4 сентября 2019Искусство, История

История Никиты Фаворского

Несмотря на раннюю гибель, Никита, сын великого графика Владимира Фаворского, успел оставить огромное наследие: рисунки, гравюры, книжные иллюстрации, скульптуры, эскизы фресок. Искусствовед Галина Ельшевская рассказывает об этом художнике и особенностях его дара

Художник Никита Фаворский (1915–1941) погиб на фронте в возрасте двадцати шести лет. Тремя годами раньше он окончил Полиграфический институт и оформил свои первые книжки. Но его настоящая художническая биография началась не с момента получения диплома, а много раньше. Уже про шести-семилетнего мальчика было ясно, что он не просто рисует — как рисуют все дети, чьи опыты потом оседают в домашних альбомах, — а делает что-то особенное. Известный художник Андрей Гончаров вспоминал: всем было понятно, что «растет какое-то необыкновенное существо». И в его огромном, несмотря на раннюю смерть, наследии (рисунки, гравюры, книжные иллюстра­ции, скульптуры, эскизы фресок) нет отчетливой границы между «детским» и «взрослым».

Если не смотреть на даты работ, трудно предположить, что некоторые рисунки тушью и гуаши — например, «Портрет отца», «Загорск», «Дети Фаворские» — или гравюры на дереве — «Шарманщик», «Как мыши кота хоронили» — сделаны подростком. Обычно школьные навыки каким-то образом замещают детскую одаренность. Здесь же обошлось без «ломки голоса»: одно умение перешло в другое или дополнилось другим. Вероятно, это редкое отсутствие эксцессов роста связано и с самой личностью Никиты, личностью незаурядной («…У него какая-то внутренняя тайна знания жизни, знания, которое выходило за преде­лы личного опыта», — говорил о нем художник Виталий Горяев на вечере памяти 1954 года), и с тем, как такая рано проявившаяся незауряд­ность поддерживалась семейным окружением.

Семья

У замечательного — не будет преувеличением сказать, великого — графика Владимира Андреевича Фаворского было трое детей: Никита, Иван (1924–1945) и Мария (1928). Все они стали художниками — даже сын Иван, погибший на войне совсем юным. Это неудивительно: их жизнь с младенчества прохо­дила внутри искусства и ремесла. Художница Татьяна Грушевская, родствен­ница Фаворских, вспоминала, что «тишина труда была основным фоном всего быта» семьи. Фаворский-старший считал, что ребенку следует давать не только бумагу и краски, но самые разные материалы  Подробно об этом можно прочитать в его статье «Реализм в детском рисунке» 1934 года, во многом инспирированной как раз наблюдениями за художественным развитием Никиты..

Уже в семь лет мальчик резал гравюры на остатках отцовских самшитовых досок, делал деревянные скульптуры, рисовал карандашами, тушью, гуашью и акварелью. «То, что Владимир Андреевич в течение нескольких лет внушал, объяснял, показывая на примерах своим ученикам-студентам, было вложено в мироощущение и руки этого малолетнего сына как наследственность от отца», — писала мать Никиты, Мария Владимировна Фаворская  Из воспоминаний Марии Владимировны Фаворской о сыне Никите. Цит. по: Никита Фаворский. Каталог выставки в ГМИИ им. А. С. Пушкина. М., 1991.. 

Коты, мыши, зайцы

Совсем детские рисунки складываются в своего рода сагу с постоянными героями: котами, мышами и зайцами. Точнее, это некие существа с чело­вечьими туловищами и звериными головами. Заяц-половой мчится с подносом, обслуживая свадьбу, котенок интересуется у модно одетой мамы-кошки: «Мама, а когда мы будем красить яйца?» — кот и пес сходятся к дуэльному барьеру, в характерных позах и одеждах выступают мышь-кондуктор, мышь — торговка пирогами («А заплотите, барчук, не обманите»), мышь-беспризор­ник и так далее. В некоторых рисунках присутствует и запись представ­ленного диалога — как в комиксах или лубках: лубки Никита знал и ими вдохновлялся. В отличие от изображения текст кажется совсем дошкольным: в семье считалось, что мальчик научился рисовать прежде, чем говорить, и уж точно прежде, чем грамотно писать. Но наблюдательность и юмор, с которыми увидена и переведена в сказочный регистр взрослая жизнь, поразительны: дети редко запоминают характерные жесты и обращают внимание на походки и повадки. 

