22 января 2018Литература

Дневник Генри Джеймса

В новом выпуске совместного проекта Arzamas и журнала «Иностранная литература» — отрывки из записных книжек Генри Джеймса в переводе Александра Ливерганта

Американец по рождению и англичанин по призванию, Джеймс — как и многие герои его романов, повестей и новелл — постоянно сводит счеты со своей нелюбимой родиной, настаивает на преимуществе культурной Европы (и в первую очередь, конечно, Англии, где Джеймс про­жил большую часть жизни) над бескуль­турной и самодовольной Америкой. Это намеченное в дневниках и письмах противопоставление порождает главную тему художественных произведений Джеймса: англичанин в Аме­рике, американец в Европе. Джеймс-художник, впрочем, эту тему решает не столь однобоко, прямолинейно, как Джеймс-очеркист, и, кстати сказать, далеко не всегда в пользу Европы. В романах и повестях Джеймса, о чем не раз говорится и в дневниках, описываются смешанные англо-американ­ские браки, где англичанин или американка попадают в чуждое, подчас враждебное окружение, и вынуждены считаться с непривычными, на их взгляд, диковатыми обычаями и условностями  Так, в раннем его романе «Американец» (1877) вполне цивилизованный представитель Нового Света вступает в единоборство с предрассудками аристократической Европы. В повести «Европейцы» (1878), где описывается столкновение американского пуританства, деловой сметки и европейского эпикурейства, «достается» в равной степени и Европе, и Америке. В повести «Дейзи Миллер» (1879) юная американка отстаивает свою независимость от кастового европейского общества.. Попадающие в Европу американцы из книг Джеймса компенсируют недостаток образо­ва­ния и культуры естественностью, непосредствен­ностью и безрассудством, которых так порой не хватает выдержанным, «правильным» европейцам. Полную версию текста можно прочитать в выпуске журнала «Иностранная литература» за январь 2011 года.

18 января 1879 года

А. Вы ненавидите англичан?

Б. Ненавижу англичан?! Как это?

А. Ненавидите англичан как нацию?

Б. Ненавидеть целую нацию — дорогое удовольствие. Я слишком верю в человечество и позволить себе этого не могу. Меня такая ненависть разорит.

А. Ничуть. Главное — научиться экономить на эмоциях.

21 февраля 1879 года

Кто-то из действующих лиц рассказа говорит  Этот список американских «недостатков» Джеймс почти дословно приводит в напи­санной им биографии американского писателя Натаниеля Готорна (1804–1864).: «О да, Соединенные Штаты — страна без монарха, без судов, без аристократии, без армии, без церкви и свя­щеннослужителей, без диплома­тической службы. Страна без живописного крестьянства, без дворцов, замков и усадеб, без руин, без литературы, без романов, без Оксфорда и Кембриджа. Без соборов или увитых плющом церк­вей, без обнесенных решеткой сельских коттеджей и деревенских пивных, без политического общества, без спорта, без сельских сквайров и лисьей охоты, без Эпсома и Аскота, без Итона и Рагби…»  Эпсом — город в графстве Суррей, где находится ипподром Эпсом-Даунз. Аскот — город в графстве Беркшир, где в июне проходят ежегодные скачки, важное событие в жизни английской аристократии. Итон и Рагби — закрытые привилегирован­ные частные средние школы для мальчиков.

22 августа 1884 года

В искусстве, в литературе не добьешься ничего стоящего, если у тебя нет общих соображений. Если же таковые имеются, если знаешь, что писать и как, — подначки и пошлости (оскорбительные рецензии в газетах) — это последнее, о чем стоит беспокоиться.

