24 января 2025Литература

Чтение на 15 минут: «Чудаки города Ленинграда»

Поэт и прозаик, лингвист и переводчик, исследователь Атлантиды и географ. В издательстве DA вышла книга Игоря Кузьмичёва «Чудаки города Ленинграда». Это история ленинградского андеграунда второй половины XX века, собранная из рассказов о поэтах, музыкантах и художниках. Мы публикуем фрагмент, посвященный жизни и творчеству Александра Кондратова — запоздалого советского футуриста, члена неформальной литературной группы «филологическая школа»

Кондратов — странный, не влезающий ни в какие рамки.

В довлатовском эссе «Рыжий», посвященном Уфлянду  Владимир Уфлянд (1937–2007) — советский и российский поэт, прозаик, художник, переводчик., есть такой пассаж.

«Я об Уфлянде слышал давно. С пятьдесят восьмого года. И все, что слышал, казалось невероятным.
     …Уфлянд (вес 52 кг) избил нескольких милиционеров…
     …Уфлянд разрушил капитальную стену и вмонтировал туда холодильник…
     …Дрессирует аквариумных рыб…
     …Пошил собственными руками элегантный костюм…
     …Работает в географическом музее… экспонатом…
     …Выучился играть на клавесине…»  С. Довлатов. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 4. СПб., 2014.

Кондратов не Уфлянд. Но изобразить Кондратова можно такими же короткими штрихами. Поэт, прозаик, лингвист, переводчик. Исследователь Атлантиды. Географ. Дешифровщик древних документов. Йог. Экспериментатор в области кибернетической поэзии (попытки создания поэтических текстов с помощью ЭВМ). Спортсмен. Наконец, почти милиционер.

Человек моцартианского склада, Кондратов делал все быстро и легко. А по части продуктивности убирал любого графомана.

Все началось со сломанной ноги. Оказавшись в больнице, маясь бездельем, юный Саша Кондратов начал читать что под руку подвернется. Среди прочего подвернулся школьный учебник немецкого. Кондратов за месяц его выучил, затем сдал экстерном экзамен. То же вскоре произошло и с английским. Выйдя «на волю», Саша отправился в библиотеку. Там неясно как нашелся само­учитель исландского.

Выучив исландский, прочитав книжки скандинависта Стеблина-Каменского  Михаил Стеблин-Каменский (1903–1981) — советский филолог-скандинавист, переводчик и фонолог., Кондратов поехал в Ленинград — поступать на филфак. Поразил самого Стеб­лина книжным знанием исландского — так как язык он выучил вглухую, ни разу не слышав его звучания, то говорил дико, но писал правильно. Стеблин-Каменский собрался автоматом зачислить вундеркинда на второй курс, но оказалось, что безумный юноша еще учится в школе. Заручившись обещанием «получи аттестат, возвращайся, зачислим», Саша едет домой.

Спустя некоторое время Кондратов снова оказывается в Ленинграде. Только не на филфаке, а в школе милиции. Отсюда — «поэт-милиционер» в воспо­минаниях Эйбы Норкуте  Эйба Норкуте (р. 1935) — театровед, первая жена советского кинорежиссера и сцена­риста Ильи Авербаха, автор воспоми­наний о нем «Молодые годы петербургского режиссера».. Александр явно не намерен становиться служителем порядка — он, не снимая милицейскую форму, проводит время в университете, где (на филфаке!) уже учится его старший брат.

«Мы с Лешей Лосевым  Алексей Лосев — ранний вариант псевдонима поэта Льва Лосева. получали очень большое удовольствие, гуляя по фа­культетскому коридору: Кондратов в середине, мы по бокам, чтобы все знали, что у нас в милиции есть свои люди», — вспоминал Владимир Герасимов  Л. Я. Лурье. Над вольной Невой. От блокады до «оттепели». СПб., 2022..

