И поскольку он не будет уговаривать меня пойти, я точно знаю, что останусь дома. Кроме того, я не обделена тщеславием — у меня нет подходящего наряда».

6 января 1915 года

Вечеринка на Гордон-сквер — это встреча в самом сердце лондонского района Блумсбери. Здесь жили друзья из ближайшего круга Вулф, ее сестра Ванесса и зять Клайв Белл, сюда постоянно стекались художники, музыканты. В тот вечер должны были выступать сестры Араньи — скрипачки, популярные в лондонских музыкальных кругах. Даже в первые месяцы войны подобные собрания продолжались, и культурная жизнь города почти не замедлялась. Но важнее здесь не сама вечеринка, а колебание Вулф между желанием быть среди людей и тягой к уединению. В конце она признается в своем тщеславии, и признание это отнюдь не шутка. Вирджиния всю жизнь болезненно отно­силась к одежде: ненавидела покупать платья, стеснялась примерочных, чувствовала себя неловкой и некрасивой. Поэтому решение остаться дома и провести вечер в компании мужа и книг оказывается для нее гораздо привлекательнее выхода в свет.

3. О совместном чаепитии

«Не стоит ждать особых событий от первой же страницы новой книги, но они есть, поэтому обозначу три факта разной степени важности: успех клуба „1917“, разговоры о мире и поломка моих очков в черепа­ховой оправе. Разговоры о мире (в конце концов, самый важный пункт) вспыхивают раз в три месяца, вызывая некий трепет надежды, потом затихают и снова раздуваются. Во что все это выльется, не хочется и гадать, ибо есть какое-то суеверие насчет предсказаний, однако нельзя не чувствовать, как что-то надвигается и грядет, — просыпаешься и видишь скрытый ропот в каждой газете. Залог успеха „1917“ — в совместном чаепитии».

4 января 1918 года

Клуб «1917» возник в Лондоне в конце 1917 года на фоне растущего недовольства войной и политическими спорами о будущем Европы. Его сооснователем стал Леонард Вулф, а среди первых членов были лейбористские политики, проф­союзные деятели и представители интеллектуальной среды Блумсбери. Название клуба отсылало к событиям в России и выражало надежду на демо­кратические перемены и скорое окончание войны; многие его участники, включая Леонарда Вулфа, с интересом и сочувствием следили за русской революцией и выступали против традиционных монархических порядков. Помещения клуба находились на Джеррард-стрит в Сохо, и, по воспоминаниям Леонарда, это было довольно скромное и даже немного мрачное место, где ежедневно собиралась пестрая компания — от радикальных политиков до художников и музыкантов. Вирджиния часто бывала там вместе с друзьями, и для нее клуб был не столько политической трибуной, сколько пространством разговоров и общения. Поэтому ироничное замечание о том, что успех «1917» держится на совместном чаепитии, точно передает атмосферу этого круга: обсуждение важных политических событий органично переплеталось с привычными светскими беседами.

4. О праздновании победы

«Толстая неопрятная женщина в черном бархате с перьями и плохими зубами бедняка настаивала на рукопожатии с двумя солдатами: „Это все благодаря вам, парни, и т. д. и т. п.“. Она была изрядно выпившей, а вскоре достала большую бутылку пива и заставила их отпить из нее, затем полезла расцеловывать солдат; последнее, что мы видели, — она бежала за поездом, махая рукой этим двум невозмутимым парням. Однако множество подобных дам, нацепивших на себя флаги, навод­нили Лондон и в одиночку праздновали победу своим гнусным способом, шатаясь по грязным тротуарам под дождем и оживляясь при виде знамен друг друга. Небеса явно не одобряли происходящее и делали все возможное, дабы погасить сей пыл, но лишь изрядно вымочили их перья и флаги. <…> Толпам некуда было идти и нечем заняться — они напоминали детей, у которых затянулись каникулы».