5 января 1888 года

Вчера вечером, когда я разговаривал с Теодором Чайлдом  Теодор Чайлд — английский журналист и изда­тель; в 1880-е годы был корреспонден­том ряда лондонских газет в Париже, издавал англо-французский журнал «Паризьен». о воздействии женитьбы на художника, литератора, у меня родилась еще одна идея. Чайлд привел несколько случаев, свидетелем которых он был в Париже: женитьба всякий раз фатально сказывалась на качестве произведения, оттого что, всту­пив в брак, художнику приходилось слишком много трудиться, зарабатывать на жизнь, заботиться о своем реноме и т. д. В ответ я упомянул несколько слу­чаев, известных мне. В качестве примера Чайлд заговорил о Доде, о «Trente ans de Paris»  «Тридцать лет в Париже» — воспоминания французского писателя Альфонса Доде.. «Не женись он, никогда бы такого не написал». Вот мне и пришло в голову изобразить крах пожилого художника или писателя, который, женив­шись, сочиняет что попало и как попало; его отношение к своему младшему confrère  Cобрат по перу (франц.)., которого подстерегает та же участь и которого он пытается спасти: вмешивается в его личную жизнь, разводит супругов, губит жену, сеет между супругами рознь.

2 февраля 1889 года

Последнее время никак не могу сесть за длинный роман для журнала «Атлан­тик». Просто напасть какая-то! Должен заняться им, не откладывая ни дня. С осени, когда я последний раз за него брался, мне пришлось написать четыре статьи  С октября 1888 по июнь 1889 года Джеймс на­писал большую статью-рецензию на «Днев­ник братьев Гонкур» для «Лон­донского двухнедельного обозрения», а также очерки «Оживленный разговор», «Наши художники в Европе», «После спектакля», опубликованные в разных журналах. (соглашаться было, прямо скажем, глупо, да и незачем), и посетившее меня озарение угасло. А ведь было же оно, и какое! Теперь надо изо всех сил постараться, чтобы оно ко мне вернулось. И оно вернется, было бы хоть немно­го attention suivie  Здесь: собранности (франц.).. Главное, держать себя в руках, не волноваться, и не нерв­ничать, и, самое главное, думать, пусть хоть немного, не больше обычного! А еще — вновь вжиться в заданные условия. Озарение, дай-то бог, придет, надо только дать ему хоть какой-то шанс. Ведь оно здесь, оно живо, оно ждет; кар­тина вновь заиграет красками, стоит мне обратить на нее свой взор. На этот раз сюжет, мне кажется, и впрямь хорош — разве что пока слишком размыт. Я взялся рассказывать и описывать — с учетом собранного материала — черес­чур подробно, так как боялся, что история получится худосочной. Из страха написать мало написал много. Это, впрочем, ошибка простительная — как вый­ти из положения, знаю. Когда возьмусь дописывать, стремиться буду к двум вещам — разнообразию и краткости; к быстрому развертыванию событий. Разумеется, я, как всегда, в первой главе был излишне многословен, увлекся описательностью, иллюстративностью. Но этот недостаток можно устранить, стоит мне только захотеть; стоит только заставить себя быть кратким и со­бранным. Если же этого не добиться, все сцены рассыплются, собрать их в единое целое не удастся. Этот роман я должен писать так, словно это не ро­ман, а рассказ, — другого выхода нет. Мне есть что рассказать, но в подроб­ности вдаваться не следует, их достаточно лишь коснуться — каждую на свой лад. À la Maupassant  Как у Мопассана (франц.). — вот каким должен быть мой постоянный девиз. <…>