В жизни, как известно, всегда есть место творчеству. Курсант Кондратов смело реализует эти принципы. Школа милиции располагалась в здании Главного штаба. Получив приказ покрасить крышу, Саша расписал за компанию и конские мошонки. На яйцах коней появилось факсимиле «Сэнди Конрад!», псевдоним, которым Кондратов затем пользовался. Именно так — с воскли­цательным знаком. Было бы странно, если бы без него.

Милиционером Кондратов не стал. Поступил в Институт им. Лесгафта. Подавал большие надежды, лихо бегал стометровку. Одновременно сочинял стихи и рассказы. В его прозаических текстах, по словам Лосева, были «представлены все возможные психопатологические сюжеты»  «Филологическая школа». Тексты. Воспоминания. Библиография. М,. 2005.. Подобные сочинения своим-то дают читать с оглядкой. Кондратов был не таков. Он, приложив краткую справку о себе (мол, студент, интересуюсь литературой), разослал рассказы в редакции журналов с просьбой оценить.

В редакциях кондратовскую прозу оценили по достоинству. Отклик из «Нового мира»: «Ваш рассказ изображает грязные, отвратительные стороны жизни, в нем чувствуется болезненное смакование сексопатологии»  Там же.. В «Огоньке» не снизошли до автора, а напрямую накатали телегу в Лесгафта — мол, примите меры в отношении студента-подонка.

В альма-матер Кондратова трогать не стали — молодой человек, пробегавший стометровку за 10,9 секунды (полсекунды до тогдашних мировых рекордов), был перспективным кадром. Пришлось Александру — в качестве компенсации за причиненную администрации вуза неловкость — сочинять пропагандистские речовки. Под эти речовки студенты Лесгафта маршировали на физкультпараде в Москве. Автор лично декламировал их прямо на параде. Стишки были такие:

Позже Кондратов рассказывал друзьям, что взял речовки из какого-то фильма. Проверить это сложно, остается либо верить, либо считать выдумкой. Так же как выученный в больнице немецкий, перформанс перед университетским профессором и некоторые другие кондратовские выходки. Документальных подтверждений им нет. Тем веселее: отсылка опусов португальскому премьеру-колониалисту Салазару или монархический тост на одной из редакционных пьянок (на дворе 1962-й, и предложение выпить за «убиенного Николая II» прозвучало так себе).

Интересно, что Кондратов был троллем-одиночкой — в коллективных забавах друзей с филфака он не участвовал. Все эти знаменитые заплывы по Неве или «полежим на тротуаре на Невском», вписавшие поэтов «филологической школы» (Еремина, Красильникова, Виноградова, Лившица-Лосева и других) в историю ленинградских хэппенингов, обошлись без Сэнди Конрада.

Кондратову, похоже, нравилось развлекаться — и осваивать жизнь самостоя­тельно. Что он и делал на максимальной скорости. В начале шестидесятых он берется за научпоп — пишет на самые разные темы. Работает, как уже сказано, быстро и легко.

«Я не встречал человека с такой способностью моментально абсорбировать любые идеи и тут же переносить их на бумагу. Саша мог после серьезной пьянки, когда все присутствующие уже лыка не вязали, смахнуть со стола тарелки и объедки, поставить на их место пишущую машинку и с пулеметной скоростью печатать свое очередное сочинение», — вспоминал Игорь Голомшток  И. Голомшток. Воспоминания старого пессимиста // Знамя. № 4. 2011..

Первая книжка Кондратова — «Математика и поэзия». Стихи можно создавать с помощью ЭВМ, в перспективе — появление поэтов-роботов, пишет автор. На дворе начало шестидесятых. Кондратова не остановить. В конце шести­десятых недомилиционер и недоспортсмен защищает кандидатскую — на тему, связанную с дешифровкой древневосточных письмен.

