26 января 2026Литература

7 секретов «Зависти» Юрия Олеши

С кого Олеша списал Андрея Бабичева, какую роль в «Зависти» играют зеркала и что воплощает собой машина «Офелия», которой посвящены самые загадочные страницы повести?

Автор Мария Котова

1. Тайна личности Андрея Бабичева

«Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек. Желание петь возникает в нем рефлекторно. Эти песни его, в которых нет ни мелодии, ни слов, а есть только одно „та-ра-ра“, выкрикиваемое им на разные лады, можно толковать так:
     „Как мне приятно жить… та-ра! та-ра!.. Мой кишечник упруг… ра-та-та-та-ра-ри… Правильно движутся во мне соки… ра-та-та-ду-та-та… Сокращайся, кишка, сокращайся… трам-ба-ба-бум!“
     Когда утром он из спальни проходит мимо меня (я притворяюсь спящим) в дверь, ведущую в недра квартиры, в уборную, мое воображение уносится за ним».

Начало повести шокировало первых ее слушателей и читателей в конце 1920-х годов. Михаил Пришвин писал о ней критику Давиду Тальникову:

«В „Зависти“ невозможно развязное начало и зажеванный, вялый конец. В русском словаре есть превосходное слово (очень целомудренное) „нужник“ и отвратительное „ватерклозет“. Можно представить себе начало романа в нужнике, но в ватерклозете нельзя… Так отврати­тельно, что я бросил книгу и вернулся к ней через месяц только по усиленной просьбе детей»  Цит. по: М. О. Чудакова. Мастерство Юрия Олеши // Избранные работы. Т. 1. Литература советского прошлого. М., 2001..

Прототипом героя Андрея Бабичева — человека нового времени и «образцовой мужской особи», по словам мечтательного завистника Николая Кавалерова, — стал Владимир Нарбут, знакомый с Юрием Олешей еще по жизни в Одессе. Руководитель украинского отделения РОСТА, а в Москве сотрудник Нарком­проса, ответственный работник отдела печати при ЦК РКП(б), издатель и редактор, основатель издательства «Земля и фабрика» Владимир Александрович Нарбут в 1922 году женился на гражданской жене Юрия Олеши Серафиме Густавовне Суок. Современники Юрия Олеши, осведомленные об этой громкой и очень драматичной для Олеши истории, чувствовали ее отголоски в повести: «В „Зависти“ было что-то болезненно пережитое. Позднее называли подлин­ные имена персонажей и ситуации, схожие с теми, что были в жизни»  Цит. по: Лев Никулин // Воспоминания о Юрии Олеше. М., 1975. .

Николай Кавалеров подчеркивает физическое превосходство Бабичева: «Девушек, секретарш и конторщиц его, должно быть, пронизывают любовные токи от одного его взгляда». Это превосходство особенно заметно на фоне немощности самого Кавалерова — он не может получить юную Валю, в которую безнадежно влюблен, его поэтическое признание в любви расценивается Андреем Бабичевым как пьяный бред: «Это, наверное, какой-нибудь алкоголик из его компании». В конце повести Кавалеров оказывается в постели вдовы Анечки Прокопович — женщины с лицом, «похожим на висячий замок». Он замечает: «Вдова Прокопович — символ моей мужской униженности». Повествование в первой части повести ведется от лица Николая Кавалерова, нарисованный им портрет Бабичева вызвал возмущение критиков, усмотревших в нем пародию на советского коммуниста. 

2. Тайна профессии Андрея Бабичева

«С первых дней моего знакомства с Бабичевым уже слышал я разговоры о знаменитой колбасе. Где-то шли опыты по изготовлению какого-то особенного сорта — питательного, чистого и дешевого. Постоянно Бабичев справлялся в разных местах; переходя на заботливые нотки, расспрашивал и давал советы; то томный, то сладко-взволнованный, отходил от телефона. Наконец порода была выведена. Из таинственных инкубаторов вылезла, покачиваясь грузным качанием хобота, толстая, плотно набитая кишка».

