7 апреля 2026Литература

Как читать «Сумерки» Евгения Боратынского

Осенью 2026 года в издательстве «Редакция Елены Шубиной» выходит книга Глеба Шульпякова «Пироскаф. Евгений Боратынский в зеркалах эпохи». Для Arzamas автор рассказал о ключевых стихотворениях «Сумерек» — последнего прижизненного поэтического издания Боратынского

Пока новая усадьба Боратынских  При одинаково правомерном написании фамилии поэта через «а» и через «о» автор выбирает «о» как соответствующее этимо­логии. Тем более что на обложку «Сумерек» Боратынский поместил свою фамилию именно в такой транскрипции. в Муранове еще стоит в лесах, выходят «Сумерки» (1842). Последнее прижизненное издание стихотворений поэта станет, по утверждению многих исследователей, первой поэтической книгой в истории русской литературы. Осенью того же года, обживая дом в Муранове, поэт празднует двойное новоселье. «Сумерки» тоже выстроены наподобие здания. Каждый текст здесь одновременно и спорит с соседним, и поддер­живает его, и дополняет. Из разрозненных стихотворений складывается пространство внутреннего мира или, по словам автора, «общее направление, общий тон поэта»  Из письма Петру Плетневу, написанного в мае 1842 года.. Дом, в котором дух поэта обретает себя.

Прежняя традиция поэтических изданий предписывала распределять стихи по жанрам. Таковы, например, «Опыты в стихах и прозе» (1817) Батюшкова (разделы «Элегии», «Послания», «Смесь»). Но во времена Боратынского ситуация изменилась. Стихи либо располагали в хронологическом порядке, как это сделал Пушкин (1829), либо объединяли одной темой — так был устроен сборник Андрея Муравьева «Таврида» (1827), рецензию на который писал Боратынский. Выстроить на бумаге единое здание, где каждый элемент работал бы на раскрытие главной темы, подсвечивал динамическое единство противоречий внутреннего мира поэта, и сделать это в уникальных поэти­ческих образах на оригинальном поэтическом языке удается только Боратынскому.

Боратынского часто называли поэтом мысли. То же определение критики применяли и к поэтам из Общества любомудрия  Общество любомудрия — литературно-философский кружок, собиравшийся в Москве в 1823–1825 годах. Председателем общества был Владимир Одоевский.. Разница заключалась в том, что любомудры выражали в стихах философские идеи Фридриха Шеллинга. Их мысль была философски актуальной, но заемной, а поэтическая форма, в которой она воплощалась, вторичной. Дмитрий Веневитинов излагал мысли Шеллинга языком общих элегических формул; Алексей Хомяков использовал проверенные временем одические обороты; Степан Шевырев пытался отыскивать новые формы, но его эксперименты оставались в рамках традиции. А Боратынскому удалось создать новое единство языка и мысли. Предмет его поэзии — не идеи Шеллинга, а мысль как таковая. Которая способна объять то самое противоречивое единство внутреннего мира. В одном из стихотво­рений поэт сравнивает мысль с обоюдоострым мечом. Она и дарует, и отни­мает, и возвышает, и свергает. Боратынский находит поэтический язык, чтобы исследовать динамику движения мысли. Образно говоря, в стихах «Сумерек» работает поэтический маятник, который в своей амплитуде соединяет крайности. Аналитическое размышление способно описать и понять эти крайности отдельно. Поэтическая мысль «Сумерек» схватывает человека и мироздание в шеллингианском тождестве их противоречий. На примере нескольких стихотворений из книги мы рассмотрим, какова амплитуда маятника, который раскачивает смыслы и образы в «Сумерках».

1. «Последний поэт»

Рассудок — мечта, поэзия — корысть

Стихотворение «Последний поэт» открывает основную часть книги, сразу сообщая читателю уровень философско-нравственного обобщения, на высоте которого будет говорить автор. В современном отказе от «индивидуальной поэзии», от поэзии внутреннего мира человека, поэзии духа поэт видит влия­­ние общего направления истории. Эпоха Просвещения, пишет Боратынский, дала наконец свои плоды. Торжество разума привело к торжеству калькуляции. Разум, противопоставленный мечте, красоте, любви, посеял в человеке корысть.

Возникает несколько вопросов. Если в железном веке поэту нет места, то зачем он «идет и поет»? А не любой ли век железный и не каждый ли поэт послед­ний? Можно подумать, что в прошлом дух поэзии витал выше, но на самом деле человек проецирует это ощущение на время своей юности с ее поэти­ческой органикой. Когда же юность оказывается в прошлом, кажется, что в прошлом и поэзия. 