«По рассказам я знаю, какое это было экзотическое зрелище — Сашкина защита. Блестящие лысины, благородные седины — в зале, а за кафедрой — лохматый, диковатого вида парень в черном свитерочке. И в списке его опубликованных работ непонятная чушь — математические выкладки насчет каких-то стихов… При чем тут академическое востоковедение? Однако защитился братец с блеском. Как мне говорили, не помню уж кто, диссертация тянула на докторскую, и не будь соискатель столь шокирующим типом, все могло быть…» — пишет старший брат Александра Эдуард  Э. М. Кондратов. Университетская набережная. Нечто мемуарное. СПб.; М.; Самара, 2008..

Впереди полсотни книг, контакты с именитыми — путешественником Туром Хейердалом и филологом Романом Якобсоном. И в то же время — бедность. За написанные книжки Кондратову платили копейки.

«Однажды я встретил его на углу улиц Восстания и Некрасова — и как-то понял, что он — голодный. У меня было 10 рублей (сумма значительная по тем временам), и я повел его в кафе „Буратино“, что функционировало поблизости. Там-то он и признался, что два дня во рту маковой росинки не держал», — вспоминал Алмазов  Б. А. Алмазов. Охваченные членством. М., 2004..

Интеллект и фантазия работали и на голодный желудок. Кондратов, например, пытался стать циркачом. Придуманный им номер в пересказе звучит как лучшая байка Довлатова. Представьте: на арене — внушительных размеров лотос. Раскрытый. Из-под купола, держась за канат зубами, спускается Кондратов. Руками разбивает кирпичи. Приземлившись, садится в лотос — в позу лотоса, гигантский цветок закрывается, и вся конструкция вместе с Кондратовым едет уже наверх.

Напряжение нарастает, звучит тревожная музыка. Достигнув купола, лотос едет вниз, раскрывается, а Кондратова там нет.

На столичных цирковых боссов это произвело должное впечатление. Врачи же артиста забраковали — мол, зубы ужасные, какие вам канаты. Хотя Кондратов выполнил все трюки, которые запланировал.

На отвальной, перед эмиграцией Лосева в Штаты, Кондратов попросил передать привет Якобсону  Роман Осипович Якобсон (1896–1982) — российский и американский лингвист, педагог и литературовед, один из круп­нейших лингвистов XX века.. Мол, встретишь Романа Осиповича в Америке, кланяйся от меня. Лосев отнесся к этому как к дурацкой шутке. Не сочетались у него в голове мировая величина и ленинградский дружок. Да и на встречу с Якобсоном надеяться было странно — с какой вообще стати?

Однако вскоре Лосев попал на лекцию Якобсона в одном из университетов. По окончании добрался до Романа Осиповича и выполнил обещание — передал привет из Ленинграда, от Кондратова. Великий лингвист тут же выдал названия нескольких кондратовских работ и поинтересовался — как там, мол, Александр Михайлович, над чем работает?

«Я хотел сказать: „Исчезновение из лотоса — цирковой номер“, но на секунду задумался», — пишет Лосев. И добавляет: «Пока я думал, аспиранты, каждому из которых одной двадцатой кондратовских трудов хватило бы на пожиз­ненную академическую карьеру, оттеснили меня от Якобсона»  Л. В. Лосев. Меандр. Мемуарная проза. М., 2010..

Кондратов женился-разводился, менял квартиры, бегал по редакциям, коммуналкам и мастерским. Пил, занимался йогой, читал, изучал, без остановки колотил по машинке. Атлантида, дешифровка письмен острова Пасхи, буддизм и компьютерная поэзия — все это здорово. Но Кондратов был в первую очередь Сэнди Конрад — литератор-авангардист, поэт, мастер короткой прозы и романист.

Или вот.

Или вот.

Стихи — точные, четкие, преисполненные энергии. Проза под стать поэзии. Гуманизма — ноль, сплошная ярость.

«В пивной не очень тесно, она только что открылась. Черти разбрелись кто куда, в основном к своим котлам, однако есть и отпускные. Я замечаю знакомого, Сережу Гольфа. Поэт и гнилозубый донжуан. Конечно, мертвый. Он сидит за столиком и одиноко гниет, Сережа. Я подхожу к нему. Голова у Гольфа мягкая и белая, украшенная окладистой бородкой. Сережа мягкий. Только язык, как и при жизни, тверд. Далеко не у всех умерших твердые языки — большинство изъясняется невнятно, булькая. Я тоже умер. Мы — коллеги».

