«Случилось мне видеть удивительные и чудные вещи»: 10 цитат из дневников крестьян

Перед нами цепочка голосов — от повествования раннего мемуариста XVIII века до дневниковых записей крестьян XX века. В их текстах отражена эволюция крестьянского письма и тех регистров реальности, которые оно фиксирует. Через слова этих людей («жилось так себе, ни шатко, ни валко», «в моей жене сидит нечистый дух „глухой“», «народу хлеб нужон», «моя обязанность была разливать чай») слышно, как русский человек сам себя описывает: оценивает власть, чудеса, праздники, болезни и собственный труд. Следуя за мемуарами Травина и Хрущовой к дневникам Замараева, Ананьина, Заборского и рукописи Митягова, можно увидеть не только разнообразие крестьянских голосов, но и то, как в течение двух столетий постепенно возникает и крепнет сама практика писать о своей жизни — от духовной автобиографии к лаконичной погодной и бытовой хронике. Внутри этого письма есть и глобальные исторические события, которые, будучи вписаны в крестьянское повествование, оказываются настолько же обыденными и одновременно важными, как разлив реки, сбор урожая или поход в магазин за вином.

Леонтий Травин — о торжестве Ее Величества

Леонтий Автономович Травин (1732–1818) считается автором одних из наиболее ранних крестьянских мемуаров в русской традиции: его «Божиим милосердием облагодетельствованного Леонтия Автономова сына Травина, уроженца из бедного состояния родителей, происшедшего в достоинство благородства, бывшие с 1741 г. в жизни его обстоятельства и приключения, для сведения и пользы собственно потомкам его описанные самим им» составлены в 1806–1808 годах и открывают корпус «Воспоминания русских крестьян XVIII — первой половины XIX века». Родившись крепостным в Псковской области, Травин «из самого подлого сословия» к 54 годам дослужился до статуса личного дворянина — биографическая траектория, характерная для многих крестьянских мемуаров этого времени, где сюжет «возвышения из бедности и ничтожества до богатства и почетного положения» становится центральной структурой повествования.

Текст Травина выстроен по «житийной» схеме: он начинается с призна­тельного, религиозно окрашенного заголовка («Божиим милосердием облагодетельствованного Леонтия Автономова сына Травина…») и далее разворачивает историю жизни как ряд испытаний, знамений и благодеяний, в которых «твердое упование на всемогущество Божие» выступает ключевым объяснением социального успеха. При этом конкретные механизмы эконо­мического и социального подъема остаются нарочито туманными и ино­сказательными: важно не то, как именно он разбогател, а то, что его путь из крепостной зависимости к дворянскому достоинству мыслим как подтвер­ждение правоты религиозного и морального поведения.

«В ту мою бытность в Москве случилось мне видеть удивительные и чудные вещи, кои для любопытного сведения сколько возможно описать рассудилось. По повелению Государыни Императрицы, было торжество по заключении турецкого мира  Речь идет о Кючук-Кайнарджийском мирном договоре, закончившем в 1774 году первую турецкую войну Екатерины II., июля 10-го числа. В начале отправлена божественная служба в присутствии Ее Величества в соборной великой церкви. От оной даже до Пречистенского дворца по улицам по обе стороны поставлены были военные полковые служи­тели, палили трижды беглым огнем, потом шествие было Ее Величества теми улицами в важной церемонии окружающих придворных кава­леров, в штатном богатом одеянии, тихим шагом, чего зрители нани­мали при господских домах места, откуда бы посмотреть, по полтине и по рублю, а 21 июля шествие было из города в поле.
     На оное торжество приготовлено было в поле, по Можайской дороге, в урочище Ходынки, из тесу и помалеваны городы Азов, Таганрог и прочие, также светлицы. Для Государыни и знатных персон там приготовлен был обеденный стол, а на площади поставлены были на амбонах четыре жареные вола, с набором при них живности, хлебов и прочего, покрыты разных цветов камкою, наподобие шатров, на средине же подведен был фонтан с напитками вокруг, сделаны были круговые и раскрашенные тридцать качелей, по сторонам два театра для фабричных, третий для ученых комедиантов, четвертый для цыга­ней, пятое зрелище удивительнее всех: хождение бухарцев по канату саженей чрез двадцать или более, утвержденному на столбах, вышиною: первый сажени 4, второй 6, третий 8, последний 10, держа в руках жердь с навязанными на концах кирпичами. Тут я насмотрелся чудных вещей, о коих, не видевши сам, кто б ни уверял, отнюдь не поверил бы. <…> На театрах фабричные делали разные удивительные штуки: ходили на руках, подняв ноги вверх, оборачивались через голову назад себя, возвышались, становясь один на другого толпою наподобие пирамиды в четыре ряда вверх, а иной с самого верха бросался на подостланную нарочно большую перину. Ученые комедианты также представляли штуки, по канату ходя и скача с навязанными к ногам мальчиками и прочая. Цыгане по своему искусству играли в гудки и волыни и с женщинами и девками плясали; между ими были старики с седыми бородами — то ж действовали. Что ж касается до бухарцев, ходящих по канату, то так мне странно и страшно показалось, что я не мог на них прямо смотреть, ибо вся внутренняя возмутилась от страху, поелику поднявшись на воздух, не имея кроме канату никакой поддержки, медлить часа три — возможно ли вытерпеть! <…> Нет способу всего описать обстоятельно тогдашних действий. Народу было премногое множество и, взволновавшись, кабаки разграбили, харчевые запасы у харчевщиков растащили, что продолжалось до самой ночи. Потом чрез день, 23 июля, вторично также было собрание после обеда ввечеру. Тогда представлены были огненные потехи, прекрасные щиты, фон­таны, ракетки и прочая, а плошками  Плошки — глиняные блюдца с тюленьим жиром, применяемые для иллюминации. даже оттуда внутрь города, по дороге, по улицам, все было украшено, и видно было народу ходить как днем, до первого часа по полуночи, покуда все убрались по домам».