Битвы

Еще удивительнее это жестовое разнообразие в сценах битв. «Рисовал я больше всего войну», — пишет Никита в школьном автобиографическом сочинении 1927 года. Понятно, что мальчики играют в войну всегда, однако в данном случае война составляла фон жизни: в раннем детстве Никита практически не видел отца, воевавшего сначала на Первой мировой, потом на Гражданской. Представление о войне он черпает и из литературы (например, он иллюстри­рует пушкинское стихотворение «Делибаш»), и из реальности, в которой воюют люди — пешие, конные, погоняющие боевых слонов. Их схватки он композиционно сочиняет исходя из «не боевых» натурных впечатлений и руководствуясь зрительной памятью, сначала создав клубок, в котором «смешались в кучу кони, люди», а потом его же убедительно распутав. 

Помимо воюющих людей в батальных сценах изображены коты и мыши. Они одеты в военную форму, и обмундирование всегда точно соответствует определенному роду войск: гусары не путаются ни с казаками, ни с мушкете­рами. Бои здесь одновременно и шуточные (на одном из рисунков два зайца запускают свои игрушечные полки с двух сторон стола), и нешуточ­ные — сражаются целыми армиями, и воины расположены на листах в самых разно­образных поворотах, со спины и сбоку, в падении и в полете. Эта свобода изображения динамических ракурсов тоже совсем не детская. 

Взрослый

Способность выстроить пространство тактильно и телесно останется у Никиты Фаворского навсегда. И это не просто профессиональное умение — скорее особенность человека, именно так ощущающего себя в мире. Все, кто вспоми­нает о Никите, так или иначе подчеркивают абсолютную уместность его пребывания где бы то ни было: такой негромкий, неторопливый, спокойный и основательный человек, свой повсюду и повсюду же отдельный. Замечателен рассказ его детского друга Вадима Рекста о том, как во время их совместных лесных походов вокруг Сергиева Посада Никита вырезал скульптуры и остав­лял их на биваках, объясняя: «Это лесовику. Мы все ходим в лес для себя, что-нибудь взять — грибы, отдых, хотим получить, а не отдать. Я этим что-то даю»  Цит по: Фаворские Никита и Иван. Каталог. М., 2005.. Мария Владимировна Фаворская вспоминала, как ее сын, собираясь изобразить по памяти знакомую собаку, показывал ее пятна на себе. Конечно, ребенок отождествляет себя с тем, кого рисует, но в данном случае способность отождествления, пожалуй, сохранилась у взрослого художника. Это такой «реализм изнутри»: почти телесное вживание в то, что стремишься изобразить.

При этом Никита Фаворский хотел стать — и, собственно, стал — художником книги. Что предполагает и некоторые умозрительные навыки: умение мыслить структурно и видеть книгу как процессуально организованное целое, учитывая скорость чтения и перелистывания страниц. Иллюстрации должны задавать процессу темп и ритм, а заставки и концовки — организовывать паузы в движении. К тому же все понятия о логике и пространственной динамике книжного организма были сформулированы (теоретически и практически) отцом Никиты, безусловно, главным книжником своего (и не только своего) времени. 

Первая книга

Свою первую (изданную) книжку Никита Фаворский проиллюстрировал, когда ему было пятнадцать. 

Короткие «рассказы из жизни», вошедшие в сборник «Сами писали», изданный в 1931 году в библиотечке журнала «Дружные ребята», составлены его пример­ными ровесниками, по тогдашней терминологии — деткорами. Иногда весе­лые, иногда жуткие (про детей, выброшенных на мороз по наущению злой мачехи), иногда идеологически назидательные (про пионеров, разоблачающих «религиозный дурман») — все они все в равной степени интонационно бес­страстные: события излагаются без авторских акцентов, в ритме то ли эпоса, то ли школьного сочинения. Этот пунктуационный минимализм восполняется гравюрами. Они раскиданы по страницам с абсолютно точным пониманием их сочетания с полосой набора и задают темп перелистыванию страниц — динамические сцены (бегут олени, лыжники съезжают с горы, дети гонятся за овцой) перемежаются почти эмблематическими заставками и концовками, композиционные движения вправо уравновешиваются движениями влево, — и штрих уверенно обозначает пространственные планы. Особенно это видно во фронтисписе  Фронтиспиc — рисунок, размещаемый на одном развороте с титулом на четной полосе., где пространство, обжитое лошадьми и коровами, с избами и пашнями разворачивается до горизонта, не нарушая при этом плоскости листа. И над этим профессионально выстроенным пространством сияет условное, как на детских рисунках, солнце с лучами — совсем юный художник отзывается на сказовую стилистику текстов, но одновременно демонстрирует и собственное, тоже во многом сказовое и органическое ощущение мира. 