Стихотворение строится на чередовании строф, написанных ямбом и хореем. Тон в ямбах безнадежно мрачен, приговор не подлежит обжалованию. Но вступает хорей, звучит народная наивность и напевность. Самим звуком он дает надежду. Контрапункт размеров сообщает стихо­тво­рению первичную эмоциональную амплитуду. Перед нами своего рода диалог двух поэтов, умудренного — с наивным. Оба поэта живут в «последнем поэте». Один говорит, что свобода и простор существуют, но для второго эти доводы малоубедительны, и при мысли о море он вспоминает Сапфо:

Отверженная возлюбленным, она кинулась со скалы Левкада. Ей не нужна жизнь, если в ней нет места любви. Не нужна она и поэту, раз в ней нет места поэзии:

Маятник замирает в точке подъема. Сила современного мира толкает поэта к смерти, а море, наоборот, отводит от края. Маятник летит вниз, но море по-прежнему блистает, и «в смущение приводит / Человека вал морской». Не поэта, а человека. Думается, что речь идет о смущении человека перед величием творческой потенции Бога, в сравнении с которой претензии к времени и миру смехотворны. Морю нет дела ни до людей, ни до поэтов, и оно поет в упоении самим собой. «…Есть еще океан», — записывает Блок в дневнике после гибели «Титаника». «…И от шумных вод отходит / Он с тоскующей душой!» — говорит Боратынский. 

2. «Алкивиад»

Внешнее — внутреннее, настоящее — будущее

Две строфы противопоставляются даже графически — они разнесены на книжном развороте. Первая строфа  — это «внешнее и настоящее»: юный Алкивиад  Алкивиад — древнегреческий государ­ственный деятель, оратор и полководец. В юности был одним из наиболее видных представителей афинской золотой молодежи., с которым, по словам Корнелия Непота  Корнелий Непот — древнеримский историк и биограф., никто не мог сравниться ни в пороках, ни в добродетелях, смотрится в медное зеркало. Греческие мужи и девы, окружающие его, видят самолюбование тщеславного красавца.

Вторая часть — это «внутреннее и будущее»: Алкивиад не замечает насмешек, ибо его воображение устремлено в будущее, в котором он, блестя­щий воена­чальник и политик, будет увенчан лавровым венком. Есть и еще один герой стихотворения — это поэт XIX века, который всматривается в Алкивиада перед зеркалом, чтобы прозреть уже собствен­ное грядущее.

3. «Были бури, непогоды, / Да младые были годы!»

Вдохновение — отчаяние, сила — бессилие

Если раньше скорбные думы можно было победить вдохновением, то теперь мысли о смерти и забвении отягощаются духом времени. В железном веке (здесь Боратынский называет его «старым», то есть утратившим живость вообра­жения) нет места поэзии. И этот «груз двойной с груди усталой / Уж не сбросит вздох удалой». Иными словами, если мысль отравлена «двойным грузом», преодолеть ее поэзией невозможно («Не положишь ты на голос / С черной̆ мыслью белый̆ волос!»).

4. «Еще, как патриарх, не древен я…»

Высший статус — камерный образ

С определенного момента жизни самосознание большого поэта начинает балансировать в странной точке. Чем больше на одном конце накапливается одиночества и непонимания, тем крепче вера в себя. Обратной стороной отверженности становится яркое сияние дара. Его свет отброшен в будущее. Поэт еще не древен, как патриарх, — не признан и не увенчан. Он не кано­ни­зи­рован, и возложение его непосвященных рук пока «бездарно» (недейственно). Но поэт может благословить иным образом. Высшая красота, высшая истина для него — это сама поэзия. Она — царица цветов, и если однажды она прикос­нулась к творцу, доля его благодатна, а дни румяны. В рамках мадригала Боратынский умещает целую философию поэзии. Она восходит к Сапфо, впервые утвердившей за поэзией образ цветка, а через Сапфо — к Дельвигу, в стихах которого часто присутствует двоящийся образ девы-розы и розы-поэзии. Так Боратынский окликает любимых поэтов. Стихотворение двоится, вступление наполнено ветхозаветными образами (елей, патриарх), а заканчи­вается Античностью. Пусть у поэта пока нет права свершать таинства, он может возноситься и возносить магией собственного слова. Сила духа и вера в дар — провозгла­шенные без пафоса, через малую форму и камерный образ (роза) — тоже утверждают поэта в высшем статусе. Не забавный русский слог, которым гордился Державин, не эолийские размеры Горация, не чувства добрые Пушкина — а красоту высшей гармонии бытия, которая постижима в поэти­ческом слове, ставит поэт себе в заслугу. Таков его «Памятник».

5. «Здравствуй, отрок сладкогласный!»