В повести у Андрея Бабичева подчеркнуто приземленная профессия — он, по выражению Кавалерова, колбасник, то есть руководит пищевым трестом, мечтает сделать особенный сорт вареной колбасы, а еще открыть столовую «Четвертак», где обеды для рабочих будут стоить всего 25 копеек. Юрий Олеша, комментируя свою повесть, говорил о главном герое, очевидно подразумевая Владимира Нарбута: «Если бы он был не „колбасником“, а, скажем, заведующим издательством, — это было бы пресно»  Цит. по: Ю. К. Олеша. Беседа с читателями // Литературный критик. № 12. 1935. . 

«Колбасная» работа Андрея Бабичева вызвала дискуссии в критике конца 1920-х годов — может ли коммунист, человек новой формации, быть настолько ограниченным в своих мечатаниях и настолько глухим ко всему, что выходит за пределы материального? 

В повести Андрей Бабичев (а вместе с ним и его племянница Валя Бабичева и его воспитанник Володя Макаров) противопоставляется Николаю Кавалерову (а вместе с ним Ивану Бабичеву, брату Андрея, и Анечке Прокопович). Чем более тонким, мечтательным, образованным эстетом видит себя завистник Кавалеров, тем грубее и гротескнее выглядит Андрей Бабичев. Его профессия и мечта о колбасе подчеркивают его статус лишенного всякой фантазии человека, сосредоточенного на самом материальном из возможного — пище, причем в наиболее бытовом ее варианте, в виде вареной колбасы.

Выбирая специальность для Андрея Бабичева, Олеша, возможно, вспоминал стихотворение Владимира Маяковского «Гимн обеду» (1915), недвусмысленно сатирическое и антиромантическое:

Юрий Олеша, делая своего героя колбасником, противопоставляет его мечтателю Кавалерову и придает Бабичеву гротескно-пародийные черты. 

3. Тайна личности Николая Кавалерова

«(Меня не любят вещи. Мебель норовит подставить мне ножку. Какой-то лакированный угол однажды буквально укусил меня. С одеялом у меня всегда сложные взаимоотношения. Суп, поданный мне, никогда не остывает. Если какая-нибудь дрянь — монета или запонка — падает со стола, то обычно закатывается она под трудно отодвигаемую мебель. Я ползаю по полу и, поднимая голову, вижу, как буфет смеется.)»

Николай Кавалеров (в повести его фамилию другой герой называет «высокопарной и низкопробной») — полная противоположность Андрею Бабичеву. Андрей Бабичев в описаниях Кавалерова предстает материалистом с почти животным магнетизмом, его любят вещи и женщины. Деятельный практик, занимающий высокий пост, Бабичев начисто лишен воображения. С точностью до наоборот Николай Кавалеров — романтик, рафинированный интеллигент, бездеятельный и мечтательный эстет, оторванный от мира, он принадлежит уходящей эпохе и отчаянно завидует веку новому, который олицетворяют Андрей Бабичев, Валя и Володя Макаров. Иван Бабичев называет Кавалерова носителем чистого чувства зависти:

«Одной душой правит гений гордости, другой — гений сострадания. Я хочу извлечь их, этих бесов, и выпустить их на арену.
     <…>
     <…> Николай Кавалеров. Завистник».

Выступая на Первом съезде советских писателей в 1934 году, Юрий Олеша придал своему герою автобиографическое измерение:

«Мне говорили, что в Кавалерове есть много моего, что этот тип является автобиографическим, что Кавалеров — это я сам.
     Да, Кавалеров смотрел на мир моими глазами. <…>
     Как художник проявил я в Кавалерове наиболее чистую силу, силу первой вещи, силу пересказа первых впечатлений».

