Мобильное приложение
Радио Arzamas
УстановитьУстановить

Литература

Интервью Владимира Набокова 

В новом выпуске совместного проекта Arzamas и журнала «Иностранная литература» — интервью Владимира Набокова немецкому журналисту Дитеру Циммеру, вышедшее в октябре 1966 года в Die Zeit. Перевод Дарьи Андреевой был опубликован в шестом номере «Иностранной литературы» за 2017 год

— Вы прожили в Германии 15 лет, с 1922 по 1937 год. Судя по тому, как вы описывали Германи­­ю и немцев в книгах той поры, они со временем производили на вас все более и более мрачное впечатле­ние. В книге о Гоголе, опубликованной в конце Второй мировой войны, вы пишете, что «пошлость» — самодовольное дурновкусие, китч — составляет существенную часть немецкого народного духа, и выра­жаете желание, чтобы Германию уничтожили до последней пивной кружки и последней незабудки. Появились ли у вас с тех пор основания переменить мнение?

— Мне нравится эта несколько легкомысленная книжка о Гоголе, хоть и писал я ее 20 лет назад второпях и без большой охоты; но фраза, которую вы упомя­ну­ли, вовсе не столь легкомысленна, как она звучит, когда вырвана из контек­ста. Позвольте мне восстановить начало абзаца: «Преувеличивая ничтожество какой-либо нации в то непростое время, когда против нее ведется война — и хочется, чтобы ее уничтожили до последней пивной кружки и последней незабудки, — зависаешь на краю пропасти под названием пошлость, которая всегда разверзается во время революций и войн». В конце концов, японцы тоже мечтали о том, чтобы Америку уничтожили до последнего пикапа и последнего пинапа. Речь шла о том чувстве любви-ненависти (amo et odi), с которым рус­ский народ смотрит на народ немецкий. Мое личное отношение к Германии  В 1930–40-е, особенно после известий о гибели оставшихся в Европе знакомых (И. И. Фондаминского, Ю. Б. Фельзена) и родного брата, С. В. Набокова, отношение писателя к Германии было резко отрица­тельным, что нашло отражение и в художест­венных произведениях (например, во второй главе романа «Дар»), и в письмах наиболее доверенным корреспондентам, например в письме к сестре Елене от 25 октября 1945 года: «Весть о Сереже меня особенно потрясла, потому что никаких опасений его судьба не вызывала. Если бы моя ненависть к немцам могла увеличиваться (но она достигла предела), то она бы еще больше разрослась» (В. Набоков. Переписка с сестрой. Анн-Арбор, 1985 год). Здесь и далее — прим. Н. Г. Мельникова. сложнее. По двум причинам.

Во-первых, я жил и творил в Германии в те годы, когда она не только на меня, но и на моих немецких друзей — да и сама история тому подтверждением — производила, как вы выразились, «все более и более мрачное» впечатление. В конце концов, чудовищный китч, который и у них, и у меня вызывал отвращение, перерос в режим, неприкрытую, мрачную вульгарность которого можно сравнить разве что с Россией советской эпохи. Это раз.

Второе: по бабке с отцовской стороны моя родословная восходит не только к балтийским баронам, но также и к знаме­нитому саксонскому композитору  Карл Генрих Граун (1704–1759) — автор духовных сочинений и 28 опер; по опреде­лению своего пра-пра-пра-правнука — «талантливый карьерист, автор известной оратории „Смерть Иисуса“, считавшейся современными ему немцами непревзойден­ной, помощник Фридриха Великого в писа­нии опер» (В. В. Набоков.  Собр. соч. русского периода. В 5 т.  Т. 5. СПб., 2000 год). О своих немецких предках по отцовской линии Набоков рассказывает в третьей главе автобиографии, особенно подробно — в ее третьем изводе 1966 года, где упоминает и Вольфганга Грауна, служившего в 1575 году органистом в Плауэне., и к почтенному кёнигсбергскому книгоиздателю, и даже к малоизвестному органисту, жившему в Плауэне под Варенбрюком в XVI веке, и, без сомнения, к некоему любителю бабочек, у которого, вероятно, имелись и кружки на полке, и незабудки в альбоме.