Музыка слова — пение птицы

Стихотворение посвящается сыну поэта, впервые написавшему несколько стихотворных строк. Боратынский уверен: если «Твой рассвет зарей прекрасной / Озаряет Аполлон!» — если в каждом новом поколении звучит лира, равная звуком природному (жаворонку), — значит, неразрешимые противоречия хотя бы в моменте снимаются, а жизнь поэта не напрасна.

6. «Что за звуки? Мимоходом / Ты поешь перед народом…»

Сила — бессилие, речь — безмолвие, поэзия — молитва

И тут же маятник летит обратно. 

Так завершается путь поэта. Переступая за черту слова в область чистого духа, поэт обречен на молчание или самоповтор. Ни того ни другого толпа не про­щает. Молчание — знак перехода поэта на новый уровень познания истины. Теперь он обращается не к людям, а к «горному клиру». Молчание его — молитва.

7. «Всё мысль да мысль! Художник бедный слова!»

Мучение — блаженство, дар — проклятие

Лирический герой стихотворения — заложник мысли. Он завидует тем видам искусства, в которых художник испытывает чистые эмоции. Эстетика позволяет забыться в красоте чувственных форм. Счастлив тот, кто способен творить, не ступая за грань первичных ощущений. Таковы живопись, музыка, скульптура. Награда таким художникам — беззаботные радости чистого вдохновения и восторги публики. Однако поэту мысли «забвенья нет». Перед мыслью жизнь предстает в голом виде последних истин. Безутешность этих истин заставляет жизнь терять краски. Где же здесь поэзия и в чем она выражает себя применительно к мышлению? Чтобы понять это, надо вслу­шаться в отклик, который вызывает стихотворение. Торжествует ли поэт? Вряд ли, ведь он называет себя бедным. Но уничижаем ли поэт бременем жизни? Нимало — в его руках то, перед чем она бледнеет.

8. «Осень»

Поэзия — жизнь, слово — безмолвие, материя — дух, память — забвение, время — вечность

«Осень» — кульминация книги, большое стихотворение, увязывающее многие нити «Сумерек». Социально-философская коллизия «Последнего поэта» переводится в «Осени» на экзистенциальный уровень. Маятник раскачивается все сильнее, теперь это язык колокола, и он гудит. Максимальное обобщение выра­жается у Боратынского здесь с болезненной живописностью. Картина природы оживает. Читатель видит и слышит ее в аллитерациях. Планы меняются как в кино: общий, крупный, камера вверх, камера вниз.

Это осень года, осень жизни. Пора сбора урожая. Сельская картина рисует поэту достаток и довольство, но:

«Царь блистательных туманов», «бесплодных дебрей созерцатель», он жил мечтой, вдохновением, страстью, надеждой. Теперь все изменилось: «Садись один и тризну соверши / По радостям земным твоей души!». Можно заморо­зить боль опустошенного сердца холодом ума («…И примешь ты, как лучший жизни клад, / Дар опыта, мертвящий душу хлад»). Можно излить и изжить боль сердца в смирении и покаянии («Пред промыслом оправданным ты ниц / Падешь с признательным смиреньем…»). Но то, что спасительно для чело­века, — трагедия для поэта. Опыт, о котором говорит Боратынский, невыразим в слове. Высшие движения души нельзя уложить в строфы, поскольку «горняя иль дольная, она / Нам на земле не для земли дана». Пусть она дана человеку земному, но ее функция полностью реализуется только свыше. Толпе нет дела до высокой поэзии, ведь «толпы ленивый ум» из оцепенения может вывести лишь «пошлый глас». И «не найдет отзыва тот глагол, / Что страстное земное перешел». Следующая строфа, написанная, по признанию в письме Вяземскому  Письмо было написано в марте 1837 года., в дни, когда хоронили Пушкина, говорит о том же:

И финал:

Если это и тождество, если «со смертью жизнь, богатство с нищетой» и схо­дятся в каком-то шеллингианском Абсолюте, то имя ему смерть, забвение, пустота. С другой стороны, абсолютная тьма выражается Боратын­ским через абсолютную белизну. Пейзаж как бы сопротивляется мрачности. Черный тупик одновременно и тоннель света. Маятник замирает. 

Книга заканчивалась стихотворением «Рифма», в котором поэт как бы разре­шается от сомнений. Рифма — это встречное движение поэтических небес, их отклик на божественный порыв души человека. Их слияние в искусстве поэзии. Если рифма приходит, значит, поэзия существует, если она приходит к тебе, ты — поэт, сон твой не безжизненен. Интересно, что сначала Боратын­ский хотел назвать книгу «Сон зимней ночи». Однако «Сумерки» и точнее, и звучнее. Это схождение ночи и дня, состояние срединности. Слышится в названии и «ум», и «сумма», и «мера» — важнейшие для поэтики Боратын­ского категории.

