Было ли XVIII столетие веком Просвещения?

В XVIII веке в разных европейских языках возникли термины, обозна­чавшие эту эпоху как время распространения света разума. Наиболее точное определение появилось в статье Иммануила Канта «Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?» (1784). Немецкий философ назвал Просвещение «выходом человека из состояния своего несовершенно­летия, в котором он находится по собственной вине». Под несовер­шеннолетием он подразумевал слепое доверие авторитетам и неспо­собность руководствоваться своим рассудком. Почему Кант и его современники считали, что критически мыслящих людей стало больше, чем раньше?

Самостоятельно мыслящая публика, которую имел в виду и к которой обращался Кант, — это читатели. Много ли их было в «век Просвеще­ния», когда во Франции больше половины, а в германских землях три четверти населения оставались неграмотными? По сравнению с преды­дущим столетием число грамотных людей в XVIII веке значительно выросло. Но среди историков существуют разногласия по поводу того, каким образом можно измерить уровень грамотности в обществе и как интерпретировать полученные данные. Что считать показателем грамотности: умение поставить подпись под документом или наличие книг в доме? Но бесспорно, что человек читающий стал характерным персонажем своего века. Об этом свидетельствуют, в частности, многочисленные изображения людей из самых разных сословий за книгой.

Необходимое условие для расширения круга читающей публики — это доступность образования. В XVIII веке существовали разнообразные типы учебных заведений, как традиционные, так и новые. Какую цель преследовало образование: сформировать послушных подданных или ответственных граждан? Этот вопрос занимал современников, пробле­мы образования оказались в то время в центре общественных дискус­сий. Споры о воспитании подрастающего поколения обретали ост­рый политический смысл. Пример тому — дискуссия об образователь­ной программе иезуитских коллегий, разгоревшаяся как раз в те годы, когда правители ряда стран Европы один за другим принимали решение запретить деятельность иезуитов на территории своих государств.

Некоторые монархи считали своим долгом править, руководствуясь передовыми идеями века, проводя реформы, просвещая и воспитывая народ. Тем не менее между властью и обществом возникали конфлик­ты. Просвещенное общественное мнение критиковало правителей, а дей­ствия просвещенных правителей — например, императора Иоси­фа II, министров-реформаторов Карла III в Испании — подчас не встре­чали поддержки в обществе и даже провоцировали народные восстания. Эти примеры показывают, как правители пытались контролировать и менять общество и какую роль играло общественное мнение. В спо­рах и конфликтах рождались современная политика и современ­ный поли­тический язык. Именно в XVIII веке понятия «общество», «нация», «реформа», «революция» наполнились привычными для нас смыслами.

— Расскажите, почему вы интересуетесь именно этой темой? 

— Прежде всего я занимаюсь историей государственного аппарата и королевского двора во Франции в последние десятилетия перед революцией, при Людовике XVI, политикой реформ, конфликтами внутри правящей элиты. Но, конечно, к Просвещению и, шире, культуре XVIII века приходится постоянно обращаться, потому что культура в значительной мере определяет поведение правителей, принимаемые ими решения, практики управления.

— Какое место занимает предмет вашего изучения в современном мире?

— Уже примерно полвека назад в изучении Просвещения начался по­ворот от истории идей к истории людей и их поведения. При изучении любых исторических процессов, включая политику и экономику, нужно использовать историко-антропологические и историко-культурные подходы. Например, без учета культуры невозможно изучать финан­совые и налоговые реформы, которые проводили многие правители в XVIII веке, потому что представления того или иного короля или министра о том, какими должны быть финансы и налоги в их стране, определяются их культурой. Скажем, когда в 1781 году во Франции ге­неральный директор финансов Жак Неккер впервые опубликовал свой отчет королю, этот текст стал бестселлером. Как ни странно, нашлось много желающих читать монотонные столбцы цифр, а в правитель­ственных кругах публикация отчета вызвала скандал. Вопрос был не только в том, насколько отчет Неккера отражает реальное финан­совое положение Франции, но и в том, имеет ли министр право выно­сить на широкое обсуждение текст, составленный для короля. Так управление финансами оказалось неразрывно связанным с социокуль­турной проблемой расширения границ публичной политики.

— Если бы вам нужно было очень быстро влюбить незнакомого человека в вашу тему, как бы вы это сделали?