Событие, которое описывает Травин, — московское празднование по случаю заключения русско‑турецкого мира, организованное по повелению Екате­рины II и развернувшееся в городе и на Ходынском поле. Этот фрагмент показывает, как имперская политическая символика (празднование мира, демонстрация завоеванных городов на южных рубежах) переводится в язык массовых зрелищ и народного праздника: столы для «Государыни и знатных персон» соседствуют с «амбонами» для жареных волов, свободным доступом народа к мясу и напиткам, качелями, театральными представлениями, «огненными потехами» и пиршеством, переходящим в разграбление кабаков и харчевен. В описании выступлений фабричных акробатов, цыган, «ученых комедиантов» и бухарских канатоходцев хорошо видно ярусное устройство праздничного пространства: здесь присутствует и народный цирк (пирамиды из тел, броски на перину), и этнически маркированные группы (цыгане, бухарцы) как носители «чудесного», экзотического искусства, встроенного в праздничный сценарий как эффектный визуальный и эмоциональный акцент. Крестьянский автор уже насмотрен, у него есть язык и стиль репортерского описания. Перед читателем предстает управляемая карнавализация городской среды, где государство одновременно дарит зрелище и пытается канализи­ровать массовую энергию. Наконец, упоминание «огненных потех» (щиты, фонтаны, ракеты, освещенные улицы) связывает этот эпизод с более широкой традицией пиротехнических празднеств XVIII века. Описание направлено, с одной стороны, на фиксацию необычного зрелища «для любопытного сведения», с другой — на осторожную, почти экономическую рефлексию о масштабах имперского праздника и его цене. Именно так грамотный крестьянин начала XIX века видит и описывает столичную карнавализацию власти.

Авдотья Хрущова — о наблюдении за барскими детьми

Авдотья Григорьевна Хрущова (урожденная Авдотья Григорьева; 1786–1872) — крестьянка, ставшая одной из немногих крепостных женщин, чьи воспоми­нания о собственной жизни вошли в печатную традицию русской мемуа­ристики XIX века. Она родилась в Калужской губернии и до десяти лет жила «счастливая, беззаботная» в родной деревне, пока не была насильственно оторвана от родителей и проиграна в карты другим помещикам: по приказу барина ее отправили в Ярославль, к дворянскому дому Шестаковых, где она стала посовушкой  То есть девочкой на побегушках. у хозяйки Феофании Федо­ровны. Ее биография — это история крепостной, чья жизнь целиком опреде­лялась волей господ, но которая, следуя завету матери («Люби своих господ и служи им верой и правдой. Строго соблюдай целомудрие…»), добилась относи­тельного уважения и устойчивого положения. Мать, однажды пешком при­шедшая в Ярославль, чтобы увидеть дочь и попытаться выкупить семью, так и не смогла изменить ее статус, но оставила ей эти нравственные настав­ления, которые Авдотья, по собственным словам, «свято исполнила». Воспо­минания Хрущовой, записанные с ее слов воспитанницей и госпожой Варварой Нико­лаевной Волоцкой и опубликованные в «Русском архиве» в 1901 году, инте­ресны как редкое свидетельство женского крепостного опыта: они показы­вают, как дворовая девочка постепенно превращается в почтенную домопра­ви­тель­ницу, любимую няню и почти семейную фигуру в помещичьей среде, оставаясь при этом полностью лишенной прав и навсегда разлученной с собственной семьей.

«Я охотно нянчила бы детей барыни, если бы твердая господская воля не возложила на меня почетной, но тяжелой и хлопотливой должности ключницы и домоправительницы. Моя обязанность была разливать чай, приготовлять варенье и соленье, выдавать повару провизию, назначать горничным работы и смотреть за их поведением, иногда ночь придет, а я долго не ложусь: то белье крою, то пересматриваю, все ли оно в порядке. Кроме того, много гостей к нам ездило… мне же приходилось распорядиться размещением и угощением их всех. Несмотря на все эти обязанности, я успевала наблюдать и за барскими детьми. У каждого из них были мамушки и нянюшки, которые также все состояли под моей командой. Кормилиц для барских детей брали из крестьянок; но существовало у нас такое обыкновение, что, отпуская кормилицу домой, по окончании срока кормления, господа в то же время, в награду за благополучное и добросовестное окончание этого дела, давали вольную ее дочери  Если же новорожденный был мальчик, он освобо­ждался от рекрутчины.. Это была великая награда, так как в других случаях девица, желавшая выкупиться на волю, должна была внести помещику 500 рублей ассигнациями (тогда серебряный нынешний рубль считался за 3 рубля 50 копеек), а в тогдашние времена такую сумму почти невозможно было приобресть обыкновенным крестьян­ским земледельческим трудом. Нянюшки же были из дворовых и за окончание своего дела награждались только сравнительным почетом и покоем, по усмотрению господ. Нянчанье, однако, не всегда проходило благополучно. Так и у нас был несчастный случай, когда няня, идя по лестнице с барышнею Сонечкою на руках, упала сама и уронила девочку, у которой от того впоследствии сделался горбик. Конечно, такая нянька была навсегда удалена от должности. Остальные господские детки росли благополучно и становились красавчиками. Я мало их ласкала и целовала, но много любила, и пока они были малютками, всех их собственноручно мыла, так как признавала, что здоровье детей сильно зависит от полной чистоты их тела.
     Дмитрий и Надежда, как первенцы, кушали чай с сахаром и белым хлебом; в 20-х и начале 30-х годов чай еще не успел сделаться ежеднев­ным и общим для всей семьи напитком. Остальные дети в то время довольствовались молоком и черным хлебом. Впрочем, черный хлеб так нравился мальчикам, что они часто добровольно крошили его с луком и квасом и славно уплетали эту „тюрю“».