12 ноября 1919 года

Осенью 1919 года Лондон все еще жил в тени недавно завершившейся Первой мировой войны. Формально мир был заключен, но страна оставалась исто­щенной: экономика переживала трудности, тысячи людей возвращались с фронта ранеными или инвалидами, а привычный уклад жизни только начинал восстанавливаться. В городах устраивались многочисленные торжества и уличные празднования победы, которые должны были укрепить чувство национального единства и облегчить напряжение военных лет. 

Однако реакция Вулф на происходящее далека от восторга. Ее внимание привлекают не героизм и не патриотические лозунги, а грубость и расте­рянность толпы, которая, получив долгожданную победу, не знает, что делать дальше. Скепсис по отношению к массовым настроениям и официальным торжествам станет одной из постоянных тем ее размышлений о войне и обще­стве. В те же годы английский врач и мыслитель Уилфред Троттер опубликовал книгу «Стадный инстинкт в мирное время и на войне», где описывал склон­ность людей подчиняться коллективным эмоциям. Вулф не ссылается на него напрямую, но ее наблюдения о поведении толпы удивительно перекликаются с этими идеями, а коллективная радость легко превращается в шумную, почти карнавальную суету, за которой скрываются усталость и опустошение послевоенного времени.

5. Об озарении

«Вчера был мой день рождения; мне исполнилось 38 лет. Что ж, я точно чувствую себя намного счастливее, чем в 28 лет и чем вчера, поскольку сегодня днем мне в голову пришла идея новой формы для следующего романа. Я представляю, что одно будет раскрываться через другое… Разве это не придаст тексту как раз ту свободу и легкость, которых я добиваюсь? Разве это не позволит мне приблизиться при сохранении формы и темпа к тому, чтобы вместить в книгу все-все? Сомневаюсь только, удастся ли мне передать человеческую душу; достаточно ли я владею мастерством диалога, чтобы уловить и передать ее? Ведь в этот раз подход представляется мне совершенно иным: никаких строитель­ных лесов; почти ни одного кирпичика; все в полумраке, зато сердце, страсть и юмор будут мерцать, как огонь в тумане. Только так я найду место для всего: для радости, непоследовательности, для беспечных переходов от одного к другому по своему усмотрению. <…> Что из этого выйдет — мне только предстоит узнать; темы пока нет, но я вижу огром­­ные потенциальные возможности формы, которую более или менее случайно открыла для себя две недели назад. <…> Вопрос в том, достаточно ли автор силен и гибок, чтобы отгородить свою книгу от самого себя, но при этом не ограничивать ее и не сдерживать, как это случилось у Джойса и Ричардсон. Надеюсь, я достаточно хорошо владею своим делом, чтобы справиться с помощью разнообразных приемов. В любом случае путь мой, несомненно, лежит куда-то в ту сторону; придется идти на ощупь, экспериментировать, но сегодня меня озарило».

26 января 1920 года

Начало 1920-х стало для Вирджинии Вулф временем интенсивных худо­же­ственных поисков. После выхода романа «Ночь и день» (1919) она все яснее ощущала неудовлетворенность традиционным повествованием и стре­милась найти форму, способную передать внутреннюю жизнь человека — его мысли, воспоминания и мимолетные впечатления. В эти годы многие евро­пейские писатели искали новые способы изображения реальности, отказываясь от строгой композиции и привычной последовательности событий — так складывался новый художественный язык модернизма. Вулф постепенно приходит к мысли, что роман может строиться не вокруг действия, а вокруг сознания героя — его ощущений, ассоциаций и внутреннего времени. Именно такие художественные принципы вскоре определят ее зрелые произ­ведения, прежде всего романы «Комната Джейкоба» (1922), «Миссис Дэллоуэй» (1925) и «На маяк» (1927), где повествование складывается из череды впечат­лений и воспоминаний, а внимание сосредоточено не на событиях, а на пере­живаниях.

