27 июля 2018Литература

Дневники Джона Фаулза

В постоянной совместной рубрике Arzamas и журнала «Иностранная литература» — отрывки из дневников Джона Фаулза, которые он вел в 1966–1969 годах. Полную версию в переводе Валерии Бернацкой можно прочитать в седьмом и восьмом номерах журнала за 2016 год 

9 января 1966 

В Нью-Йорке с Бобом Фетриджем  Глава рекламного отдела издательства Little, Brown and Company. (Здесь и далее — приме­чания Николая Мельникова.). Общественный транспорт стоит — это задерживает все связанное с книгой. Люди не могут думать сейчас о книгах, в новостях только информация о забастовке. Испытываю глупое чувство вины. В этом мире имеет значение только быстрый — и большой — успех. Никаких компромиссов.

Высота Нью-Йорка; от художественного решения облика города (небоскребы) приходишь в безумие. Душевное равновесие — только в узкой полоске неба на пересечениях улиц. Пресса, захлебываясь, пишет о разных бедствиях, но веро­­ят­ность того, что в центре города может произойти нечто из ряда вон выходящее, ничтожно мала. По лондонским стандартам «жуткие, парализую­щие жизнь города» транспортные условия почти близки к нормальным. Но аме­­риканцы дальше нас отошли от хаоса, грязи и беспорядка. У общества, создавшего культ из благоразумия и опрятности (за все время я видел только двух бородатых людей, и один из них был ортодоксальным евреем), могут легко возникнуть трудности. Все города опасны, но этот больше всех.

14 января

Любопытно — последний раз, когда был здесь, обратил внимание на небо­скребы. В этот раз между стенами со множеством окон видел холодные голу­бые воздушные колонны. Купили «Тайм» — чудовищная рецензия  Уподобив Фаулза пауку, запутывающему читателя в паутине повествования, рецензент «Тайм» счел, что в романе «Волхв» он повто­ряется и без особого успеха воспроизводит манеру, найденную в «Коллекционере» (Spidery Spirit // Time. 1966. January 14, p. 92).. Все гово­рят — не волнуйся, книжные обозрения в «Тайме» никто не читает, вторую книгу обычно ругают, и вообще рецензенты чокнутые… Но все равно непри­ятно. Опять приходит на ум сравнение: ты на боксерском ринге, но руки у тебя связаны. Тут дело случая: все зависит от настроения, вкуса, характера десятка мужчин и женщин. Аналогия с судом присяжных неверна — ведь здесь посто­ян­ные игроки, и они больше заинтересованы в осуждении, нежели в оправда­нии.

18 января

Прием у Джулиана. Здесь Барбара Тачмен  Барбара Тачмен (1912–1989) — известный историк. Получила Пулитцеровскую премию за книгу «Августовские пушки» (1962), опи­сывающую события, предшествовавшие Первой мировой войне., тихая седая женщина, скучно­ватая, как все хорошие писатели или, во всяком случае, все хорошие писатель­ницы. Был Сидни Кэрролл, автор сценария отличного фильма «Карманник», — выщербленное оспой лицо, резкий, но человечный. Он мне сразу понравился. Помню эксцентричную даму за сорок; никогда не видел такого нелепого вечер­него платья.

Складывается впечатление, что все здесь считают: роман как жанр безнадежно устарел, еще несколько десятилетий — и ему конец, и это несмотря на большие деньги, которые платят за издания в мягкой обложке и за право на экраниза­цию. Что займет место романа, никто не знает или не может вообразить; похо­же, никто не осознает, что существует множество вещей, которые под силу только роману. Другие формы понемногу вторгаются в его владения, но места еще достаточно. И оно всегда будет существовать — место, где развивается роман, — ведь человеческие понятия и способность анализировать и фантази­ровать постоянно меняются.

Однако по вышеизложенным причинам издание беллетристики в прошлом году количественно снизилось — как в США, так и в Англии. Почти не ведется работа с молодыми романистами. «Литл Браун» берет примерно одну рукопись из четырех или пяти сотен, идущих без посредничества агентств. Всего за год к ним поступает около 1400 рукописей.

Издавая романы, издательство оказывается в убытке при тираже 6000 экзем­пляров. Даже в случае с «Волхвом» (первые три издания составили 37 500 эк­зем­пляров) прибыль на книги в переплете оказалась меньше, чем у «Лите­рери Гайд» или «Делл». В каком-то смысле им уже не важно, хорошо или плохо про­да­ются книги в твердом переплете.