Во фрагменте, относящемся к 1820-м годам, Авдотья Хрущова, уже ставшая старшей барышней в доме Шестаковых, одновременно живет внутри помещичьей культуры и остается внимательной к положению крепостных. Мы видим плотный срез господского быта, где чай (еще относительно новый и статусный напиток) становится центром ежедневного ритуала, а крепостная женщина оказывается фигурой, управляющей хозяйством и обслуживающей чайный стол. Чай здесь выступает маркером помещичьего времени: через него видно не только бытовую модернизацию дворянской среды, но и то, что деликатные, скажем, «галантерейные» практики (чай, варенье, соленья) держатся на невидимом труде крепостных, чьи компетентность и ответствен­ность при этом остаются вне правового признания.

Лексика Хрущовой сохраняет крестьянскую простоту, но синтаксис подчинен задаче ясного, последовательного рассказа; оценочные слова соседствуют с почти протокольным перечислением обязанностей и ситуаций вроде гигие­нических инструкций по правильному содержанию детей. Перед читателями подлинный голос крепостной, записанный образованной воспитанницей, но сохраняющий крестьянский угол зрения на господский мир с вниманием к его ритуалам и к той цене, которую платит за комфорт своих господ крепостная женщина.

Александр Артынов — о передаче знахарской премудрости

Александр Яковлевич Артынов (1813–1896) — крестьянин из села Угодичи под Ростовом, «вольный хлебопашец» по статусу, ставший известным краеведом, этнографом и фольклористом. С детства он учился грамоте у дяди — автора «Истории села Угодичи», затем у учителя и монаха, много слушал рассказы стариков и участников войны 1812 года и рано начал записывать предания и легенды родного края. Его главная книга — «Воспо­минания крестьянина села Угодичи Ярославской губернии Ростовского уезда» (1882), где автобиография соединена с описанием Ростова и Угодичей, сюжетами местных преданий. Рукопись отличает неторопливый, устно‑повест­вова­тельный стиль, насыщенный датами, именами и фольклорными мотивами, но при этом выстроенный в четкую композицию. Артынов оставил не менее 16 печатных работ и около 55 рукописей, храня­щихся в крупнейших архивах; его дом и имя сегодня мемориально отмечены в Угодичах.

«Начало 1851 года было для меня неблагоприятно: у моей жены образо­валась падучая болезнь, последовавшая, как надо полагать, от расстрой­ства наших торговых дел. <…> В видах излечения дочери она [мать жены] даже пригласила к себе в дом знаменитого врача и целителя всяких лихих болестей и черных немочей — расстригу-дьячка села Льва, Зверинцев­ской волости, Ивана, или попросту — Ваньку Левского; но жена оказа­лась в этом случае „Фомой Неверным“ и наотрез отказалась пользо­ваться советами изверженца церковного. Это сильно оскорбило ее мать.
     Первое свидание с Ванькой Левским происходило в мой отъезд из дома Бабурина, и о нем после передала мне жена. Это свидание меня сильно заинтересовало, и мне самому захотелось посмотреть на такую громкую ростовскую знаменитость, что и не замедлило исполниться, так как Ванька Левский, ввиду других больных, дом Бабурина стал навещать часто, и я вскоре имел счастие встретиться и побеседовать с ним. <…> Он скромно стал вести речь о своей многолетней практике и о познании трав и их сокровенных таинств; я еще в детстве у Василья Афанасьева Малышева читал рукописный цветник, книгу, глаголемую „Прохладный вертоград“  «Прохладный ветроград»  — лечебник, появившийся на Руси в конце XVI — начале XVII века., и хорошо помнил качества и силу многих трав. <…> Смотря на его полное румяное благообразное лицо, седые волоса, солидную осанку, приличную даже архиерею, а не дьячку-расстриге, я невольно вспомнил о его плутовских проделках, которыми он морочил доверчивых людей, и следующий про него интересный рассказ. Еще когда сей муж не занимался ремеслом кудесника, но сильно жаждал кудеснических познаний, в то время в погосте Хлебницах, Щенинской волости, проживал старик, заштатный причетник, славившийся как великий колдун и волшебник; к нему-то и обратился Иван Левский для изучения знахарской премудрости; тот сказал цену своим дьяволам и назначил Ивану время, в какое к нему прийти. В назначенное время ученик пришел к учителю, и тот, пере­давая свое искусство, дал ему волшебный веник, в котором, по словам причетника-учителя, в каждом листике сидело по дьяволу; научил Ивана, как с ними обращаться и как потом этих бесов высадить из веника. Вручая волшебный веник, учитель строго-настрого наказал ученику, идя до своего дома назад, не оглядываться и дорогой ни с кем не говорить. В то время как Левский от погоста Хлебниц шел домой, неся под мышкою волшебный веник, с ним встретились студенты Ярославской семинарии, гостившие во время каникул у своих роди­телей; с ними был и еще кое-кто, и в том числе молодой дьячок Гаврила Радухин, зять хлебниковского колдуна, который от тестя узнал, зачем приходил к нему Ванька Левский и с чем он теперь идет обратно. Разумеется, Радухин передал об этом своим спутникам, а также и о качестве веника, бывшего под мышкой у Левского. Студенты вступили с Левским в разговор, начали его подзадоривать и, скоро рассорясь, разодрались и в конце концов из волшебного веника наделали, по семинарскому образцу, розог, с примесью находившихся близ дороги ивовых прутьев, и так угостили нового колдуна, что оста­вили его еле жива и в беспамятстве бросили на дороге. Скоро ли после этого образумился новый колдун, мне Радухин не передал, но говорил только, что за вторым веником Левский к его тестю уже не являлся. Слово „веник“ всегда приводило Ваньку Левского в исступ­ление, и при этом он страшно ругался. Теще моей он говаривал, что в моей жене сидит нечистый дух „глухой“, и потому она, падая без чувств, и не кричит, как другие порченые крикушки  Имеются в виду кликуши. Так называли человека (чаще женщину), который страдает нервным расстройством с истерическими припадками, дикими криками и стонами., и что он мог бы вполне помочь ей, если б она прибегла к его помощи; мне же он этого не гово­рил, хотя я и вызвал его на такой разговор; он вскользь упоминал лишь, что причиной болезни жены есть „великая ленточная глиста“».