6. Об отвратительном тщеславии

«Меня угнетает мысль, что я потеряла интерес читателей в тот самый момент, когда, благодаря вниманию прессы, начала думать, будто обретаю голос и становлюсь самой собой. Кому нужна репутация, которую, как мне кажется, я заработала, одной из ведущих романисток?! Конечно, мне еще предстоит выслушать критику друзей, то есть пройти настоящее испытание. Потом, взвесив все их слова, я смогу точно сказать, интересна я или устарела. Что ж, если устарела, я вполне готова бросить писать. Штамповать тексты я не намерена, если только статьи. Пока веду дневник, где-то в голове у меня возникает странное и очень приятное ощущение, что я хочу писать, выражать свою точку зрения. Интересно, однако, не извратит ли меня ощущение, что я пишу не для полутора тысяч, а для полдюжины человек, не придаст ли оно мне эксцентричность — нет, не думаю. Но, как я уже сказала, нужно смотреть в лицо своему отвратительному тщеславию, лежащему в основе всей этой чепухи и придирок. Полагаю, единственный для меня рецепт — это иметь тысячу интересов, чтобы в случае утраты одного из них перенаправить свою энергию на русский язык, на греческий, на прессу, на сад, на людей, на любую другую деятельность, не связанную с моим собственным писательством».

8 апреля 1921 года

К началу 1920-х имя Вирджинии Вулф уже стало заметным в лите­ратурной среде. Ее романы обсуждали критики, статьи регулярно появлялись в газетах и журналах, а вместе с мужем она управляла небольшим, но влия­тельным издательством Hogarth Press. Однако признание не приносило ей уверенности. Вулф болезненно реагировала на отзывы и постоянно сомневалась в собственном таланте, опасаясь, что интерес публики может оказаться мимолетным. Подобные колебания между честолюбием и недо­верием к себе сопровождали ее на протяжении всей жизни. Она внимательно следила за своей репутацией и в то же время стремилась освободиться от зависимости от чужого мнения. Отсюда и своеобразный рецепт — иметь множество занятий и интересов, чтобы писательство не превращалось в единственный источник самооценки. Дневник в этом смысле становился для нее пространством откровенности, где можно было признать собственное тщеславие и одновременно попытаться его обуздать.

7. О сорванных наугад цветах

«Будь я лицемеркой, я бы датировала эту запись последним днем 1922 года. И так во всем. Вчера мы вернулись из Родмелла, а сегодня у меня одно из тех состояний, которые обычно волнуют врачей. Что это и почему так? Желание иметь детей, я полагаю; жизнь Нессы; непро­извольное ощущение, будто вокруг распускаются цветы. Вот Анжелика, вот Квентин и Джулиан. „Дети, не налегайте перед сном на сливовый пудинг“. У нас ужинают гости. Горячей воды нет. В спальне Джулиана утечка газа. Все эти детали — сорванные наугад цветы. Из-за них моя жизнь иногда кажется пустоватой, и тогда мой закоренелый романтизм наводит меня на мысль о том, чтобы пробиваться вперед в одиночку сквозь ночь: внутри стоически страдать, снаружи прокладывать путь, идти до конца и т. д. Правда в том, что паруса развеваются вокруг меня в течение пары дней по возвращении, а я, не будучи в полной готов­ности, просто размышляю и бездельничаю».

2 января 1923 года

В начале 1920-х Вирджиния Вулф стала все чаще задумываться о мате­ринстве. У ее сестры Ванессы Белл уже подрастали трое детей: Анжелика, Квентин и Джулиан, — и ее семейная жизнь постоянно находилась перед глазами писательницы. Вулф любила племянников, проводила с ними много времени и порой испытывала зависть к той полноте бытия, которую, как ей казалось, давали дети. Однако мысль о материнстве всегда сопровождалась тревогой. Она опасалась, что беременность и забота о ребенке могут разрушить хрупкое равновесие ее здоровья, прежде всего психического, и лишить возможности писать. Врачи и близкие тоже относились к этому вопросу с осторожностью. Поэтому Вулф вновь и вновь возвращалась к мысли, что ее путь — иной: вместо роли матери ей предстоит реализовать себя в лите­ратуре. Такие размышления возникали у нее не однажды и не исчезали окончательно. В разные годы она то мечтала о ребенке, то убеждала себя, что творчество способно дать ту же полноту жизни и смысла.