Если образ Бабичева в повести можно назвать гротескно-пародийным, хотя и цельным, то Николай Кавалеров, наоборот, весь состоит из двойственности и противоречий. Он завистник, полный самоуничижения и самовозвели­чивания, бездеятельный, но мечтающий о славе, он, по словам критика Наума Берков­ского, «подпольный мещанин из Достоевского»  Н. Я. Берковский. О реализме честном и реализме вороватом // На литературном посту. № 7. 1928. и «эпигон»  В. П. Полонский. Преодоление «Зависти» // Новый мир. № 5. 1929., по сло­вам критика Вячеслава Полонского. В роскошной квартире колбасника Кавалеров исполняет роль шута. Андрей Бабичев для него одновременно благодетель (он подобрал на улице избитого и пьяного Кавалерова) и объект ненависти:

«Замечательный деятель поселил меня в своем доме. Я хочу выразить вам свои чувства.
     Собственно, чувство-то всего одно: ненависть.
     Я вас ненавижу, товарищ Бабичев».

Но при этом Николай Кавалеров — тонкий и чувствительный герой, он вос­принимает мир во всей его первозданной свежести и красоте. После публи­кации повести советские девушки и юноши изъяснялись в любви так же, как Кавалеров — Вале:

«Я шагнул навстречу. Она подумала, что я могу помочь ей, что я что-то знаю, и остановилась. Слеза, изгибаясь, текла у ней по щеке, как по ва­зочке. Она вся приподнялась, готовая страстно спросить о чем-то, но я перебил ее, сказав:
     — Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев».

Кавалеров воплощает собой уходящую эпоху с поэзией, лирикой, красотой и чувствами. Он один из самых живых героев в повести, в отличие от картон­ных Вали и Володи Макарова, юных символов нарождающейся новой эпохи машинного мира, в своей крайности сближающегося с миром антиутопии «Мы» Евгения Замятина (недаром у Володи Макарова «сверкающая машинка зубов»).

4. Тайна личности Володи Макарова

«Между двух столбиков была протянута веревка. Юноша, взлетев, пронес свое тело над веревкой боком, почти скользя, вытянувшись параллельно препятствию, — точно он не перепрыгивал, а перека­ты­вался через препятствие, как через вал. И, перекатываясь, он подкинул ноги и задвигал ими подобно пловцу, отталкивающему воду. В следую­щую долю секунды мелькнуло его опрокинутое искаженное лицо, летящее вниз, и тут же Кавалеров увидел его стоящим на земле, причем, столкнувшись с землей, он издал звук, похожий на „афф“, — не то усе­чен­­ный выдох, не то удар пятки по траве.
     <…>
     Все закричали и захло­пали. Прыгун, почти голый, отходил в сторону, слегка припадая на одну ногу, должно быть, из спортсменского кокетства.
     Это был Володя Макаров».

В повести Андрей Бабичев представляет его Кавалерову так: «Он совершенно новый человек». Литературовед Мариэтта Чудакова отмечала, что описание упражнений Володи Макарова перед важным футбольным матчем стало как будто предвест­ником знаменитой картины Александра Дейнеки «Вратарь» (1934)  М. О. Чудакова. Сублимация секса как двигатель сюжета в литературе конца 20-х и в 30-е годы // Новые работы: 2003–2006. М., 2007.. Восем­надцатилетний юноша, вратарь футбольной команды, которому отчаянно завидует Кавалеров, при всей четкости и осязаемости этого спортивного описания в повести оказывается практически бесплотным — почти манекеном. Образ Володи Макарова строится на контрасте подробных описаний футболь­ного матча, красоты крепкого спортивного тела и невырази­тельного, лишен­ного живых черт характера: «Имя Володи Макарова всегда появляется в „Зависти“ будто случайно, будто знак личности, которой в романе нет»  М. О. Чудакова. Мастерство Юрия Олеши // Избранные работы. Т. 1. Литература советского прошлого. М., 2001.. Даже любовь Володи Макарова к Вале становится скорее идеей, чем реальным чувством: «Первый раз мы поцелуемся с ней, когда откроется твой „Четвертак“. Да». В письме к Андрею Бабичеву Володя Макаров развивает идею гениальной функциональности машин и хочет стать им подобным, изгнать последние проявления индивидуальности и чувств из своей жизни:

«Чтоб быть равнодушным, понимаешь ли, ко всему, что не работа! Зависть взяла к машине — вот оно что! Чем я хуже ее? Мы же ее выду­мали, создали, а она оказалась куда свирепее нас. Даешь ей ход — пошла! Проработает так, что ни цифирки лишней. Хочу и я быть таким».

Николай Кавалеров видит в Володе Макарове человека будущего, человека из новой эпохи, в которой самому Кавалерову с его чувствами и страстями места уже не будет, он завидует Володе, но одновременно испытывает перед ним страх.

5. Тайна бинокля

«Я нахожу, что ландшафт, наблюдаемый сквозь удаляющие стекла бинокля, выигрывает в блеске, яркости и стереоскопичности. Краски и контуры как будто уточняются. Вещь, оставаясь знакомой вещью, вдруг делается до смешного малой, непривычной. Это вызывает в наблюдателе детские представления. Точно видишь сон. Заметьте, человек, повернувший бинокль на удаление, начинает просветленно улыбаться».

Критики отмечали невероятную насыщенность повести метафорами, особенно заметную в первой части, полностью написанной от лица Николая Кавалерова. Романтик и мечтатель Кавалеров видит мир в постоянном движении, в причуд­ливых взаимосвязях вещей, различных при разном освещении и положении в пространстве, как будто впервые явленных миру, впервые увиденных и наре­ченных наблюдателем. Вячеслав Полонский говорил, что «Олеша умеет видеть так, как не видит обыкновенный смертный»  В. П. Полонский. Преодоление «Зависти» // Новый мир. № 5. 1929., метафорой этого необычного видения становится повернутый бинокль. Это особенное зрение, позволяющее остранить вещь, увидеть ее как будто впервые, делает Кавалерова, по мысли Полонского, человеком искусства, творящим свою реальность. Наум Берков­ский назвал язык повести «зрячим материализмом», когда «вещь как бы напластана на вещь» и от этого становится еще более конкретной и материаль­ной  Н. Я. Берковский. О реализме честном и реализме вороватом // На литературном посту. № 7. 1928. . С этой точки зрения язык повести сближался, по мысли Мариэтты Чудаковой  М. О. Чудакова. Мастерство Юрия Олеши // Избранные работы. Т. 1. Литература советского прошлого. М., 2001., с поэтикой раннего Бориса Пастернака, но с существен­ной оговоркой: «При чтении его стихов подчас возникает иллюзия, что автора нет и в помине, что он отсутствует даже как рассказчик, как свидетель, видевший все то, что здесь изображено. Природа объясняется от собственного имени»  А. Д. Синявский. Поэзия Пастернака // Б. Л. Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965.. Тогда как у Юрия Олеши всегда чувствуется именно взгляд человека на мир, причем взгляд этот всегда объясняется, в тексте сразу же дается разгадка метафоры:

«После дождя город приобрел блеск и стереоскопичность. Все видели: трамвай крашен кармином; булыжники мостовой далеко не одно­цветны, среди них есть даже зеленые; маляр на высоте вышел из ниши, где прятался от дождя, как голубь, и пошел по канве кирпичей; мальчик в окне ловит солнце на осколок зеркала…»

6. Тайна зеркал

«Я очень люблю уличные зеркала. Они возникают неожиданно поперек пути. Ваш путь обычен, спокоен — обычный городской путь, не суля­щий вам ни чудес, ни видений. Вы идете, ничего не предполагая, поднимаете глаза, и вдруг, на миг, вам становится ясно: с миром, с правилами мира произошли небывалые перемены.
     Нарушена оптика, геометрия, нарушено естество того, что было вашим ходом, вашим движением, вашим желанием идти именно туда, куда вы шли. <…>
     <…>
     Трамвай, только что скрывшийся с ваших глаз, снова несется перед вами, сечет по краю бульвара, как нож по торту. Соломенная шляпа, повисшая на голубой ленте через чью-то руку (вы сию минуту видели ее, она привлекала ваше внимание, но вы не удосужились оглянуться), возвращается к вам, проплывает поперек глаз».