Советская школа

Сказовая, эпическая стилистика всегда будет близка Никите Фаворскому. В институте он проиллюстрирует и сделает макет «Колобка», потом займется армянским эпосом «Давид Сасунский» и — совместно с отцом — калмыцким «Джангаром». Даже в «Капитанской дочке», выбранной для диплома, немало военной и эпической фактуры. Всякого рода сражения продолжают детские рисуночные битвы, но теперь это уже другие битвы: монументальные, проис­ходящие в плотно прописанной предметно-пространственной среде. Эта перемена связана с переходом от «детского» творчества к «взрослому» — с институализацией.

С одной стороны, легко предположить, что годы учебы в Полиграфическом институте на отделении книжной графики (1932–1938) были для Никиты лишь корректирующим опытом. Графическими техниками (главным образом, ксило­графией) он и до поступления владел в совершенстве, про книгу как организм все понимал; и учили его, кроме отца, тоже знакомые люди, друзья семьи — Павел Павлинов, Константин Истомин, Михаил Родионов. Но с другой стороны, это означало полную перемену контекста: гениальный ребенок, чье творчество воспринималось, так сказать, в собственном соку, теперь оказы­вался «молодым советским художником» — представителем «нового, правиль­ного поколения», которому предъявлялся и новый канон, учитывающий требования времени. От книжной иллюстрации в тридцатые годы ожидали повествовательной подробности и пространственной заполненности — чтобы графическая картинка не отличалась от живописной, чтобы белое поле бумаги было целиком забито предметной материей. Минимализм и свобода почерка не поощрялись. Если раньше Фаворский творил как хотел и его ничего не сдерживало, то теперь ему предстояла системная социализация.

Полосные гравюрные иллюстрации к «Капитанской дочке» выполнены плотной штриховкой, поле листа, как полагается, предметно освоено — без пустот и лакун. Однако неизданные гравюры к «Сказкам» Бориса Шергина совсем другие, очень «фаворские» — лаконичные, весело-изобретательные, с игрой черного и белого. Такое впечатление, что прокламируемые правила советского искусства были Никите интересны, и к решению новых задач он подходил с обычной основательностью и спокойным любопытством. Трудно сказать, насколько своими и обязательными стали бы для него эти нормы и как развивался бы его талант, потому что началась война. 

Война

Никита Фаворский не подлежал призыву из-за порока сердца, но как доброволец был зачислен в московское ополчение. В 1941 году оттуда почти никто не вышел живым. В его письмах с фронта сквозит его всегдашняя спокойная созерца­тельность. 2 сентября 1941 года он писал однокурснице Александре Биль: «Cтрашно не то, что могут убить (хотя и это имеет значение для меня), а то, как сумеешь повести себя в трудных обстоятельствах. Ну это как Бог даст, я не унываю. <…> Пишу в шалаше на соломе, погода пасмурная, ветер шумит в елях, дождь, вечереет».

«Помню его счастливую, светлую улыбку, с которой он прощался с нами, уходя на войну, — вспоминает родственница Фаворских Нина Симонович-Ефимова. — Никита подошел ко мне около нашего садика… протянул весело руку — я посмотрела на него и вдруг увидела поразительное лицо. <…> Hа губах была веселая и добрая улыбка, точно он жалел всех, кто остается, кто не идет воевать. И юмор был в этой улыбке — как сверкают в бокале шампанского пузырики, веселыми струями поднимаясь вверх».

Среди иллюстраций к «Капитанской дочке» есть концовка «Вожатый», одна из лучших ксилографий Никиты: человек в высокой шапке с трудом проби­рается через игольчатую штриховую метель. Как ни странно, этот образ неожиданно сопрягается с совсем детским автопортретом, выполненным пером. На нем изображен задумчивый мальчик-лыжник «в лохматой черкесской шапке, в солнечный день ранней весны прочищающий палкой путь ручейку талой воды»  Из статьи Алексея Свирина «Художник-воин Никита Фаворский» (1954). Цит. по: Фаворские Никита и Иван. Каталог. М., 2005..