Артынов приводит развернутую фольклорную историю происхождения «кудес­нического ремесла» Левского, поясняет детали через прямую речь и авторские комментарии и встраивает весь эпизод в собственные биографические обстоя­тельства: болезнь жены, конфликт с тещей, чтение «Прохладного вертограда» в детстве и знание трав. Лексика сочетает разговорные формы («Ванька Левский», «крикушки», «„глухой“ дух») с книжными терминами («падучая болезнь», «ленточная глиста», «изверженец церковный»), видна двусоставность его культурного опыта — тут крестьянское восприятие соседствует с усвоенной медицинско‑конфессиональной терминологией. Интересны и фольклорные мотивы в этом рассказе, практически быличке. Мотив передачи «знахарской премудрости» через предмет вписывается в известную по «колдовским» уго­лов­ным делам модель народной магии как сделки с демонами и как «ремесла», которое осваивают через учителя‑колдуна и быстрые испытания, с нарушением запретов и последующим наказанием. Сценка, где семинаристы, зная качество веника, раздирают его на розги и «угощают» будущего колдуна до беспа­мят­ства, — одновременно карнавальный сюжет и способ обезвредить магический объект. Здесь хорошо видна та самая амбивалентность народной религиоз­ности, которую описывает, например, историк Елена Смилянская: колдун, расстрига‑дьячок, стоит на границе между «своим» и «опасным», его боятся и презирают, но к нему обращаются в отчаянии. А вот объяснение падучей болезни жены Артынова через «нечистый дух „глухой“», сидящий в ней, и одно­временно через «великую ленточную глисту» любопытно. Оно показывает типичное для XIX века сосуществование двух систем знания: мифологической и натурально‑медицинской. 

В этом пересечении фольклорных мотивов, медицинских образов и социальной сатиры проявляется специфический стиль Артынова: он пишет как крестья­нин‑ученый, который знает и ценит народные сюжеты, но встраивает их в более широкий, аналитический взгляд на знахарство, народную религи­озность и границы допустимого общения с нечистой силой.

Николай Заборский — о прибытии монарха

Николай Иванович Заборский (1887–1953) — крестьянин села Зачачье Холмо­горского уезда Архангельской губернии (ныне Емецкий район Архангельской области), автор рукописной «Летописи села Зачачье». Его основным трудом стала «Тетрадь для внесения заметок об настоящих и прошлых событиях», продолжавшая уже начатую в семье традицию записей: несколько поколений грамотных крестьян Заборских с начала XIX века вели лаконичную погодную и событийную хронику поселения, а сам Николай Иванович в XX веке довел ее до 1946 года и сделал ее почти ежедневной.

«Емца вышла полоньей 22 апр[еля], стала 28 октября. Весна холодная, сев с 5 мая, всходы хорошие. Лето жаркое, прекрасное; страда превос­ходная. Урожай хлебо очень хороший, такого давно не бывало, что и хорошо с таких голодных двух лет — народу хлеб нужон. Сено постав­лено хорошее. Осень ясная и холодная, также и зима.
     22 июня император Александр Н[иколаевич] II посетил наш северный край. Сначала он ехал по Московскому тракту, мимо нашего Зачачья, по которому была справлена и посыпана песком дорога, возле домов поставлены свежие березки. И народу у нас и в Емецке было очень много изо всех селений. Все ожидали прибытия государя: мужики, жонки, старые старухи, девки, малые ребята — все были налицо и всем хотелось видет[ь] императора-монарха. Он прибыл в сопровождении принца Винтенбурскаго и многочисленной свитой. По деревням проехали тихо, и народ видел весь хорошо монарха: снимали шапки, кидали, женжины махали платками, но многие плакали от радости, что видели монарха. Под свитой было 120 лошадей, 10 лошадей наших, зачачьевских; верьховым гусем — лошади были под коляской монарха нашей деревни, управлял передом наш крестьянин Семен Иванович Тарасов, который мне, маленькому, про все это и разсказывал, а я тепер[ь] записал. Да и старые записи тоже это подтверждают.
     От нас народ пошел провожать до Емецка. Там его экипажи перевезли на паромах; императора перевезли в карбасу, который был приготовлен для его с гребцами. Народ встретил его также с громким криком „ура“, которое долго носилось и не смолкало в воздухе. Монарх с народом поздоровался, был весел, любовался и смотрел на хороший вид с угора: на луг и деревни, Двину Северную. <…> Вечером он был в Сийском монастыре: отстоял молебен, обозрел редкости монастыря. Потом поехали до Двины. За Сией 11 верст выходит дорога на берег Двины: тут была устроена пристань и подан параход. И долгое время эта пристань называлась „царскою“, где был поставлен и крест. На параходи уехал в Арх[ангельск], был в Соловках. Обратно, осенью, они проехали по Петербурскому тракту, через Ваймугу и Сельцо. Одна коляска оста­лась на память в Сийском монастыре За лошадей платили за каждую станцию крестьянам по 20 рублей. Погода была жаркая, но многих лошадей и уходили — ехали быстро».