Полное отсутствие сексуальности у американок, они подтянутые, ухоженные, но сдержанные и холодные; познания о сексе они черпают из различных посо­бий, но их самоуверенность приводит к обратному результату: вместо обещан­ной женственности — отталкивающая мужеподобность. Частично в этом ви­нов­ны мужчины (и все общество), но как грустно, что так мало женщин про­ти­вятся этому образцу. Большинство из них усваивает подобный американ­ский стиль. Ни мягкости, ни нежности.

Вечером крепко выпил с Арнольдом Эрлихом  Арнольд Эрлих (1923­–1989) — один из авто­ров, а впоследствии редактор американского журнала «Паблишерз Уикли».. Он такой же типичный пред­ставитель Нью-Йорка, как Нед Брэдфорд  Редактор и американский издатель Фаулза. — Новой Англии: остроумный, циничный, безжалостный к Америке. Я сказал ему, что хотел бы написать об Америке книгу, но мне нужен вопрос, который направит мысли в правиль­ном русле. Он ответил: «Кто хочет тут думать?», «Почему в этой стране пра­кти­чески никто не хочет думать? Почему каждый хочет просто жить и полу­чать удовольствие? Почему это единственная страна, где можно продолжать существовать, сохраняя самые дурацкие национальные черты? Разве свобода сводится к тому, чтобы быть дураком?»

Хороший вопрос, и совпадает с тем, что я все больше ощущаю здесь сам: аме­ри­канский образ жизни — это стенографическая запись, резюме, конспект, экскурсия… Ничего настоящего. Я хочу сказать, что американец проедет, не остановившись, мимо разных любопытных мест, которые ему покажутся неинтересными… хотя за ними открываются огромные просторы, прекрасный и благодатный жизненный опыт. Это существование подобно быстрораствори­мому кофе. Он почти так же хорош, как и настоящий, и его легче приготовить. При этом ты заранее допускаешь, что потребление важнее качества.

22 января

Едем в Майами, чтобы встретиться с Джоном и Джадом  Джон Кон и Джад Кинберг — американские сценаристы и продюсеры; они были продю­серами фильма по первому роману Джона Фаулза «Коллекционер».. Аккуратные группы домиков похожи на подносы с канапе, плывущие в голубовато-зеленых спокой­ных лагунах. День пасмурный, сырой — парилка после пронизывающего холода Нью-Йорка.

Пальмы какие-то поникшие, испуганные, словно в предчувствии тайфуна. Майами кажется мне неестественным городом, значительно уступающим Лос-Анджелесу. У меня он вызвал отвращение. Даже теплый воздух казался не при­род­ным, а искусственно созданным. Мы приехали в Майами-Бич, где множе­ство огромных отелей протянулось белым рядом у затхлого побережья Кариб­ского моря. Сюда стоит ехать только для того, чтобы собственными глазами увидеть огромные и вульгарные «Фонтенбло», «Иден Рок», «Дорал»: вид их настолько отталкивающий, чудовищный, настолько (увы!) американский, что такое пропустить нельзя. Можно сказать, что это город мертвых, все жители старые, ни на что не годные, отходы производства. В лифтах 50–60-лет­ние женщины стоят, как скот, в загоне. Чтобы выйти, надо сквозь них протиски­ваться. Они бродят по холлам, как сомнамбулы: от одного приема пищи до дру­гого, из комнаты в комнату, стреноженные, скованные, — так раньше сковывали цепями чернокожих на невольничьих суднах; поведение идиотов в идиотском мире.

В каком-то смысле это европейский город, памятник мечте многих поколений бедных европейских крестьян. Они мечтали об аристократическом городе, о чем-то вроде Венеции, и, когда представился случай, воплотили в жизнь свою мечту.

Режиссер, с которым сейчас работает Джад, называет Майами «накрашенным ногтем на ноге Америки». Но напрашивается и более отталкивающее определе­ние: неподтертый зад Америки. Все самое худшее в стране проходит через него и остается здесь.