Вера и Владимир Набоковы. Берлин. 1934 год © Частное собрание / Diomedia

Хочу также добавить, что мне несколько неловко за эти давние горькие слова, которые задним числом звучат так, будто я одним махом обесценил и отверг всю немецкую культуру, в силу еще одного обстоятельства, а именно: в после­военное время немецкие критики, рассуждая о моих книгах, всегда демонстри­ровали необычайную проницательность и глубокое понимание искусства.

— Приходилось ли вам бывать в Германии после войны?

— Я не был в Германии с тех пор, как покинул ее в 1937 году.

— Собираетесь ли вы когда-нибудь все же посетить Германию?

— Нет, никогда. Так же как и в Россию я никогда не вернусь.

— Почему же?

— Пока я жив, могут быть живы и те бестии, которые пытали и убивали беззащитных и невинных. Откуда мне знать, какая бездна зияет в прошлом моего современника — добродушного незнакомца, чью руку я могу случайно пожать?

— После 1937 года вы жили во Франции, а в 1941 году  Интервьюер ошибается: Набоков покинул Францию в мае 1940 года., перед немецким вторжением, бежали в США — уже второй раз в жизни ускользнув в послед­ний миг — и решили с тех пор писать по-английски. Многие писатели пытались совершить подобный скачок от одного языка к другому, но немногие преуспели. Сегодня вы считаетесь одним из изящнейших англоязычных стилистов. Как вам удалось добиться, чтобы английский язык подчинился вашей воле?

— Хотя переход с одного языка на другой был для меня весьма мучителен, все же нужно сказать, что английским я владею с детства и начал читать по складам английские книжки раньше, чем выучился писать по-русски.

— Но вы скучаете по родному языку — русскому?

— Конечно. С другой стороны, русский — это язык, на котором я говорю с женой и сыном, и еще в 1960 году у меня получалось писать по-русски стихи.

— Правда ли, что вы переводите на русский вашу «Лолиту», хотя пока нет ни малейшей надежды на то, что роман опубликуют в России?

— Русский перевод «Лолиты» уже почти год как закончен. Непросто было найти русскую машинистку, а та, которую я наконец нашел, работала очень медленно. Скоро книга выйдет в нью-йоркском издательстве «Федра», и тогда, я надеюсь, она тем или иным путем попадет в Россию. Мой русский, быть может, немного заржавел, но лишь в сравнении с тем, каким он был лет 30 назад. Я взялся за это трудное дело в первую очередь потому, что хотел пре­дупредить каких-нибудь неумех, которые в будущем возьмутся перелицовы­вать мою «Лолиту» на русский. Помимо ряда внутренних творческих затруд­нений — проблем стиля и интонации, — немало хлопот мне доставлял еще и заокеанский аромат этой книги. Очень трудно было переводить некоторые технические обороты, названия повседневных для американцев вещей — всего, что связано с автомобилями, мотелями, одеждой. Например, в русском, по-видимому, не существует устоявшегося названия для «ветрового стекла» или «перчаточного ящика». Зато не так уж сложно оказалось передать игру слов и литературные аллюзии, многие из которых я попросту придумал заново.

— Вы американский гражданин, но вот уже шесть лет живете в швейцарских отелях. Европа в конечном счете оказалась вам ближе?

— Я живу в Европе по семейным обстоятельствам. А Швейцарию выбрал, потому что есть в ней особое очарование и прелесть: здесь романтика прошлого перерождается в уют настоящего. В горах водятся изумительные бабочки. Ловить их в окрестностях Симплона или в Граубюндене — ни с чем не сравнимое наслаждение: Понтрезина, Церматт, Лакинталь, долина Роны — классические места паломничества энтомологов, где и поныне можно совер­шить неожиданную находку, несмотря на то что за минувшие столетия эти места вдоль и поперек исходили с сачками целые поколения немцев и англи­чан.