Начальные строки настраивают читателя на типичную крестьянскую оптику. Сначала показано состояние реки, погоды, страды и хлеба после двух голодных лет, а уже затем к этому фону привязывается важное и интересное событие — поездка Александра II в Архангельск и Соловецкий монастырь в 1858 году. Летописец из Зачачья локализует этот маршрут через свои координаты: Московский тракт вдоль Двины, подготовка деревни к проезду, массовый выход «мужиков, жонок, старых старух, девок, малых ребят» встречать царя, крики «ура», шапки в воздухе, платки в руках.

«Царская дорога», «осударева дорога» — названия, которые часто встречаются на Русском Севере и маркируют единичные визиты императорской фамилии, превращая фрагмент инфраструктуры (тракт, причал) в символ локального участия в большой истории. Интересны и экономические наблюдения: за каждую станцию лошадей платили крестьянам по 20 рублей, под свитой было 120 лошадей, десять — из самой деревни, а «верьховым гусем» под импе­раторской коляской управлял крестьянин Семен Тарасов, который это и рас­сказал Заборскому. Тут интересно, как складывается коллективная память: из устных рассказов таких же очевидцев, локальной письменной традиции и общегосударственного печатного описания путешествия, а сам Заборский отмечает свою позицию между ними («я тепер[ь] записал»).

Иван Митягов — о сказках во время работы

Иван Матвеевич Митягов родился в 1903 году в деревне Кузнецово Шильдской волости (тогда Вытегорский уезд Олонецкой губернии, затем Каргопольский район Архангельской области). С 1918 года Митягов начал работать на отхожих промыслах. В 1930-м он уехал в Архангельск, где служил в конторе «Экспорт­лес», а затем участвовал в строительстве Свирской ГЭС. После этого он тру­дился плотником, потом инженером на гидротехнических объектах и, судя по всему, больше в родную деревню не возвращался. В 1979 году Митягов отправил первую часть рукописи в Ленинградское отделение Союза писателей СССР, но ответа не получил. Тогда он написал в Каргополь с предложением принять обе части текста. Сейчас рукопись хранится в рукописном фонде музея. В рукописи Митягов рассказывает о родной деревне в 1900–20-е годы, описывает систему знаний, бытовые практики, праздники и жизнь односельчан.

«О том, что издаются газеты или журналы до 1915 года в деревне не знали. После начала войны с Германией, в деревню, изредка, приносили телеграммы отпечатанные на машинке, с сообщениями о важнейших событиях на театре военных действий — и, как правило, с опозданием на неделю и более. Только в 1915 году торговец А. В. Ре­шат­­ников начал получать газету „Биржевые новости“, которую кой-когда давал читать моему дяде М. И. Митягову.
     Но газета тоже мало давала. В ней часто повторялись названия городов: Львов, Перемышль, Карс, Эрзерум и другие, а где они — народ не знал. Другими словами: мужики плохо ее понимали. Если и пони­мали, то не многие. До этого читали только сказки: Бова Королевич, Еруслан Лазаревич, — или Атаман разбойников — Львиное сердце, Кузьма Рощин, Атаман разбойников Иван Кольцо и др. Которые продавали коробейники-разносчики, носившие также песенники, карманные календари, мыло-печатку (туалетное), брошки, нитки, иголки, пуговицы, лубочные картинки и пр. Эти сказки и рассказы о разбойниках многие знали наизусть. Зимой в лесозаготовках, или осенью когда заготовляли хвою на подстилку скоту и дрова, придя после трудового дня на ночлег в лесную избушку, съев по котелку немудреной похлебки или размоченных в воде сухарей и потушив лучину (ее надо было экономить), мужики заваливались на нары и начинали рассказывать сказки. Лежать от света до света 16–18 часов скучно. Один рассказывает, а другие слушают и время от времени подправляют. Эти сказки они слышали несколько десятков раз и сами рассказывали, — поэтому ни какие пропуски и отступления, от того как написано в книжке, — не допускались.
     Нередко эти сказки рассказывались и в деревне, вечерами, на поси­делках. Сидят три-четыре женщины и прядут лен. Вдруг приходит один из мужей, заваливается в угол, на лавку и начинает рассказывать сказку. Здесь его дополняли и поправляли реже. Нашим женщинам было не до сказок, — поэтому они их знали меньше и хуже. Ври сколько хочешь…»

Из цитаты можно узнать не только про читательские вкусы и возможности жителей деревни, но и про социальное воображение истории (понималось только то, что билось с известными в деревенском репертуаре сюжетами), про аспекты бытования устного и книжного сказочного репертуара. Деревен­ская практика передачи сказки, о которой мы не так много знаем, такова: мужчины, занятые на лесозаготовках, знают сюжеты наизусть и потому не допускают пропусков и отступлений. Бова Королевич и Еруслан Лазаревич — два самых устойчивых и широко распространенных сюжета русской лубочной традиции, которые долго жили на стыке книжности и устной передачи. Бова пришел в русскую культуру как переработка европейского рыцарского романа, а Еруслан — как восточный сюжет о богатыре Рустеме, или Араслане. В обоих случаях книжный текст был переосмыслен народной средой и стал частью массового чтения. Сюжеты про Львиное сердце, Кузьму Рощина, Ивана Кольцо и им подобные хорошо соответствовали крестьянскому воображению эпохи отхожих промыслов, дорог, лесных работ и временных мужских артелей: они поднимали тему социаль­ной неустроенности, в них было много движения, опасности и хитрости. Коробейники, о которых идет речь, были своего рода медиаторами между книжной и устной культурой, своего рода курьерами по доставке культуры, через их продукцию деревня получала тексты, сюжеты, изобразительные каноны и даже речевые формулы. Митягов описывает и рабочую повинность крестьян — лесозаготовки, — и функцию сказок во время работы. Сказки не только читали или рассказывали детям, это еще и форма организации времени в условиях тяжелого сезонного труда, которая струк­турирует труд, помогает удерживать коллектив, память и речь в пространстве почти полного бытового минимализма.