Мы сидим в гостиничном номере и просматриваем правку в сценарии «Вол­хва»; мое чувство реальности борется с представлением Джона Кона о зрелищ­ности. У него все дерьмо или не дерьмо; он разрушает детали. Однако велико­лепно чувствует таинственную богиню кинематографа — Структуру. Он мне нравится. За его неистовством, детской любовью к спорту, за прекрас­ны­ми качествами еврейского папочки, простотой в одном и хитростью в другом (в бизнесе) скрывается симпатичная личность.

Нет основных производителей. В Штатах не видно, чтобы кто-то занимался садоводством или земледелием. Никакой связи с землей. Эта пустота между городами порождает еще одну пустоту — отсутствие живого начала в жизни, что упрощает и разрушает Америку эстетически и интеллектуально.

Никто не пользуется чернилами: все пишут шариковыми ручками.

24 января

В Нью-Йорк; оттуда, замерзшие, прямо в Лондон. Холодно, сыро, пасмурно. Рядом с нами в гостинице аэропорта завтракает типично английская супру­жеская пара. Лопочут друг другу всякие пустячки. Жена: «Еще кофе будешь?» Муж: «А ты?» Жена: «Ну, нет». Муж: «А я… (замолкает, потом продолжает минуту спустя) …даже не знаю. Может, еще чашечку выпью». Жена: «Выпей, если хочешь». Муж: «Ладно. Официант, еще чашечку. (Официант наливает кофе.) Выпью, пожалуй».

Ностальгическая тоска по Америке; не то чтобы эти двое говорили глупости — я знал, что под банальными словами таилось много чего, касавшееся их отно­ше­ний, уступок друг другу, — все это передавалось через интонации, паузы, они не говорили того, что думали. Только очень старая, декадентская культура способна порождать такие таинственные диалоги — таинственные и упадочни­ческие. Америка живет, а Англия погибает. Популярность в сегодняшней Аме­рике английского искусства, английских поп-певцов, английских рецен­зентов, английских романистов вроде меня так же подозрительна, как культ Афин в Древнем Риме. Это отдых от реальности — не сама реальность. Мы их развле­каем — не учим и не направляем ни в каком смысле.

Едем домой — Элиз  Элизабет Фаулз (1926–1990) — первая жена писателя., храбрая девочка, сама везет меня в Лайм-Риджис; серенький сырой день, на Уилтширских горах уже лежит снег. Какая Англия печальная, крошечная, сырая; маленькие автомобильчики стараются стать больше — жалкие претензии на то, чем обладает Америка: мощь, первенство в технологии.

25 августа 1968 года

«Любовница французского лейтенанта».
Работа над романом закончена в октябре 1967-го.
Первая редактура завершена 23 апреля 1968-го.
Вторая редактура — 17 июня 1968-го.
Третья редактура и новый конец — 25 августа 1968-го.

Не предполагал, что чтение Грабала будет как нельзя более кстати. Идет пятый день чешского кризиса, и то, что я называю «грабализмом» — Давид, убиваю­щий Голиафа скорее с помощью юмора, чем пращи, — стало обычным явлени­ем  В ночь с 20 на 21 августа советские войска вошли в Чехословакию. . В каком-то смысле я рад случившемуся. Юные девушки, разрисовы­ваю­щие русские танки разными непристойностями, мощный фонтан искро­мет­ной сатиры — это шаг вперед для человечества. На лучших фотографиях из Праги мы видим смущенные лица русских солдат. Этот инцидент чехи перевели в раз­­ряд чешской сатирической литературы — к этому приложил руку и Мро­жек, приехавший в Чехословакию из Польши, чтобы принять участие в собы­тиях  На самом деле польский драматург Славомир Мрожек жил в то время в Париже и отрицал в газете «Монд» участие Польши в агрессии про­тив Чехословакии.. По-своему я жалел русских: они просто отыгрывали свою роль не ли­шен­ного обаяния нелепого слона в посудной лавке.

Никто из 51 000 комментаторов не объяснил мне, в чем истинные причины русской агрессии. Есть основания полагать, что оккупация планировалась задолго до самой акции. Было ясно, что подобные действия вызовут прилив ненависти к России. Русские не могли, учитывая расстановку сил в атомном противостоянии, серьезно беспокоиться по поводу потери Чехословакии как стратегического партнера (думаю, это всерьез и не рассматри­валось). Руково­ди­тели страны должны были понимать, что агрессия против чехов усилит недовольство и внутри страны. Как в былые времена, я начинаю думать, что они игроки высокого класса. И ищу основания для такого опасного риска с их стороны. Одна выгода для Кремля в интервенции против Чехословакии очевидна: она настраивает всех против России, страна оказывается в изоляции, что позволяет руководству вернуться к прежней сталинской политике. Любой спад напряжения в холодной войне неблагоприятен для экономически более слабого звена — России. С исчезновением врага уйдет и жертвенный дух. Его место займет жажда потребления, стремление к прочим ярмарочным удоволь­стви­ям. Полагаю, что цель агрессии как раз и заключалась в создании нынеш­ней ситуации.