— Хотите ли вы вернуться в Америку? Может быть, скучаете по преподавательской деятельности?

— Америка — моя настоящая родина, и через год-другой я туда вернусь. Не знаю, буду ли преподавать. Возможно, физически мне это будет уже тяжело, но, вероятно, я предпочту жить неподалеку от университетской библиотеки.

— Не хотите ли вы когда-нибудь где-нибудь по-настоящему обосноваться?

— Отчего же нет — мы с женой чудесно представляем себе какое-нибудь тихое и солнечное американское местечко, где сможем осесть. Но сперва я намерен половить бабочек в Перу или в Иране — и только потом окуклиться.

— Когда-нибудь, хотя бы ради забавы, вы пытались представить себе, какой бы из вас получился писатель, если бы революция 1917 года не изгнала вас и вашу семью из России?

— Занятный вопрос. Не следует забывать, что практически все русские писатели, если правительство не чинило им препятствий, часто и много путешествовали за границей — в первую очередь по Швейцарии, Германии, Франции и Италии. Туманная голубизна озера, которой я нынче любуюсь из окна, радовала глаз Жуковского, Карамзина, Тютчева, Гоголя, Толстого и многих других. Если бы не грянула революция, я бы наверняка вел праздную помещичью жизнь; возможно, больше времени посвящал бы энтомологиче­ским изысканиям, занимался бы ими энергичнее и ездил бы в длительные экспедиции по Азии и Африке. Основал бы частный музей и большую удобную библиотеку.

— А какие вы бы писали книги, если бы имели возможность вести устроенную, сытую жизнь в мирной России?

— Я почти уверен, что мои книги не нравились бы тем же самым людям, которых они раздражают сейчас, и не могу представить себе русское правительство, которому они пришлись бы по вкусу. С точки зрения цензуры Америка — благодатнейшее для писателя место.

— Вы написали 11 романов, а также множество рассказов и стихов — но в 1955 году вышла «Лолита», и на вас обрушилась мировая слава. Ожидали ли вы, что к вам внезапно будет столько внимания?

— Честно говоря, я редко препарирую иллюзию собственной славы и успеха. Когда я писал «Лолиту» — а это заняло у меня полдюжины лет, — меньше всего я думал о том, какую известность она мне может принести. Равнодушие к нели­це­приятной критике, быть может, не признак скромности, но для здо­ровья весьма полезное свойство. Смутно я предвидел, что продажи могут оказаться скудными и у книги будет сомнительная репутация. Допускал также возможность, что некий четвертый добрый читатель однажды присоединится к нашей маленькой компании, которая состояла из моей жены, сына и меня самого. Не исключал я и того, что все читатели на планете меня полностью поймут. Но дальше в будущее «Лолиты» я не заглядывал.

— Согласны ли вы с тем, что сегодняшней славой вы во многом обязаны превратному пониманию вашей книги?

— Могу я несколько переиначить ваш вопрос? Продавалась бы «Лолита» на первых порах хуже, если бы публика не находилась под впечатлением, что эта книжка непристойная? Возможно. Но не следует забывать, что в «Лолите» быстро разочаровались любители порнографической литературы, которые и составляли основную аудиторию «Олимпии Пресс»: они высмеивали мою книгу и называли ее скучной. Но затем дело пошло на лад, хороших читателей становилось все больше, а плохие постепенно растаяли или вернулись обратно к «Олимпии Пресс», где нашли чтиво себе по вкусу.

Покупатели в книжном магазине Foyles на Чаринг-Кросс-роуд читают только что опубликованный роман «Лолита». Лондон, 1950-е годы © Hulton-Deutsch Collection/CORBIS/Corbis via Getty Images

— Я полагаю, вы не придаете ни малейшего значения тому, что вас называют в ряду писателей, которые прославились как нарушители табу. Вряд ли посредством «Лолиты» вы хотели раздвинуть границы дозво­лен­ного или преследовали какую-либо еще подобную цель социаль­ного плана — или все же такое намерение было?