Александр Замараев — о катастрофе на фоне повседневности

Дневник тотемского крестьянина Александра Алексеевича Замараева, охватывающий 1906–1922 годы, — памятник севернорусской мемуарной традиции, раскрывающий повседневную жизнь крестьян Тотемского уезда и их способы смотреть на мир. Подлинник хранится в Тотемском краевед­ческом музее; его обнаружили в 1970–80-е годы в рамках «Вологодской программы» — проекта по описанию музейных письменных памятников. В 1995 году дневник был опубликован Владимиром Морозовым и Николаем Решетниковым в серии «Библиотека российского этнографа» Института этнологии и антропологии РАН. В своих записях Замараев фиксирует жизнь северного прихода — работу, дороги, ярмарки, цены, погодные циклы, религиозные праздники — и одно­временно реагирует на события в России и мире.

«1. понедельник. Сегодня новобранцы в город пришли. Народу в городе много. Погода теплая. Доклал дрова … и продал остаток — 2 руб., а вечером ушел к Старовскому на завод обжигать кирпич. 
     3 ездил по сено в ляги от Медника. Погода теплая, не все ветры.
     5 доклад дрова Петровичу — 3 руб. До Николина дня заработал 10 руб. В России царит полная реакция. Не велят собираться в одном месте, обязывают подпиской.
     С 4 по 10 гостил на Вожбале. 
     11 числа ездил на Холодное за лубодерником. Самой короткой день, заносной, повалил снег. Сено из ручья привез.
     С 12 числа кончилась хорошая дорога. Сегодня занесло снегом все пути. Погода резко изменилась, стало холодно, ехать тяжело.
     13 ездил на Поперешную Медведку за дровами Баландину. Всю дорогу замело.
     14. воскресение. Ходили на суд в правление. Холодный ветер, около 30 градусов. Родились ягнята.
     Затем погода стояла холодная до 19, с 19 стало теплее. 
     21 проводил Антонка. 
     22. Погода теплая.
     23 ходили в город, издержали восемь рублей: купили сукна на полушубок и к Рождеству разного товара.
     24. Сочельник. Ездил по сено на Холодный, на новину и к Мальцевым. Уехали в 4 часа утра.
     25. Рождество Христово. Погода хорошая. 
     26. Тоже. Вечером сделалось холоднее.
     27. Погода ясная, холодная, ветру нет.
     В декабре 17 сильное землетрясение в Мессино на острове Сицилия, погибло больше ста тысяч человек.
     Сено — от 25 до 30 коп., мука ржаная — 1 руб. 30 коп.
     31 декабря. Погода заносноя. Конец старого года. Погода в общем стояла до Нового года теплая. Холодных дней было мало. Сено стоило от 25 до 30 коп. за пуд, мука ржаная — 1 руб. 30 коп., овес — 54 коп. пуд. Но работы все-таки были порядочные, коп. 70–80 в день.
     Жилось так себе, ни шатко, ни валко, и подати отданы. Печальное явление — в России было много казней»  За период с 1906 по 1911 год было казнено свыше 50 тысяч участников революционной борьбы. С 1910 по 1912 год в тюрьмы России было посажено 534 114 участников револю­ционного движения, из которых 20 536 чело­век умерло, не выдержав тяжелого режима..

Из декабрьских записей 1911 года видно, как северный крестьянский год сшивается с мировой и российской политикой, о которых Замараев и читает в газетах и которые видит воочию. В одном месяце рядом оказываются новобранцы в городе, работа, поездки за кормом на урочище Холодное, заметенные дороги, цены на сено и муку, землетрясение в Мессине и общий итог года: «Жилось так себе, ни шатко, ни валко… Печальное явление — в России было много казней».

Лубодерник, за которым он едет на Холодное, — название грубого лесного корма или подстилки (хвойной, болотной), заготавливаемой для скота в начале зимы; такая поездка — обязательная часть хозяйственного цикла, пока дороги еще проезжие. На фоне этой повседневности Замараев показывает и большую историю: катастрофу в далекой Мессине (о которой писали в том числе оче­видцы вроде Максима Горького) и «полную реакцию» внутри страны — время после революции 1905–1907 годов, когда действовали военно-полевые суды, массово выносились смертные приговоры и усиливался полицейский контроль над собраниями.

Павел Ананьин — о крестьянском быте

Павел Тимофеевич Ананьин, крестьянин деревни Красная Сельга на Заонежье, родился, вероятнее всего, в начале 1860‑х годов и умер примерно в середине 1930‑х, уже в эпоху коллективизации. Его дом теперь входит в экспозицию музея-заповедника «Кижи», и именно там в 1971 году нашли его дневник — маленькую книжку формата 10×17,5 см, изначально отпечатанную как книжку для приемщика бревен Лесозаготовительного отдела А.К.С.С.Р., которую Ананьин использовал как личный записной журнал.

