«Холод, скука, моральная усталость»: как русские писатели страдали в феврале
Бабель отморозил себе нос, Тургенев заболел гриппом, у Салтыкова-Щедрина целый день понос, Чехов вообще на улицу не выходит. Собрали отрывки из писем и дневников великих людей, пытающихся пережить самый неприятный месяц
Лев Толстой
«Indigestion Расстройство желудка (фр.)., холод, скука, моральная усталость».
Николай Чернышевский
«Здорова ли ты, моя милая голубочка? — Ах, этот мороз русской зимы!
<…>
Крепко целую и тысячи, и тысячи раз обнимаю и целую, целую тебя, моя милая красавица Лялечка.
Будь здоровенькая, и я буду счастлив.
Целую твои ножки. Твой Н. Ч.»
Иван Тургенев
«„Мороз и солнце — день чудесный!“, как сказано у Пушкина — а я все сижу дома и только об вас вспоминаю, любезные друзья. Грипп все не хочет меня оставить в покое — впрочем, он здесь почти у всех. Спасибо вам за ваши милые письма… <…> Что делать! Против судьбы не пойдешь… и если б человек всегда знал наверное, что ему готовит будущее, он бы поступал гораздо благоразумнее… Нужно покориться, не желать невозможного — и, спокойно сдерживая свои желанья, ждать у моря погоды… Какой я философ стал — а все по милости гриппа!
<…>
Делать — по правде сказать — я ничего не делаю. Для этого нужно спокойствие и уединение — а у меня ни того, ни другого нет. Начал одну вещицу — да только три страницы написал — и остановился».
Николай Добролюбов
«Дорога от них В этом письме Добролюбов рассказывает своему другу о любовной истории, которая приключилась с ним. Он влюбился в девушку, познакомился с ее отцом, был приглашен в гости, но в один из приездов узнал, что девушка помолвлена с офицером. ко мне была длинная; ванька То есть извозчик. попался плохой; в лицо мне хлестал мокрый снег. В груди у меня шевелились рыданья Измененная цитата из пародийного стихотворения Добролюбова (под псевдонимом Конрад Лилиеншвагер) «Чувство законности» (1859): «И в груди закипели рыдания, / Раздались мои громкие стоны…», я хотел всплакнуть от безделья; но и то
Итак, от 6 до 24 февраля я предавался безумной, хотя и робкой надежде на то, что могу быть счастлив. Сколько было тут планов, мечтаний, дум и сомнений! Радостных минут только не было, исключая, впрочем, той, когда я получил приглашение ее отца бывать у них, и тех немногих минут, когда мы играли в дурачки… И вот она,
Я тебе не расписываю своих чувств. Но об их силе ты можешь заключить по несвойственной мне смелости и стремительности действий, высказанных мной в этом случае. Суди же и о важности моего огорчения. Все окружающее меня, все, что я знаю, — дрянь в сравнении с ней; а я принужден с этой дрянью возиться и любезничать, в то время как у меня сердце защемлено, в мечтах все она, в глазах все ее милый образ и рядом этот жених… добрейший, впрочем, малый, с которым ей жить будет спокойно. Она же институтка и кипучей жизни страстей не ведает; это видно по тому сиянию, которое разлито по ее нежному, доброму и умному лицу. Пусть она будет счастлива, и пусть никто не возмутит ее спокойствия, ее наслаждения жизнью… Я бы заел и погубил ее… И поделом не достается мне владеть такой красотой, таким богатством! — Эх, прощай, Ваня. Напиши мне
Твой Н. Д.
P. S. А ведь и
Федор Достоевский
«Если я закончу всю работу С сентября 1867 года, находясь в Женеве, и до конца мая 1868 года Достоевский работал над романом «Идиот». и если закончу удачно, я вернусь в Петербург осенью. В противном случае мне надо будет волей-неволей оставаться за границей. Мы живем как затворники, никаких развлечений; ничего, кроме тоски и скуки. Без работы и взаправду можно было бы сойти с ума от скуки. Счастье еще, что становится теплее. К середине дня температура доходит до +10° по Реомюру +12.5° по Цельсию.. Но о том, как мы страдали от холода зимой, проживи я до 100 лет, не буду вспоминать без дрожи. Дорогой мой Степан Дмитриевич, проезжать страну в качестве путешественника — совсем другое дело, чем в ней жить».