19 мая 1889 года, воскресенье

Вчера — очень интересная встреча с Тэном на обеде, который давал в ресторане «Бристоль» Жюссеран  Ипполит Тэн (1828–1893) — французский литературовед, критик, философ. С мая 1868 по июль 1876 года Джеймс опубликовал — в основном в нью-йоркском еженедельнике Nation — несколько рецензий на произведения Тэна. Жюль Жюссеран (1855–1932) — французский историк литературы и дипломат.. <…> Впечатление Тэн производит на редкость приятное; в нем куда больше bonhomie  Добродушие (франц.)., мягкости и радушия, чем можно было бы ожидать от автора сочинений, отличающихся изысканным, строгим стилем, интеллектом и логикой. Очаровательный собеседник; французы, в чем я лишний раз убедился, искусством беседы превзошли всех. Он слегка косит и, тем не менее, собой хорош: красивая голова, загорелый, статный, сильный, правильные черты лица — тонкие и в то же время по-мужски суровые. Говорил о многом — и обо всем хорошо; про Анг­лию — дружески и со знанием дела, с большим знанием дела. Особо надо отме­тить, как высоко он ставит Тургенева, его глубину, многообразие, стиль, неза­метные, в совершенстве выписанные детали, которые сохранятся в литературе благодаря своей законченности, непредвзятости и т. д. Тургенева он очень це­нит — как стилиста даже больше, чем я. То, как он говорил о Тургеневе, дало мне очень многое — оживило, осве­жило, укрепило, я бы даже сказал, возвыси­ло мое желание, которое последнее время преследует меня как никогда раньше. Желание, чтобы то скромное литератур­ное наследие, какое я, может статься, по себе оставлю, состояло из большого числа безукориз­ненно выполненных мелочей, nouvelles  Новеллы (франц.). и историй, показывающих жизнь во всем ее многообра­зии; жизнь, которую я вижу, знаю и чувствую; всю глубину и непознаваемость жизни Лондона, искусства, всего вообще. И чтобы мелочи эти были тонкими, необычными, запоминающимися и, как знать, быть может, общепризнанными.

Тэн очень точно подметил, что Тургенев безукоризненно точно отрезал пуповину, соединявшую рассказ с самим собой.

27 июля 1890 года
Валломброза  Деревня рядом с Флоренцией. 

Сюжет для небольшого рассказа. Молодой человек или молодая женщина в да­леком городе на Западе, в Колорадо или в Калифорнии, окружает себя европей­ской «атмосферой» с помощью французских и английских книг, читает Мопас­сана, Revue des deux Mondes  «Ревю де демонд» — французский литературно-исторический журнал; основан в 1828 году., Анатоля Франса, Поля Бурже, Леметра и пр. В результате он целиком в эту атмосферу погружается, живет в своем замкнутом мирке литературных ассоциаций, вне жизни. Его посещает рассказчик, он бывал в Европе и знает людей (предположим, рассказчик — современный художник-импрессионист); все эти прекраснодушные фантазии вступают в противоречие с кричащим за­падным уродством, газетчиками, вульгарностью и демократией. Должна тут быть и литературная дама из Новой Англии, «чистая и утонченная», худая и пылкая. Набросок, картина, взгляд — à la Maupassant. Суть рассказа в том, что, даже когда появляется возможность переплыть океан и воочию увидеть европейскую реальность, поехать в Париж и узнать хоть что-то о жизни, из­вестной лишь по романам, герой не двигается с места, никуда не едет. Он за­ворожен тем, что знает из литературы, тем, что ему известно давно и лучше всех. Сама по себе идея не так уж и хороша, но ее можно заострить. Главное тут — сама ситуация, то, что за ней кроется.

22 октября 1891 года

<…> Ах, этот ужасный закон художника — закон плодоношения, оплодотво­ре­ния. Закон, в соответствии с которым художник из всего извлекает истину; закон, иными словами, приятия всякого опыта, всякого страдания, всякой жизни, любых возможностей, ощущений и истолкований. Держаться за все это, стремиться к совершенству, ко всему полноценному и самому лучшему; неустан­но идти на свой собственный свет, идти терпеливо, мужественно, последовательно; жить в стремлении к идеалу, оправдывать свое существова­ние — это и только это тот единственный урок, какой я вынес из жизни. Слова эти слабы и туманны, зато опыт и цели сродни золотому слитку или алмазу. Разочарования и упущения становятся утешением, достоинством, радостью жизни — угнетенное состояние испытывает лишь тот, кто лишен светоносного рая — рая искусства. Стоит мне опять войти в сей райский чертог, переступить через обожаемый порог, вступить под его высокие своды, в небесные сады — и царство истины вновь откроется мне, передо мной вновь предстанут его необъятные просторы. Воздух жизни наполняет мои легкие, свет победы озаряет все вокруг, и я верю, я вижу, я творю.