Заонежье было регионом с сильной книжной традицией: здесь долго бытовали старообрядческие рукописные и старопечатные книги, а в крестьянской среде закрепился обычай вести «памятные» и «записные» книжки; кроме записей Ананьина известны, например, записные книжки Корниловых, дневники Александра Пигонина, учителя А. Я. Кудряшова, крестьянки Марии Сусловой, школьника Яши Пронина. На этом фоне дневник Ананьина (1932–1936) — краткий, сильно диалектный, с двойной датировкой, по новому и старому стилю, с фиксиро­ванной схемой записей и вниманием к повседневным делам сына, невестки, «хозяйки» (жены) — продолжает старую рукописную традицию уже в условиях колхозной перестройки.

«П. 11-29. Был дома, починял хозяйкины катанки. Митька на межы. Хозяйка молотила овин в колхози ржаные обивки. Получили с колхоза ржи 1 пуд 15 фунтов.
     С. 12-30. Был дома подсчитыв[ал] зароботок в колхози. Митька на межи. Хозяйка молотила в колхози рож[ь]. Митька к ночи пришол домой.
     В. 13-31. Воскресенье. Все праздновали.
     П. 14-1.ХI. Кузьмой Димьян праз[д]н[ик]. Был дома. Митька ушол к празднику в Узки[е]. Хозяйка молотила овес в колхози.
     В. 15-2. Был дома, ничего не делал. Митька у праз[д]ники в Уских, пришел вечером домой. Хозяйка молотила овес в колхози.
     С. 16-3. Был дома, начал тесать доски. Хозяйка молотила в колхози.
     Ч. 17-4. Был дома, мален[ь]ко тесал доски. Митька до обеда был рубить дрова, а с обеда ничего не делал. Хозяйка молотила в колхози. Вечером пришли пилоставы.
     П. 18-5. Был дома, мален[ь]ко тесал доски. Митька у техника. Хозяйка топила бани, и пилоставы ночевали. Выточил 2 пилы.
     С. 19-6. Праздн[ик] Варломей, имени[н]ник праздновал. Митька был на дороги, на мосту. Хозяйка кое-что.
     В. 20-7. Воскресенье праздновали. Митька вечером ездил на беседу в Барковицы.
     П. 21-8. Праз[д]ник Михайлов день, я праз[д]нов[ал]. Митька был у праз[д]ника в Леликозеры, ночью приехал домой.
     B. 22-9. Был дома, тесал доски. Митька ездил за сеном и с обеда за дровами. Начали возить навос в колхози.
     1932 ноябрь.
     C. 23-10. Был дома, делал кое-что… [нрзб.] хозяйка стерала билье.
     <…>
     Ч. 1 ХII. 18. Был дома, ходил в Бабкину пристань за черемшынами на складни. Митька в колхози карзает хвою, хозяйка кое-что.
     П. 2-19. Был дома, делал кое-что. Митька рубит дрова для дому. Хозяйка молотит овес в колхози.
     С. 3-20. Был за черемшынами на склади. Митька рубил дрова для дому. Хозяйка мыла пол избу.
     В. 4-21. Воскресенье и праз[д]ник В[в]едение, праз[д]новали все.
     1932 г. Ноябрь.
     П.5-22. Был дома, делал складники черем[у]ховые. Митька рубит дрова для дому. Хозяйка кое-что.
     В. 6-23. Был дома, читал газеты. Митька рубил дрова для дому. Хозяйка молотила рож[ь].
     С. 7-24. Был дома, пилил дрова. Митька в колхози рубил жерди. Хозяйка кое-что.
     Ч. 8-25. Был дома, читал газеты. Митька возит сено [с] болото северного конца. Хозяйка топит баню и ходили.
     П. 9-26. Был дома. Праз[д]ник Гегорий у Монозеро. Митька был утром. Хозяйка дома.
     С. 10-27. Был дома. Митька ходил к Карасозеру на счет справки самообложения. Хозяйка молотила рож[ь] в колхози.
     В. 11-28. Воскресенье, праз[д]новали все.
     П. 12-29. Делал складники черем[у]ховые. Митька ездил в Великой Губу в больницу.
     В. 13-30. Праз[д]ник Андреев день. Праз[д]новали. Митька был у праз[д]ника.
     С. 14-1 Х11. Был дома, ничего не работал. Скуко[та]. Митька в колхози навос мечет. Хозяйка стерала билье. Федосковых вычистили с колхоза.
     <…>
     В. 25-12. Воскресенье. Праз[д]новали все.
     П. 26-13. Был дома. Начал тесать доски. Митька возил дрова для дому. Хозяйка кое-что.
     Порешили морозить тараканов».

Дневник очень нагляден как этнографический срез жизни заонежской деревни 1930‑х годов. Через календарь праздников, локальную топонимику, лексику и бытовые детали он показывает, как крестьянская жизнь еще держится на старых ритуальных опорах, одновременно встраиваясь в новую советскую реальность. Топонимы и локальные обозначения укореняют текст в конкрет­ном пространстве и показывают, как советская инфраструктура вплетается в традиционный крестьянский цикл. Лексика плотника и бондаря («карзает» — «рубит», черемшина — черемуховый прут для бондарных обручей, складник — шаблон для сборки посуды) раскрывает многопрофильность крестьянского труда. Крестьянин — это и ремесленник, для которого лес и дерево — ключевой ресурс. Культурные практики досуга и общения отражены в выражении «ездить на беседу». Под ним подразумеваются вечерние молодежные поси­делки, взаимные визиты, где обсуждают новости, поют, сватаются. Социальная динамика колхозной деревни видна в формулировке «Федосковых вычистили с колхоза», где сама лексика передает атмосферу социального контроля и стиг­матизации, типичную для эпохи коллективизации. Наконец, некоторые детали показывают, как старые и новые практики сосуществуют в одном быту.