Это фрагмент программного кондратовского текста, романа «Здравствуй, ад!». Среди персонажей — Ося Вротский, Женя Врейн, Сережа Гольф. Место действия — город Котлоград. Антураж узнаваемый.

«…Серые капли дождя над Котлоградом. Серый котлоградский гранит, вечно-серый. Черные окраины, окрашенные в копоть, грязненькая зелень парков с их замызганными монументами особо отличившихся чертей — плюс особо терпеливых мучеников. И везде натыканы изваяния Главному…»

«Здравствуй, ад!» — это «Лирический дневник 1957–1967», сообщает автор.

«Николай и майор вошли в длинное здание, пошли по лестнице наверх, на четвертый этаж.
     — В эту! — майор указал на обитую кожей дверь.
     …Дверь отворилась послушно и быстро. Комната была освещена электричеством. Четверо мужчин сидели за столом и пили чай. Четверо, те самые, которых он только что убил. Двое лысых даже не успели вытереть кровь с головы, она подсыхала на их лысинах.
     Николай хотел крикнуть, убежать — и не мог. Все четверо живых убитых дружно закачали головами. Николай услышал звон, настойчивый, долгий, нудный… Головы лысых превращались в звонки, они слились в один звонок, на чем-то настаивающий, пытающийся проникнуть куда-то вглубь, внутрь мозга…
     …Одинцов проснулся от звона будильника ровно в семь часов утра. Протерев глаза, взглянул на циферблат».

Это фрагмент одного из рассказов о майоре Наганове. Рассказы эти — матрешка: достаешь по очереди милицейский детектив, сатиру в духе Зощенко, производственную графоманию, и в конце — абсурдный кровожадный сюжет.

Есть, например, история о младенце, который слишком быстро рос. Вымахав в трехметрового монстра, младенец сбежал из родильного дома. Покалечил медперсонал, прохожих — в общем, навел шороху.

Я помню, читал этот рассказ в булочной на углу Гороховой и Казанской. Сидя под кондиционером, наткнулся на следующий пассаж.

«Дворников трясу. Расспрашиваю: куда голый делся? „Не видывали, говорят, — лежит у дома № 25 по улице Плеханова пьяный, так он тут битый час лежит, весь обмочился. А все остальные — в норме, одетые и не безобразят“».

№ 25 по Плеханова (нынешняя Казанская). Булочная на углу Гороховой и Казанской — через дом. Вышел, посмотрел направо — у дома 25 тихо. Вернее, громко, шумно, люди ходят, середина рабочего дня. Но тротуар без пьяного и обмочившегося. И все равно — литература и ее авторы влезают из прошлого в эту жизнь. Я пересекаю Казанскую, прохожу по Гороховой и сворачиваю на канал Грибоедова. Угловой дом.

На первом этаже жил художник Вадим Преловский. В квартире Преловского то ли в 1949-м, то ли в начале пятидесятых Мандельштам  Имеется в виду поэт Роальд Мандельштам. знакомится с Арефьевым, Васми, Громовым, Шварцем, Шагиным. К этой компании — в качестве попутчика — прибивается Алексей Сорокин. Кондратов и Сорокин знакомы, общаются. Возможно, Кондратов бывал здесь, в угловом доме с большими окнами. Не знаю.

В этом же доме вырос Михаил Гавронский, будущий муж Доры Вольперт, тетки Бродского. Кондратов и Бродский определенно встречались. Например, в комнате Ильи Авербаха на Моховой. Или у Хвостенко на Греческом. Или в редакции «Звезды» на той же Моховой. Впрочем, насчет «Звезды» есть сомнения. Кондратов там бывал точно, а вот насчет Бродского — я не уверен.