8. О жутком ощущении жестокости

«Я нахожусь под впечатлением, сложным, от возвращения домой с юга Франции в эту просторную мрачную мирную уединенность Лондона (так, по крайней мере, казалось прошлой ночью), полностью уничто­женную несчастным случаем, свидетелем которого я стала сегодня утром, и женщиной, прижатой автомобилем к ограде и еле слышно стонавшей „ой-ой-ой“. Весь день мне чудился ее голос. Я не побежала на помощь; к ней бросились все пекари и продавцы цветов. Меня не покидает жуткое ощущение жестокости и дикости мира; эта женщина шла в своем коричневом пальто по тротуару — и вдруг, как в кино, огромная красная машина переворачивается и приземляется прямо на нее, и слышится только „ой-ой-ой“».

8 апреля 1925 года

В середине 1920-х автомобили стремительно входили в повседневную жизнь европейских городов и становились символом технического прогресса. Если еще несколько десятилетий назад жители Лондона сталкивались с несчаст­ными случаями на улицах, связанными с лошадьми, экипажами и омнибусами, то теперь опасность все чаще исходила от машин — быстрых, шумных и непри­вычных для пешеходов. Вулфы тоже постепенно приобщались к новой технике: в эти годы у них появилась собственная машина, и Вирджиния даже пыталась учиться водить. Однако она быстро теряла уверенность и интерес к этому занятию, предпочитая оставаться пассажиром. Автомобиль одновременно привлекал и тревожил ее, становясь знаком нового, ускоренного и непред­сказуемого мира. 

Тема вторжения техники в человеческую жизнь вскоре получила художе­ственное выражение в романе «Миссис Дэллоуэй». В одной из первых сцен громкий звук выхлопной трубы автомобиля заставляет прохожих вздрогнуть и на мгновение почувствовать тревогу, словно перед лицом внезапной опас­ности. Подобные эпизоды отражают общее ощущение эпохи: технический прогресс приносил удобство и свободу, но вместе с ними — новые страхи и чувство уязвимости.

9. О неуправляемой и ненадежной скотине

«Почему я не заметила или не почувствовала, что все это время выбивалась из сил и как будто ехала с проколотыми шинами? Но случилось то, что случилось: я упала в обморок в Чарльстоне — прямо в разгар вечеринки по поводу дня рождения К[вентина], — а потом две недели отлеживалась здесь с головной болью, словно рыба, выброшенная на берег. Это проделало огромную дыру в моих восьми неделях, которые были до отказа наполнены разными планами. Неважно. Бери и делай, что можешь. Меня не выбьет из седла эта неуправляемая и ненадежная скотина-жизнь, заезженная моей же собственной странной и сложной нервной системой. Даже в свои 43 года я не понимаю, как она работает, ведь все лето я твердила себе: „Теперь я совершенно несгибаема. Я и сама могу спокойно справиться с бурей эмоций, которая еще два года назад прожевала бы меня и выплюнула“».

5 сентября 1925 года

Проблемы со здоровьем сопровождали Вирджинию Вулф на протяжении всей жизни. После смерти матери в 1895 году у нее начались тяжелые нервные кризисы, которые повторялись и во взрослом возрасте, особенно в периоды усталости и эмоционального напряжения. Врачи рекомендовали покой, огра­ничение умственной нагрузки и строгий режим, однако сама Вулф постоянно стремилась работать на пределе сил. Подобные обмороки и приступы исто­щения случались у нее регулярно и нередко нарушали планы на месяцы вперед. Она хорошо знала собственную уязвимость и одновременно старалась сопро­тивляться ей — воспринимала болезнь как препятствие, которое нужно преодолевать усилием воли.