23 октября 1891 года

Жить в мире созидания, проникнуть в него и остаться в нем, посещать его, обитать в этом мире, думать сосредоточенно и плодотворно, вызывать вдох­новение глубоким, внимательным и неустанным созерцанием — вот то, что единственно необходимо. Я же — увы, слишком часто — пренебрегаю всем этим от лени, от рассеянности, от невнимания, а еще от странного страха дать себе волю. Если я справлюсь с этой робостью, мир мой.

27 декабря 1892 года

Сказано в защиту молодого человека, которого обвиняют в эгоизме: «Он не себя любит — он любит свою молодость» или «Это не себя, а свою мо­лодость он любит. Его вины тут нет!» «Самое красивое слово в языке?„Молодость“!»

7 мая 1893 года
Отель «Националь», Люцерн

Язык театра, неотразимая драматургическая форма волнуют меня уже очень давно, однако у меня выдалось несколько свободных дней (не стану вдаваться в подробности, отчего так получилось, об этом обстоятельно говорится в дру­гом месте), и мне бы хотелось обмакнуть перо в другие чернила — в священную влагу, что зовется прозой. В минуты горьких разочарований, тягот устрашаю­щей театральной профессии более всего утешает мысль о том, что литература терпеливо ждет меня у дверей и стоит мне только отодвинуть засов, как войдет изящная литературная форма, которая, что там ни говори, мне больше всего по душе и порывать с которой я вовсе не собираюсь. Я впустил ее, и опять по­тянулись счастливые часы, переживаю их вновь, кладу еще один камень в осно­ву скромного литературного памятника, который дано мне было воздвигнуть. Размер прозаической вещи значения не имеет — нужно возделывать свой соб­ственный сад. Писать много, писать безукоризненно — вот отдохновение, вот прибежище. Какая-то рукопись всегда должна быть, так сказать, про запас. Пусть хотя бы начало — мало-помалу повествование будет расти. Вот и в этих записях найдется никак не меньше полдюжины набросков. И я не говорю себе: надо их дописать; в этом нет необходимости — так досконально я их знаю, чувствую.

30 августа 1893 года

Меня преследует желание излечиться от судорожной потуги все сжимать, сокращать до предела. Поневоле задаюсь вопросом, не создаю ли я себе тем самым излишних трудностей. Один Бог знает, как все мы дорожим сегодня краткостью, как высоко ценится сжатость. Но дело ведь не в краткости, а в весомости. Весомость, значимость в наше время все. Пытаться втиснуть ее в заранее посчитанное, мизерное число слов — дело зряшное, пустая трата времени. <…>

18 ноября 1894 года

Вот что мне недавно пришло в голову. Люди, между собой близкие, по-раз­но­му, порой прямо противоположным образом реагируют на тяжелые ситуации и дурные поступки, связанные с их домом, семьей и пр. Их отношение к обес­чещенному, заблудшему, согрешившему, провинившемуся члену семьи по­делит их на два лагеря и составит основной конфликт произведения. Между собой, таким образом, вступят в противоречие как бы два вида гордости. Гордость, в которой человек замыкается, ожесточается, склоняется к тому, чтобы, не вникая в суть происшедшего, устыдить провинившегося, отречься от него, принести его в жертву. И гордость, которая страдает, прячется, от­ворачивается от мира и, страдая, испытывает чувство общности с провини­вшимся, не в силах порвать с ним. <…>