Отклики современников на книгу появлялись вплоть до 1843 года. Одним из первых на «Сумерки» отреагировал верный друг Боратынского Плетнев. В июне 1842 года он писал в «Современнике»: «В литературе есть имена, есть таланты, есть сочинения, которые появлением своим каждый̆ раз вносят в душу читателя особый̆ мир идей, образов, ощуще­ний и хотя на мгновение облекают жизнь легкою, светлою радостью»  П. А. Плетнев. Разбор новых книг // Современник. Т. XXVII. № 3. 1842.. Далее он говорит о собственном пути Боратынского в постижении гармонии и истины. Не очень понятно только, где он разглядел в «Сумерках» легкость и светлую радость. Они встречаются разве что промельками. Далее он пишет: «…Евгений Баратынский, писатель, на кото­ром глубокая истина идеи всегда равна простоте и точности выражения»  Там же. . Точности — да, но простоте? Разбору его довольно сложных поэтических конструкций и сегодня посвящаются десятки статей.

На это отозвались и в противоположном лагере. В статье журнала «Библиотека для чтения» Осип Сенковский (предположительно) писал:

«В них много прелести, много ума. Почти каждая пиеса запечатлена удачною мыслью, и, главное, ни в одной̆ из них, несмотря на сумерки, нет ни девы, ни мечты, ни луны, что доставило нам особенное и несказанное удовольствие»  О. И. Сенковский. Библиотека для чтения. Т. 53. Отд. VI. 1842..

Это очевидный упрек романтической поэзии. А вот пассаж об «Осени»:

«В этом стихотворении есть много картинного, хотя некоторые фразы несколько тяжелы и вся пиеса немножко растянута. Но можно исключить те строфы, которые кажутся лишними»  Там же..

Далее цитируется «Осень» в редакции критика, то есть с исключением строф, по его мнению, лишних. 

Свое мнение высказал и Белинский: «Только животные бессмысленные, руководимые одним инстинктом, живут в природе и природою»  В. Г. Белинский. Отечественные записки. Т. XXV. № 12. 1842.. То, что природа у Боратынского сознает себя в человеческом мышлении, и, наоборот, дух человека постигает себя и Бога в природе, Белинский не замечает:

«Жизнь как добыча смерти, разум как враг чувства, истина как губитель счастия — вот откуда проистекает элегический̆ тон поэзии г. Бара­тынского и вот в чем ее величайший̆ недостаток. Здание, построенное на песке, недолговечно; поэзия, выразившая собою ложное состояние переходного поколения, и умирает с тем поколением, ибо для сле­дующих не представляет никакого сильного интереса в своем содержании»  Там же..

Критик не понял в поэзии Боратынского главного, ее вну­тренней филосо­фичности, для которой долговечно только переходное, однозначно только двоящееся и устойчиво только колеблемое. А всякое построенное «капи­тально» — на почве из бетона твердых убеждений и догм — ложно, ибо время с особым удовольствием превращает его в руины.

В 1860 году Михаил Лонгинов, в молодости автор непристойных стишков, а впоследствии начальник Главного управления по делам печати и кропот­ливейший библиограф, опубликовал в «Русском архиве» большой очерк о Боратынском. Там есть фраза и о книге. «Когда в 1842 году вышла книжка „Сумерек“ Баратынского, она произвела впечатление привидения, явившегося среди удивленных и недоумевающих лиц, не умеющих дать себе отчета в том, какая это тень и чего она хочет от потомков»  М. Н. Лонгинов. Е. А. Баратынский и его сочинения // Русский архив. № 2. 1867.. Наблюдение Лонгинова яркое, но обычно его цитируют не полностью. Боратынский, по мнению Логинова, «по литературным преданиям и убеждениям своим не мог не удалиться, как Ахилл в свой шатер, в тесный круг оставшихся друзей и в мир дорогих воспоминаний»  Там же..

Однако тоньше и глубже прочих отозвался о Боратынском Степан Шевырев — что, наверное, неудивительно для шеллингианца и любомудра. Пятью годами ранее в «Московском наблюдателе» он написал, рецензируя «Осень», следую­щие слова, которые можно отнести и ко всей книге:

«Тайна каждой̆ души в ней̆ самой̆: бесконечное выражено быть не может.
     Не потому ли так темен и конец этого замечательного стихотво­рения? Много мыслей не досказано здесь, но мы уверены, что поэт когда-нибудь их доскажет: ибо, как мы думаем, между вдохновениями истинного лирика есть непрерывная невидимая цепь, которая связывает его отрывки в одну большую и полную поэму, где герой — душа самого поэта»  С. П. Шевырев. Перечень наблюдателя // Московский наблюдатель. Ч. 12. Кн. 1. 1837..