В 1926 году Вулф напишет эссе «Быть больным», где попы­тается осмыслить собственный опыт недомоганий и нервных кризисов. Она утверждала, что болезнь — одно из самых значительных человеческих состоя­ний, но литература традиционно обходила его стороной, сосредо­тачиваясь на более героических темах. Эти размышления показывают, что для Вулф болезнь была не только препятствием, но и источником наблюдений о теле, сознании и границах человеческих возможностей.

10. О летающей принцессе

«Летающая принцесса, я забыла ее имя, утонула в своих пурпурных кожаных бриджах. По крайней мере, мне так кажется. Бензин у них закончился около полуночи в четверг, когда аэроплан, должно быть, плавно опустился на широкую тихую гладь Атлантики. Полагаю, у них горел фонарь, который какое-то время оставлял полосы на воде. Еще минуту или две они покоились на воде. Пилоты, полагаю, оглянулись на пухлощекую вульгарную принцессу в пурпурных бриджах и с отчая­нием в глазах и, думаю, сделали какое-нибудь сухое заявление — мол, „игра окончена“; „извините“; „судьба против нас“; она лишь смерила их злобным взглядом, когда крыло опустилось под воду и летательный аппарат накренился. Рискну предположить, что она могла сказать нечто театральное; никто не был искренен; все играли роль; никто не кричал; „удача против нас“ или что-то в этом роде, а потом „как же долго“; сначала один человек был смыт и ушел под воду; затем поднялась большая волна, и принцесса, вскинув руки, стала следующей; а третий человек секунду сидел неподвижно, глядя на набегающие волны, такой терпеливый и непреклонный под светом безучастной луны, а потом с глухим фыркающим звуком тоже был схвачен течением и утоплен; аэроплан качался и погружался вниз за много миль от суши, где-то у Ньюфаундленда, пока я спала в Родмелле, а Леонард ужинал в Cranium в Лондоне».

4 сентября 1927 года

В конце 1920-х авиация воспринималась как символ дерзкого технического прогресса и одновременно как опасное приключение. Полеты на большие расстояния становились сенсациями, за которыми следили газеты по всей Европе. Летчики и пассажиры воспринимались почти как герои нового времени, готовые испытать пределы человеческих возможностей. Однако каждая такая попытка сопровождалась риском: аварии и исчезновения самолетов происходили регулярно, а океанские перелеты оставались особенно опасными. 

Исчезновение принцессы Анны Левенштейн-Вертхайм-Фройденберг и ее спутников вызвало широкий общественный отклик. Она была известной светской фигурой и страстной поклонницей авиации, и ее участие в перелете воспринималось как демонстрация смелости и современности. Вулф передает эту трагедию не как сухое сообщение, а как воображаемую сцену — почти театральную, полную деталей и жестов. Ее рассказ напоминает импрови­зированную драму, в которой люди продолжают играть свои роли даже перед лицом гибели.

11. О массовой тупости

«Гитлер (или Геринг) ехал за нами по пятам; пришлось пробираться сквозь толпу детей с красными флагами. Они приветствовали Мицци. Я подняла руку; люди стояли на солнцепеке скорее вынужденно, как на школьных спортивных состязаниях. Поперек улицы растянулись транспаранты „Еврей — наш враг“, „Евреям здесь не место“… Мы поспе­шили оказаться вне досягаемости надрессированной истеричной толпы. Наша покорность постепенно превратилась в гнев. Нервы потрепаны. Ощущение массовой тупости, замаскированной хорошим настроением».

9 мая 1935 года

Весной 1935 года Вирджиния и Леонард отправились в автомобильное путешествие по Европе. Германия того времени уже находилась под властью нацистов, и иностранные путешественники все чаще сталкивались с новой атмосферой публичных демонстраций, массовых приветствий и агрессивной пропаганды. По улицам проходили колонны школьников и членов нацистских организаций, звучали лозунги, а антисемитские плакаты становились привычной частью городского пейзажа. Для Вулфов эта поездка оказалась одним из первых непосредственных столкновений с нацизмом. Они воспри­нимали происходящее как тревожный признак массового подчинения и насилия, скрытого за внешней праздничностью. 

