Мобильное приложение
Радио Arzamas
УстановитьУстановить

Литература

Генрих Бёлль о Чехове

Нобелевский лауреат, писатель и поэт — о своем месте в русской культуре, сходстве Чехова с Шопеном и о том, почему сотрудникам карательных органов непременно нужно прочитать «Остров Сахалин»

В новом выпуске совместной рубрики Arzamas и «Иностранной литерату­ры» — письмо Генриха Бёлля переводчику Петеру Урбану, подготовившему полное собрание сочинений Чехова на немецком. Впервые текст был опуб­ликован в 12-м номере «Иностранки» за 2017 год в переводе Анны Кукес.

Генрих Бёлль. Май 1979 года © Getty Images

28 декабря 1983 года

Дорогой господин Урбан,

нам с Вами не распутать и не ослабить те странные, судорожные отношения, кото­рые связывают меня с Москвой, я сам же в них и виноват. Я знаю, что как автор я занимаю там определенное место, «захватил» я его уже давно (безо вся­кого насилия, разумеется. Это произошло вообще без моего участия), и мое влия­ние там сродни действиям Троянского коня (я этого совсем не хотел, так уж вышло само собой, просто, так сказать, по природе вещей). Несмотря на это, мое прочно занятое место, книги мои там, к огромному моему сожалению, ста­ли редкостью. Ужасно жаль еще и потому, что верю: я принадлежу и к их куль­туре тоже. По поводу Чехова с радостью напишу. И пусть моя импровизация станет для Вас утешением и «официальным отзывом», который можно опубли­ковать.

Как-то в юности, лет семнадцати-восемнадцати, через каталог всякого ста­рья — на покупку книг в магазине денег у меня не было — я приобрел за пару грошей несколько томиков рассказов Чехова. Они увлекли меня чрезвычайно, но остались для меня тогда непонятными. Тот Чехов показался мне слишком «сухим», холодным и каким-то рутинным. «Открытые» концовки от меня ускользали, казались какими-то размытыми. Но при более позднем прочтении именно в этой размытости я обнаружил силу чеховской прозы. Именно эти размытые концовки навели меня на сравнение: Чехов — великий акварелист среди авторов XIX века. И не случайно в его обширнейшем наследии (пожалуй, одном из самых обширных, известных мне) особое, серьезное место отведено сборнику очерков «Остров Сахалин» (здесь у меня возникает музыкальная ассоциация: я сравнил бы Чехова с Шопеном, которого слишком легко причис­ляют к «несерьезным» композиторам).

Когда в более поздние годы я перечитывал Чехова, мне стало ясно, что бес­численные очерки, наброски, образы, описания провинциальных городов, деревенской жизни, как в рассказах «Ионыч», «Скрипка Ротшильда», «Му­жики», «На дороге», «Дачники», «Кулачье гнездо», ближе всего к «истинной России», нежели описания великих проблем, образов, идей, которые везде одинаково свойственны человеку, что на Западе, что на Востоке, что у славян, что у антиславян, — везде они тенденциозны, идеологически насыщенны и догматичны, как и положено великим идеям. Вот в связи с этим я воспри­нимаю Чехова бо́льшим реалистом, нежели, скажем, Горького (исходим из того, что о понятии «реализм» мы представление имеем и нам нет надоб­ности неделями спорить о нем). Горький же мне кажется скорее «натуралис­том». Ну а пьесы Чехова я больше люблю читать, чем смотреть. При чтении я способен лучше постичь, ухватить это размытое, едва обозначенное, выра­женное намеками, сказанное шепотом. Что же до постановок, то всегда приходится опасаться, что режиссер инсценирует самого себя, а не Чехова.

У Чехова на всем налет почти метафизической меланхолии, отчего преходящее становится вечным. Что меня восхищает еще — это его невероятное усердие, самосознание медика и хрониста, когда он пишет о Сахалине. «Остров Саха­лин» обязательно следует прочитать тем, кто где-либо когда-либо сталкивался или имеет дело с так называемым исполнением наказаний.

Скорее оформите подписку на «Иностранную литературу»
Или купите журнал в одном из этих магазинов.
И не забудьте, пожалуйста, подписаться на страницу «Иностранки» в фейсбуке.
История, Литература

Книжная полка Андрея Зорина

Аввакум, Карамзин, Вяземский, Зощенко, Лидия Гинзбург и другие важные авторы