— Насильно мил не будешь, но, наверное, посоветовала бы сходить в музей, посмотреть портреты людей XVIII века — вглядеться в их лица и их костюмы, почитать «Опасные связи» Шодерло де Лакло, послушать музыку Моцарта и Глюка.

— Что самое интересное вы узнали, работая со своим материалом?

— Не уверена, что это «самое-самое», но мне интересно было, работая с источниками (опубликованными и особенно рукописными), осо­знать, насколько в то время еще отсутствовало нормативное правопи­сание. Неожиданно было встретить в официальных документах коро­левской канцелярии восемь разных вариантов написания слова «ко­роль» (le roi), не говоря уже об именах и фамилиях. Этим XVIII век сильно отличается от нашего времени. Очевидно, тогда у людей было иное представление о том, что есть норма и, соответственно, что есть отклонение от нормы. Учитывая это, при работе с текстами мы должны быть крайне осторож­ны с выводами об уровне грамотности их автора. Если в наше время принято считать, что грамотный человек пишет без ошибок, то для XVIII века такое определение не подходит. При явно обозначившемся в ту эпоху стремлении к нормативности (что нашло отражение в изда­нии словарей, устанавливавших языковую норму), эта норматив­ность еще не вошла в повседневную практику.

— Если бы у вас была возможность заняться сейчас совсем другой темой, что бы вы выбрали и почему?

— Сейчас я работаю преимущественно с французским материалом, а если заняться другой темой, то я выбрала бы аналогичную пробле­матику, но из истории других стран, например Великобритании или монархии Габсбургов. Выход за рамки истории одной страны, сравни­тельные исследования представляются мне очень перспективными.

«Всемирная история». Т. 4. «Мир в XVIII веке» (2013)

Это обобщающий труд, очередной том из шеститомной «Всемирной истории», которая издается Институтом всеобщей истории Российской академии наук. Книга дает представление о том, какими были Европа и мир в XVIII веке. Здесь почти нет страноведческих глав и разделов. Том построен в основном по проблемам (география, демография, эко­номика, общество, государство, церковь и т. д.). Теме Просвещения отведено, конечно, большое место. Книга адресована преимущественно профессиональным историкам, но для справок — не для занимательного чтения — может использоваться более широким кругом читателей.

«Мир Просвещения: Исторический словарь». Под ред. Винченцо Ферроне и Даниэля Роша (2003)

Над словарем работал большой интернациональный коллектив, вклю­чающий лучших знатоков истории XVIII века. Статьи словаря посвя­щены важнейшим идеям Просвещения (свобода, равенство, разум, цивилизация и т. д.), культурным практикам (общественное мнение, книги, газеты, наука, путешествия и т. д.), Просвещению в отдельных странах и изучению истории Просвещения от XVIII до конца XX века.

Юрген Хабермас. «Структурное изменение публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества» (2016)

Книга немецкого философа Юргена Хабермаса впервые была опубли­кована еще в 1962 году и повлияла на изучение историками культуры и об­щества XVIII века. Об изменениях, произошедших в XVIII веке, автор рассуждает в первых трех главах работы. Хабермас ввел в науч­ный обиход понятие «публичной сферы», в которой формируется общественное мнение, не зависящее от властей и критикующее их.

Роберт Дарнтон. «Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры» (2002)

Американский историк Роберт Дарнтон — виднейший современный специалист по эпохе Просвещения и книжной куль­туре во Франции XVIII века. Он впервые открыл и показал читателям литературный андеграунд эпохи Просвещения. Эта книга — собрание очерков о куль­туре разных слоев французского общества XVIII века, от крестьян и ремесленников до интеллектуалов. Написано, на мой взгляд, увле­кательно. В основе книги — курс, который Дарнтон читал студентам Принстонского университета. Но главное достоинство книги в том, что после каждого очерка публикуется и полный текст источника, о котором идет речь. 

Роже Шартье. «Культурные истоки Французской революции» (2001)

В этой работе историк Роже Шартье исследует разнообразные куль­турные практики во Франции XVIII века (книгоиздательство, чтение, церковную жизнь, формы общения, социальные конфликты) и дока­зывает, что истоки революции следует искать не в идеях Просвещения, а в постепенном изменении общественных умонастроений, отношения к духовной и светской власти. Во Франции эта книга вышла в 1990 году, сразу после празднования двухсотлетнего юбилея Французской рево­люции. Она написана доступным языком, в жанре эссе, адресована широкому читателю, но при этом основана на научных изысканиях как самого автора, так и его коллег-историков.