Михаил Салтыков-Щедрин
«Считаю нелишним сообщить Вам, многоуважаемый Николай Андреевич, о своих похождениях с салициликовой кислотой. Еще прежде, нежели я получил телеграмму Унковского Алексей Михайлович Унковский, близкий друг и душеприказчик Салтыкова-Щедрина., возвещавшую о конце ревматизмов, Реберг Врач Герард Альфредович Реберг, русский немец по происхождению, постоянно жил в Ницце. уже, с свойственною таланту скромностью, предлагал мне испытать на себе это средство, о котором он вычитал из того же источника, как и Боткин. На предложение это я согласился, хотя вообще в благоустроенных обществах принято новые средства испытывать на солдатах, а не на благородных людях. Но скромность истинного таланта имеет то свойство, что в области неизвестного он теряется и путается. Так было и с нами относительно количества и веса приемов. Первый раз я принял 4 приема по ½ грамма каждый — и никакого действия не получилось. Потом Реберг усилил дозу, прописал 10 порошков по ½ грамма каждый и приказал принять в течение двух суток. После 10-го приема получился следующий результат: ревматизм тот же и большой понос. Наконец, получив из Петербурга несколько настоятельных писем, с описанием чудес, я просил Реберга, чтоб он взаправду испробовал на мне действие салициликовой кислоты. Вследствие этого, третьего дня я принял в течение 7 часов 7 приемов по грамму каждый. После 5-го приема у меня появился в ушах звон и довольно обильный пот, в особенности в голове под волосами; после 7-го приема я оглох совсем и прекратил дальнейшие приемы. Целые сутки я был глух, но вчера к вечеру слух уже начал восстанавливаться, а теперь и совсем восстановился. Что касается до ревматизма, то хотя он и не оставил меня вполне, но мне значительно легче. Думаю и еще раз попробовать, когда погода будет лучше. А то, представьте себе, здесь с 4-го числа такая стужа, что по ночам вода в бассейнах мерзнет. Забыл сказать: вчера целый день понос».
Антон Чехов
«Какова погода в Москве, сказать не умею, ибо, как схимонах, сижу в четырех стенах и не показываю носа на улицу».
Корней Чуковский
«Все мысли, какие приходят в голову, вялы, бесцветны, бессодержательны, — мышление не доставляет, как прежде, удовольствия… Хорошая книга не радует, да и забыл я, какую книгу называл прежде хорошей. Раньше, когда находили на меня такие настроения, я их утилизировал, извлекал из них наслаждение, — я носился с ними, гордился, миндальничал, а теперь — просто бессилие и больше ничего. Вот даже дневника не могу вести. <…>
Взял Некрасова. Хромые, неуклюжие стихи, какой черт стихи, — газетные фельетоны!
Идти на улицу, лужи, холодно, не к кому, рожа расцарапана…
<…> На небе вызвездило, ветер большой. Это хорошо. Иначе — туман и гниль. А ведь ей-богу мой дневник похож на дневник лавочника.
Ну так что ж? Природой я всегда интересовался (не с эстетической точки зренья, а скорее с утилитарной), а мелочи мне теперь на руку. Довольно я с „крупным“ поинститутничал».
Михаил Кузмин
«Ездили далеко; хотя было всего 3 [градуса], но такой ветер, что я отморозил себе все, что было возможно. Гулять не ходили, играл. Не писал. Вечером наши пошли на заседание, вернулись с гостями, которые продолжали начатые разговоры, непонятно шутили и намекали. Было
Александр Блок
«Тяжелый день… Вьюга и мороз… Писал к милой».
Осип Мандельштам
«Надинька, радость моя, сейчас послал тебе телеграмму — очень бестолковую, но ты ведь все понимаешь. Не уезжай, голубка, из Ялты. Может, я к тебе приеду. Ты не знаешь — забыла — как холодно на свете и как сыро! У тебя здесь уголочек оранжерейный. По всей России и на Украине — то мороз, то грязь и оттепель. От такого перехода, Надик, никому не поздоровится… Даже я первое время прохворал. Давай дождемся — ну — хоть апрельского тепла, чтоб каблучками по сухим тротуарам? Да, Надик?»
Исаак Бабель
«Последний мой приезд в Молоденово грустен — я хвораю от переутомления, простудился вдобавок и, объезжая лошадей, отморозил себе нос. Жрать было нечего. Теперь полегчало. Присланные Вами письма заключают в себе мало веселого — старушка снова больна, сестра дежурит при ней дни и ночи, она измучена, в отчаянии и прочее. Одна только дщерь не доставляет пока никаких огорчений. Я твердо решил сделать для освежения мозгов небольшой Ausflug Экскурсия (нем.).недели на две,
Отсюда мораль — если заводить себе родственников — так из мужиков, и если выбирать себе профессию — так плотницко-малярную».