21 июля 1969 года

Высадка на Луну. Мы не выключали телевизор с шести вечера до шести утра. Приземление было прекрасным, слишком замечательным, чтобы быть прав­дой, более волнующим (хотя до странного схожим), чем все самое лучшее, что сочинили на эту тему. Я против этого проекта по этическим и политическим соображениям, хотя, возможно, это допустимый порыв, простительная послед­няя дань человечества своей молодости. И в высшей степени сексуальная — не только в контексте насилия над «девствен­ницей Луной», а даже по обычной аналогии с половым актом — толчок и эякуляция. Но теперь праздник закон­чился, все возвращаются домой, надо прибрать за собой.

3–11 октября

Набоков, «Ада». Безнравственный он старик, грязный старик; роман по боль­шей части мастурбация; доставляющие физическое наслаждение мечтания старого человека о юных девушках; все окутано осенней дымкой в духе Ватто; очень красиво, он вызывает из области воспоминаний сцены, мгновения, на­строе­ния, давно минувшие часы почти так же искусно, как Пруст. Его слабая сторона — та, где он ближе к Джойсу, хотя, мне кажется, она нужна ему боль­ше, чем большинству писателей. Я хочу сказать, что сентиментальные, слабые места как-то очень гладко, легко переходят у него в замечательные прустов­ские сцены. Думаю, неорганизованность огромной эрудиции, происте­каю­щая от усиленного чтения и странных увлечений, никогда не даст ему подняться на вершину Парнаса, но и без того есть нечто неприятное в отбра­сываемой им тени — нарциссизм, онанистическое обожание его, Набокова.

Молодое поколение в наши дни попадает в западню: они отрицают культуру, книжную культуру особенно, выбирают непосредственный опыт, делают что хотят, находят свой круг общения, говорят на жаргоне — что само по себе неплохо, это дает им более острое ощущение настоящего момента, проникно­вение почти по дзену во внешнюю оболочку смысла и культуры. Меня беспо­коит, что будет с ними, когда они вырастут и поймут, что больше не могут жить, исходя только из непосредственного опыта. А время читать книги, входить в контекст культуры безвозвратно ушло.

20 декабря

Хотелось бы самому снимать фильмы — частично эта мысль пришла мне в голову из-за краха Голливуда, банкротства его студий, буквального и метафо­ри­ческого. Я хочу сказать, что там сейчас освободилось пространство для филь­ма как порождения литературы, писателя как человека, способного придать ему видимую форму.

Трудности начинаются при работе. В настоящее время я увяз в болоте из мно­жества замыслов. Не успею написать абзац, как уже вижу, как его улучшить. Как будто я не уверен в том, что хочу сказать, хотя в целом я знаю это точно. Бесконечное переписывание, вариант за вариантом, ужасно раздра­жает, отни­мает время, но самое главное — это порочный круг: в пятом вари­анте столь­ко же недочетов, сколько и в первом. Сколько ни старайся, все равно будешь ошибаться.

Так как роман занимает в нашей культуре все меньше места, то, думаю, писа­тели неизбежно станут все реже обращаться к этой литературной форме. Воз­можно, между фильмом и романом создается искусственный барьер — так пер­вые биологи считали кита рыбой, потому что он живет в море. Подлинное разли­чие — между создателями, а не искусствами. То, что я говорил о много­стиль­ности в «Аристосе», является логическим продолжением этого сообра­же­ния. Если я работаю в разных стилях, почему ограничи­ваться печатной страни­цей?  В «Аристосе» Джон Фаулз писал: «Что по-на­стоящему важно, так это цель, а не то, какими средствами это выражено. Настоящее искус­ство заключается в умении передать одно значение разными способами, а не одним, тщательно выверенным стилем, который больше расскажет об авторе, чем раскроет сам предмет изображения».