Любопытной деталью путешествия стала карликовая обезьянка по кличке Мицци, которую Леонард взял с собой в дорогу. Она сидела у него на плече и неизменно привлекала внимание прохожих. По воспоминаниям мужа Вирджинии, этот миленький маленький зверек вызывал у толпы восторг и нередко отвлекал внимание от самих путешественников. В условиях нарастающего антисемитизма это имело вполне практическое значение: Леонард был евреем, и внимание толпы, прикованное к обезьянке, помогало им избежать лишних вопросов и подозрений.

12. О вызывающих беспокойство сведениях

«Осознавая, чего, как мне кажется, ждет от меня читатель, я открыла свой дневник, дабы отметить, что вчера умер Киплинг, а сегодня, вероятно, умрет король (Георг V). Смерть Киплинга заставила всех старых боевых коней прессы выйти из стойл; газетам приходится растягивать на пять-шесть колонок очень скудные, но вызывающие беспокойство сведения, которые авторы дополняют биографиями врачей и медсестер, фотографиями Сандрингемского дворца, комментариями старых местных жителей, сплетнями о маленьких принцессах в их вишневого цвета пальто, о снежном человеке и т. д. Но факт остается фактом: все принцы собрались вместе, и я полагаю, что в любой момент может войти дворецкий, как раз когда они заканчивают ужин, и сказать: „Эдуард VIII — король“, — после чего… Нет, не стоит мне придумывать эту сцену, у меня их и так по горло».

19 января 1936 года

Январь 1936 года стал для Британии временем символических утрат. 18 января умер писатель Редьярд Киплинг, один из самых известных авторов Британской империи, чьи произведения долгие годы воспринимались как выражение национальной силы и патриотизма. Через день скончался Георг V, и страна оказалась в состоянии официального траура и политического перехода: престол должен был занять его сын Эдвард, будущий Эдуард VIII.

Газеты подробно освещали оба события, превращая их в масштабные нацио­нальные церемонии. Вулф внимательно следила за этой медийной суетой и относилась к ней с заметной долей скепсиса. Ее ирония направлена против привычки прессы драматизировать происходящее и заполнять страницы подробностями, которые создают ощущение значительности, но мало что добавляют к пониманию событий. Однако было и ожидание перемен: смерть короля означала начало новой эпохи, а имя Эдуарда уже вызывало у совре­менников тревогу и любопытство.

13. О полной тишине

«Потом была трансляция. „Принц Эдвард говорит из Виндзорского замка“, — взволнованно объявил дворецкий. После этого, поначалу запинаясь, стальным от напряжения голосом, будто стоя и прижавшись спиной к стене, король… начал: „Наконец… я могу хоть что-то сказать… женщина, которую я люблю… Благословение, которого лишен я…“ Ну что ж, вот он, похоже, и спустился с небес на землю. Глупый и упрямый… самый обычный молодой человек, но такого размаха еще не было никогда. Один человек, сидящий в башне Августы Виндзор­ского замка, обращается к миру от имени себя и миссис Симпсон. На площади царила тишина (все омнибусы были пусты). Люди прильнули к приемникам, чтобы слушать и судить. <…> В своей непоколебимой манере Эдвард продолжил говорить совершенно правильные вещи о конституции, о министре иностранных дел, о ее величестве — своей матери. Наконец он закончил, выкрикнув: „Боже, храни короля!“ — после чего я услышала его вздох, что-то вроде свиста. Затем тишина. Полная тишина».

13 декабря 1936 года

В декабре 1936 года Великобритания пережила один из самых необычных политических кризисов XX века. Король Эдуард VIII решил отказаться от престола, чтобы жениться на американке Уоллис Симпсон, дважды разведенной женщине, что считалось несовместимым с положением главы Англиканской церкви и с традициями британской монархии. После напря­женных переговоров с правительством он объявил о своем отречении 11 декабря, а вскоре выступил по радио с обращением к нации.