Михаил Булгаков
«Погода испортилась. Сегодня морозец. Хожу в остатках подметок. Валенки пришли в негодность. Живем впроголодь. Кругом должен».
Михаил Пришвин
«Или снег, или дождь, или разбушуйся ветер, чтобы ломало деревья, а то серенькое небо, тепленький ветерок, подкисающий снег — тьфу! Просто тьфу такая погода».
Иван Бунин
«…Из Курска не написал тебе потому, что не было марки, — в город не захотелось идти, — я страшно продрог за дорогу до Курска. В вагоне был собачий холод… Да и в Полтаве погода оказалась далеко не весенней; правда, по улицам везде грязь, но холод и ветер ужасные. Вообще вчера вечером я страшно заскучал: погода тяжелая, серая, одиночество, несмотря ни на кого, сильно чувствуется. Словом, я сидел такой кислый и злой, что все удивлялись…»
Владимир Набоков
«Мне совершенно несносна жизнь без тебя и без мальчика, летал только что мокрый снег, Сена — желтая, сырость мгновенно принимает форму ног, как только выходишь. Так ты говоришь, что он, маленький, видит меня во сне? Душенька мой».
Андрей Платонов
«Вчера в 6 ч[асов] утра я приехал в Лиман с рабочим поездом из Славянска (18 км). Было холодно, ночь я не спал (в Славянск из Москвы поезд пришел в 3 ч[аса] ночи), и я простудился. В ж. д. поселке мне дали комнату, я лег в кровать и пролежал два дня. Сейчас мне лучше. <…> Мне „повезло“: пропало два дня. Здесь, говорят, было тепло, а сейчас вьюга, мороз».
Николай Заболоцкий
«Уже чувствуется первое робкое дыхание весны. Миновали вьюги с ураганными ветрами, которые доставляли нам много неприятностей во время ходьбы. По утрам еще стоят морозы в 30–40º, но днем начинает играть солнце и воздух быстро теплеет. Все это, конечно, еще начало, еще будут и морозы и вьюги, но все же весна уже
До свидания, моя родная. Спасибо тебе и Коле за письма. Они — мое утешение в невеселой и нелегкой жизни В 1938 году Заболоцкий был арестован и осужден по делу об антисоветской пропаганде. С 1939 года до мая 1943 года отбывал свой срок в лагерях.. Крепко целую тебя и детей. Будьте здоровы и берегите себя.
Твой Коля».
Александр Твардовский
«Вот беда, дорогой Иван Сергеевич, никак не соберусь в Северную Пальмиру — то то, то другое. Проезжала, звонила Лидия Ивановна Жена адресата письма., обещала позвонить на обратном пути, но
Такие дела, дорогой Иван Сергеевич. И все же я не оставляю мысли о поездке, может быть, еще удастся вырваться хотя бы на несколько деньков. Простите меня, что я Вас ввожу невольно в беспокойство. Не сердитесь, пожалуйста.
Ваш А. Твардовский».
Юрий Нагибин
«Каждый день хожу на лыжах, но, пожалуй, еще ни разу не доходился до той усталой бодрости, как то бывало в прежнее время.
Падь оврага была сизо-синей, дымчато-сизой, вернее, и даже вблизи производила впечатление глухой стены. А на другой день она оказалась ярко-синей, как в марте, и все тени под деревьями и в лунках копытных следов в поле были ярко-весенне-синими, и стало ясно, что зима кончается.
И вдруг пошел снег, завернул мороз, зима началась сначала. Снег на деревьях сухо спекся и не отваливается даже при ударе лыжной палкой по сучьям…»
Марина Цветаева
«О себе. Живу в холоде или в дыму: на выбор. Когда мороз (как сейчас) предпочитаю — дым. Руки совсем обгорели: сгорел весь верхний слой кожи, п. ч. тяги нет, уголь непрерывно гаснет и приходится сверху пихать щепки, — таково устройство, вернее — расстройство. Но скоро весна и, будем надеяться, худшее — позади. Первую зиму — за всю жизнь, кажется — ничего не пишу, т. е. — ничего нового. Есть этому ряд причин, основная: à quoi bon? К чему? (фр.). Пробую жить как все, но — плохо удается,