— Мне неинтересны табу и неинтересно их нарушать. Я пишу то, что мне нравится, и некоторым нравится то, что я пишу, — этим, в общем-то, все сказано.

— А что вы скажете по поводу некоторых последствий, которые спровоцировала книга: ночные клубы «Лолита», шлягеры про Лолиту, вся эта мода, эксплуатирующая тему женщины-девочки, девичьей любви?

— Могу лишь пожать плечами. Самое нелепое — что определение «нимфетка» или «Лолита» невежественные журналисты зачастую применяют не только к бедным маленьким школьницам, но и к полово­зрелым бабенкам лет двад­цати-двадцати пяти.

— Вы неоднократно давали понять, что многое вызывает у вас отвраще­ние: джаз, бой быков, психоанализ, марксизм, а более всего — дидакти­ческая, политическая, журналистская литература всех мастей. Но вряд ли можно говорить, что ваши собственные произведения не имеют политического подтекста, — стоит только вспомнить роман «Под знаком незаконнорожденных» и некоторые рассказы. Где бы вы провели гра­ницу между книгами безусловно политическими и теми, что пишете вы?

— Эту неблагодарную задачу я, пожалуй, целиком и полностью доверю критикам, коих политика и социология увлекают больше, нежели меня.

— Раз вам не очень по душе произведения, которые транслируют какие-либо идеологические идеи, — что же тогда привлекает вас в книгах?

— Талант. Вдохновение. Изобретательность. И загадочная способность видеть сквозь ткань вещей, заглядывать за горизонт — немножечко дальше, чем те, кто этими вещами пользуется.

— Вы знамениты не только как писатель, вы еще и известный в мире лепидоптеролог. Работа со словами каким-нибудь образом сродни работе с бабочками?

— Давайте не будем преувеличивать. Я действительно публиковал научные работы, но все они относятся к тому лихорадочному десятилетию, примерно с 1940 по 1950 год, когда я занимался относительно узкими лепидоптерологи­че­скими темами.

— Доставляют ли вам оба ваших увлечения более или менее cхожее удовольствие?

— Признаюсь, моя страсть к энтомологическим исследованиям — на при­роде ли, в лаборатории или в библиотеке — таит для меня большее наслаж­дение, чем литературные штудии и занятия, а это немало значит. За те десять лет я переработал классификацию некоторых групп бабочек, выделил и описал несколько новых видов и подвидов. Наименования, данные мною микроскопи­ческим органам, которые я первый разглядел и изобразил, прочно утвердились в биологическом лексиконе. Тактильные радости тщательной зарисовки, тихий рай камеры-люциды и поэтическая точность таксономических описаний составляют художественную сторону того эмоционального подъема, с которым у меня всегда сопряжено приобретение новых знаний — профану ненужных — в какой бы то ни было сфере.

— Вас опасаются из-за резких высказываний о многих — как мертвых, так и ныне живущих — известных писателях. Видите ли вы родственную душу в современной литературе, кого-то, кого вы читаете с удовольст­вием?

— Как вы, вероятно, знаете, я свободно читаю лишь на трех языках: русском, английском и французском. Мой немецкий так и остался на детском уровне, итальянский я знаю мало даже для туриста и, кроме mariposa, «бабочка», по-испански не пойму ни слова. Есть много современных авторов — русских, английских и французских, — чьим творчеством я восхищаюсь. Один злоязы­кий критик как-то съязвил: дескать, я восхищаюсь только теми писателями, которые в чем-то на меня похожи. Это неправда. На меня никто не похож. Некоторые романисты второго ряда пытаются мне подражать — и то без­успешно.

— Ваши романы подобны сложному часовому механизму, где все детали идеально пригнаны друг к другу. Как вы продумываете и создаете книгу?