21 декабря, 1895 года

<...> Меня заинтересовала статья одного француза в «Двухнедельном обозрении»  Содержание этой статьи использовано Джеймсом в рассказе «Данный случай»., где говорится о том, как воспринимается флирт Française и Anglaise  Француженкой и англичанкой (франц.).. Первая считает, что, если мужчина и в самом деле ею увлекся, она обязана — в каче­стве компенсации — продолжить с ним отношения; вторая же постарается «дать задний ход». И та и другая понимают, что «это серьезно», но выводы делают прямо противоположные. Мне в моих скромных целях мысль эта подходит как нельзя лучше. Как ее исполь­зовать? В переписке, где они будут обмениваться монологами, отражающими фактическую сторону дела? Или как-нибудь еще? Свести вместе двух мужчин? Или двух женщин? Закон такого рода историй требует одного — непременного, безжалостного упрощения. <…>

10 февраля 1899 года
Лэм-хаус  Загородный дом Генри Джеймса в городе Рай графства Сассекс, который он приобрел в 1898 году.

Добрый старый Мередит на днях (в воскресенье 5-го в Боксхилле) подал мне отличную идею, которая укладывается в 5000 слов. Одна женщина выходит замуж за мужчину, который почти ничего про нее не знает. Он в нее безумно влюблен, но вот по чистой случайности заходит разговор о ее «прошлом».

— Что с вами было? Было ли что-то… такое? Что-то, о чем я обязан знать?

— Дайте мне шесть месяцев, — отвечает она. — Если вы и тогда захотите узнать о моем прошлом, я все вам расскажу, обещаю.

Все это Мередит, разумеется, приду­мал, однако я тут же завязал узелок на память. Появилась тема, но во что она выльется? Вижу разные пути развития этой темы. Мне она представляется отчетливо иронической. Вот как я ее вижу. У всякой женщины есть прошлое, его не может не быть. Ее прошлым интересуется влюбленный в нее мужчина, он сделал ей предложение, и она его предложение приняла. Она, однако, любит не жениха, а совсем другого человека, его давнего знакомого. Жених же настаи­вает на своем: расскажи мне, мол, все как есть, до свадьбы.

— Для меня, — гово­рит он, — это не будет иметь никакого значения, я не стану тебя упрекать, я просто хочу знать, ты должна мне сказать. Если ты считаешь, что мне все равно, то почему же ты молчишь?

— Ах, я не могу тебе ничего сказать. Не могу и не буду. Да, я выйду за тебя замуж. Думаю, я тебе подойду. Но ты мне должен доверять. Клянусь, что, если по прошествии полугода у тебя по-прежнему будут вопросы…

— Да, но ведь тогда я уже буду на тебе женат.

— Да, но тогда ты ничего не потеряешь… 

— Если не захочу знать? 

— Да, и даже если захочешь. Раз ты любишь меня теперь… 

— Значит, буду любить и потом, верно? А что, если у тебя было что-то плохое? Было и есть до сих пор? 

— Я не знаю, как ты к этому отнесешься. Если захочешь узнать, сде­лаешь вывод, когда узнаешь. Посмотрим, как ты на это отреагируешь…

15 февраля 1899 года

Не забыть про забавный замысел. Причуда молодого человека: он женится на старухе и стареет, старуха же, напротив, молодеет. И шире: liaison  Здесь: брак (франц.). как перенос черт характера с одного супруга на другого (о каких чертах идет речь, предстоит еще уяснить). Они словно бы производят обмен. Вижу две пары. Одна — замужняя, старая-молодая пара. Наблюдаю за тем, как происходит «обмен» у них и тем самым проясняются отношения у второй незамужней пары (неразговорчивы, сдержанны, погружены в себя).

Читайте также в этой рубрике: письма и дневники Эдварда Лира, дневник Льюиса Кэрролла о путешествии в Россию и инструкцию о том, как стать писателем, от автора «Рассказа служанки» Маргарет Этвуд.