Еще один предмет, как и бинокль, ставший материальным воплощением оптики Николая Кавалерова (и Юрия Олеши). В мире Николая Кавалерова предметы не заданы раз и навсегда, не определены каждый на своем месте — наоборот, они постоянно меняют свое положение и свойства в изменяющемся пространстве вследствие дождя, взгляда в повернутый бинокль, случайной зеркальной витрины или смены дня. Нащупанная Юрием Олешей и отточенная им манера письма, особенный, остраняющий взгляд на предметы вещного мира разрабатывался в конце 1920-х целым кругом писателей, современников Олеши. Мариэтта Чудакова отмечала  М. О. Чудакова. Мастерство Юрия Олеши // Избранные работы. Т. 1. Литература советского прошлого. М., 2001., что почти одновременно с Олешей «зеркальная» тема появляется в творчестве Александра Грина (рассказ «Безногий») и Вениамина Каверина (рассказ «Художник неизвестен»), а в 1917 году уже упоминавшийся Борис Пастернак пишет стихотворение «Зеркало», полностью построенное на искажении пространства зеркальной поверхностью:

7. Тайна «Офелии»

«— Нет, вы поймите, Кавалеров, какое великое удовлетворение. Величайшее создание техники я наделил пошлейшими человеческими чувствами! <…> Машина моя — это ослепительный кукиш, который умирающий век покажет рождающемуся. У них слюнки потекут, когда они увидят ее. Машина — подумайте — идол их, машина… и вдруг… И вдруг лучшая из машин оказывается лгуньей, пошлячкой, сенти­ментальной негодяйкой! Идемте… я покажу вам… Она, умеющая делать все, — она поет теперь наши романсы, глупые романсы старого века, и старого века собирает цветы. Она влюбляется, ревнует, плачет, видит сны… Я сделал это. Я насмеялся над божеством этих грядущих людей, над машиной».

Самые загадочные страницы повести посвящены машине «Офелия», которую изобрел Иван Бабичев, брат Андрея. Вторая часть повести строится, по верному замечанию Наума Берковского, на фантастике, а не гротеске. В этой части рассказывается история Ивана Бабичева, тоже мечтателя, как и Кавалеров, но, в отличие от него, активного и деятельного. Инженер по образованию, Иван Бабичев сделал машину, которая сокрушит Андрея Бабичева и его столовую «Четвертак»:

«— <…> Ты смеешь мне не верить? Ты говоришь, такой машины нет? Андрей, обещаю тебе: ты погибнешь от этой машины.
     — Не бузи, — ответил брат, — ты разбудишь Володю».

«Король пошляков», как сам себя называет Иван Бабичев, знакомится с Николаем Кавалеровым и представляет ему свою машину «Офелия». Офелия — максимально далекое от новой советской прагматичной действительности имя из шекспировского «Гамлета», вопло­щаю­щее два сильных чувства: любовь и безумие. Как и все остальные изобретения Ивана, «Офелия» балансирует на грани яви и сна, действуя только в простран­стве сказки, рассказанной Иваном Бабичевым, и горячечного бреда забо­лев­шего Николая Кавалерова. Читатель так и не узнает, состоялось ли открытие «Четвертака», действительно ли Кавалеров присутствовал на нем завернутым в одеяло и существовала ли на самом деле машина «Офелия».