— «Продумывать» — неправильное слово. Замысел приходит как внезапное озарение. А вот следующая стадия весьма изнурительна. В 1920-е и в начале 1930-х, когда я жил в берлинских меблированных комнатах (на Мотцштрассе, Пас­сауер­штрассе, Леопольдштрассе, Несторштрассе и многих других улицах), я окунал перо в чернила — перья приходилось менять через день, — брал школьные тетрадки, вычеркивал, дописывал, снова вычеркивал, комкал целые страницы, переделывал один и тот же кусок по три, по четыре раза, перепи­сывал свежими чернилами и более аккуратным почерком, потом еще раз переписывал, внося поправки, и в конце концов диктовал жене, которая перепечатывала все стоящее, что выходило из-под моего пера. Я пишу медленно — улитка, которая тащит свой домик со скоростью 200 страниц, — один текст в год. В те дни и ночи, работая над романом, я продвигался последовательно, от главы к главе, но при этом с самого начала держал в уме цельную композицию — я конструировал в воображении целые эпизоды, когда шел по улице, или принимал ванну, или лежал в постели. В конце 1930-х годов я перешел к более щадящей методе, которая позволяет экономить силы: вооружался карандашом и ластиком и писал на оборотной стороне каталожных карточек. Поскольку я с самого начала вижу роман до странности отчетливо перед собой, даже как бы над собой, карточки для меня очень удобны: не приходится придерживаться логической последовательности — можно создавать опорные эпизоды, а потом в произвольном порядке заполнять пропуски.

— Получается, книга существует целиком в вашем воображении еще до того, как вы возьметесь за перо?

— Не хочу, чтобы меня назначили последователем Платона, о котором я не очень высокого мнения, но в этом случае все именно так и есть: прежде чем книга окажется на бумаге, она является автору в некоей идеальной ипостаси, в каком-то другом, иногда прозрачном, иногда туманном, измерении, и моя задача — записать столько, сколько смогу разглядеть, и настолько точно, насколько это в человеческих силах.

Владимир Набоков за работой в своем номере в Montreux Palace Hotel. Швейцария, 1964 год© Horst Tappe/Archive Photos/Getty Images

— Что именно вы видите — эскиз сюжета, определенные эпизоды и картины или даже формулировки?

— Всё. Когда я приступаю к работе, самое большое счастье — чувствовать, что никакого осязаемого произведения еще не существует и нельзя постичь, как и откуда взялся именно этот образ, или эта особенность структуры, или вот эта конкретная фраза.

— Бывает ли, что книга получается совсем иной, чем вы задумали изначально?

— Такого со мной не случалось. Романисты, с которыми подобное происходит, либо никуда не годятся, либо нездоровы душевно. Нет, приблизительный план книги я твердо держу в голове, и каждый персонаж движется тем путем, кото­рый я ему предначертал. В фантазии художника нет ни парламента, ни народ­ного представительства. В моем личном мире я абсолютный деспот — я один поддерживаю его в равновесии, я один решаю, что в нем правда, а что нет. Изображаю ли я этот мир настолько полно и достоверно, как мне хоте­лось бы, — это уже другой вопрос. В некоторых ранних произведениях, к моей досаде, иной раз зияют размытые места или даже бреши.

— В настоящее время вы работаете над фундаментальным трудом, посвященным европейским бабочкам?

— Книга о бабочках пока ждет своего часа, зато я разработал проект полного каталога европейских бабочек.

— Так значит, вы никогда не вернетесь в Россию?

— Ни в одну страну предков никогда больше не ступит нога этого американского гражданина.

— Пишете ли вы новый роман?

— Да.

— Готовы ли о нем говорить?

— Нет.

Скорее оформите подписку на «Иностранную литературу»
Или купите журнал в одном из этих магазинов.
И не забудьте, пожалуйста, подписаться на страницу «Иностранки» в фейсбуке.
17 декабря
18 декабря
19 декабря
20 декабря
21 декабря
24 декабря
25 декабря
26 декабря
27 декабря
28 декабря
14 января
15 января
16 января
История, Литература

Как заключенные сбежали из Собибора

История единственного успешного восстания в нацистском лагере смерти