Для современников это событие стало настоящим потрясением. Миллионы людей слушали трансляцию и впервые ощутили, что судьба монархии зависит не только от государственных интересов, но и от личных чувств одного человека. Вулф воспринимает происходящее одновременно как историческую драму и как своего рода спектакль: король предстает не символом власти, а уязвимым человеком, который вынужден объяснять миру собственный выбор. 

Тишина, наступившая после его речи, передает особое состояние общества — смесь изумления, растерянности и тревоги. Отречение Эдуарда — теперь снова Эдварда — означало конец привычного представления о монархии как о не­поко­лебимом институте и стало одним из первых признаков того, что тради­ционный порядок в Европе начинает меняться.

14. О споре с Фрейдом

«Фрейд сказал, что было бы хуже, если бы мы не выиграли войну. Я ответила, что мы часто чувствуем себя виноватыми и что если бы мы проиграли, то никакого бы Гитлера не было. „Нет! — отрезал Фрейд. — Он был бы бесконечно хуже“. Они раздумывали над отъездом 3 месяца и приняли решение за 24 часа. Он очень насторожился, когда Л[еонард] упомянул о деле, в котором судья предписал преступнику прочесть 20 книг Фрейда».

30 января 1939 года

В январе 1939 года Вулфы посетили Зигмунда Фрейда в Лондоне, куда он незадолго до этого эмигрировал из Вены после аншлюса Австрии к нацистской Германии. Пожилой и тяжело больной Фрейд оказался в центре европейской катастрофы, которую он наблюдал уже в изгнании.

Эта встреча была не случайной: Вулфы хорошо знали его работы и в своем издательстве Hogarth Press публиковали полное собрание трудов Фрейда на английском, сыгравшее важную роль в распространении психоанализа в Великобритании. Интерес к психоанализу был и семейным делом: брат Вирджинии Эдриан Стивен стал психоаналитиком и проходил обучение в Вене.

Разговор о войне и Гитлере отражает общее чувство тревоги конца 1930-х. Вулф воспринимает происходящее как трагическое следствие победы в предыдущей войне, тогда как Фрейд, переживший преследования и потерю родины, смотрит на ситуацию более мрачно и без иллюзий.

15. О безумном голосе

«Войны пока нет. Вчера состоялось заседание парламента. Переговоры. Мы тверды. Пауза. Мы с Л[еонардом] обсуждаем радиотрансляцию; настроение скачет вверх-вниз. То очень плохо, то не очень. Сегодня утром Л[еонард] гораздо пессимистичнее меня. Он считает, что Гитлер готовится к нападению. Вчера вечером радиоприемник снова вопил на немецком. Опять этот безумный голос, как будто Гитлер сам себя сек плетью».

30 августа 1939 года

Конец августа 1939 года прошел в Европе в напряженном ожидании войны. 23 августа Германия и Советский Союз подписали договор о ненападении, который впоследствии получит название пакта Молотова — Риббентропа. После этого стало ясно, что вооруженный конфликт практически неизбежен, хотя формально боевые действия еще не начались. Политики продолжали переговоры, а люди внимательно слушали радиосводки, пытаясь понять, когда наступит решающий момент.

16. О жгучей белизне и синеве

«Пустота. Все замерзло. Стоит мороз. Жгучая белизна. Жгучая синева. Вязы красные. Я не собиралась снова описывать заснеженные холмы, но вот опять. Даже сейчас я не могу оторвать взгляда от Эшемского холма, красного, пурпурного, голубовато-серого, с пестрящим на фоне крестом. Как там говорится во фразе, которую я всегда помню, вернее забываю?! „В последний раз взгляни на все прекрасное“».

9 января 1941 года

Вулф цитирует стихотворение английского поэта Уолтера де ла Мэра «Прощание». Его поэзия отличалась сдержанной меланхолией и вниманием к состояниям усталости и одиночества. В последние годы подобные настроения все чаще появляются и в дневнике самой Вулф. В этих словах слышится уста­лость и тяжесть внутреннего состояния. Они звучат особенно тревожно, если вспомнить о трагическом финале ее жизни.