Другие слова и выражения (особенно «морозить тараканов», то есть вымо­раживать крестьянский дом зимой, открыв окна и не топя печь, чтобы избавиться от насекомых) показывают, насколько телесно и материально была организована жизнь. Множество бытовых дел, как будто неведомых мужчинам, держались на женщине, и Ананьин отмечает это емко и четко («хозяйка кое-что»). Все эти мелкие этнографические детали превращают дневник Ананьина в плотный документ низовой культуры Заонежья.

Иван Глотов — о коллективизации и очень хорошей погоде

В начале 1970‑х годов, разбирая фонды Вельского краеведческого музея, историк культуры и архитектуры Михаил Мильчик наткнулся на тетради Ивана Григорьевича Глотова (1873–1959) — крестьянина деревни Берег Пежемской волости Вельского района. Это дневник — честный взгляд изнутри на северную деревню первой трети XX века. Но одновременно — и документ о драме коллек­тивизации, о том, как привычный мир пежемского крестьянства буквально разламывается на глазах: семью Глотовых записывают в кулаки, выкатывают разверстки, накладывают штрафы, описывают имущество до последнего «пинжака серого» и «ковшика медного». Дневник охватывает несколько больших пластов жизни автора: годы Первой мировой войны в Петрограде, возвращение в родные места, нэп и период коллективизации, когда Глотов уже живет и работает в своей деревне. Автор почти без комментариев отмечает новости большой истории (смерть Ленина, собрания, распоряжения властей), ставя их в один ряд с погодой или вывозом дров. Коллективизация возникает на страницах дневника как еще одна неотвратимая сила, почти как природное явление. Лишь в один момент в записи прорывается прямая эмоция: «К вечеру положение жизни обострилось: пришла весть, что опять вводят в кулаки… вся энергия к работе упала и жизнь стала нерадостной». Вскоре сельскохозяйствен­ный цикл оказывается разрушен настолько, что последние страницы дневника напоминают табель учета отработанных дней, а в 1931–1932 годах записи обрываются: трудовая повинность вытесняет прежнюю работу на себя.

«8.V/26.IV, пятница. Утром до 10 часов дня на собрании. Тая ушла в село насчет овса. Я с Зиной посеяли полосу вчерашней орки, рассеял 4,5 ситива, Зина заборонила и домой. Потом поехали в Наволочки поборанивать. К вечеру в Наволочках Зина все поборонила, я ходил — смотрел оземи на Масленнике и в Полянке: оземи не особенно плохи.
     9.V/27.IV, суббота. С утра дождик. Тая опять ушла в село насчет овса и ничего не получила. Я с Зиной зорал и посеяли полосу на бору, половину полосы оставили под картошку, потом дома кое-что по хозяйству.
     10.V/28.IV, воскресенье. Утром и днем погода переменная, несло снег крупу. Тая ходила опять в сельсовет с заявлением, получила разрешение получить овса 3 пуда. Я с Зиной посеяли полосу житом в Старых Полянках, рассеял 1 ½ зобенки. Вечером дома ремонтировал сбрую. От Толи получили письмо.
     11.V/29.IV, понедельник. Утро морозное, большой иней. С утра поехал в село получить овса, пробыл до 2-х часов дня и ничего не получил, купил водки и напился пьяный. По приезде сходил в училище ШКМ и подал заявление взять у меня безвозмездно молотилку и соломорезку. Погода холодная.
     12.V/30.IV, вторник. Толе послано письмо. Утром с Зиной поехали в Шубонево поборанивать, поборонили одну полосу I сорта, потом в Дуброву: поборонили III  и IV сорта 2 полосы и домой обедать. После обеда с Зиной зорали огородцы. Тая ходила в село, получила овса контракта 3 пуда и наделала много хлопот, придя с погоста. Погода очень хорошая.
     13.V/1.IV, среда. Утром собрание, после собрания поехал в Дуброву, зорал половину полосы II сорта и посеял овсом шатиловским контрак­тованным, рассеял 3 ½ ситива и этим закончил яровой сев весны 1931 года. Приехал домой, накормил лошадь, и вечер[ом] пошли мыться в баню. День очень хороший».

Записи апреля — мая 1931 года в дневнике Ивана Глотова показывают крестьян­скую жизнь в глубокую фазу коллективизации, когда формально свое хозяй­ство существует, но фактически полностью зависит от решений сельсовета и колхоза. Почти каждый день расписан по часам: утренние собрания, бесконечные походы в село, пахота, посев, боронование, разметка полос под картофель, ремонт сбруи. Главное в этом фрагменте — борьба за овес: без «овса контракта» (ссуды семенами) нельзя завершить яровой сев, и несколько дней подряд Глотов возвращается из села ни с чем, пока Тая наконец не добивается выдачи трех пудов.

Особенно заметен эпизод 11 мая (29 апреля по старому стилю). Один короткий день сводит в точку сразу несколько линий: систематическое унижение (многократные отказные дни), лишение ключевых средств производства (молотилка, соломорезка) и рост пьянства как реакции на бессилие. Что харак­терно для крестьянских дневников, текст остается предельно нежалобным, почти сухим. Эмоциональная реакция у Глотова появляется редко и обычно мимоходом; мы знаем из других документов, что он писал жалобу Калинину, утверждая, что его внесли в кулаки по личной неприязни, но в дневнике доминирует фактографический, счетный взгляд.

Лексика и формы речи Ивана Глотова принадлежат живой северной норме: «зорал» (вместо литературного «вспахал»), «поборанивать», «огородцы» (малые огородные участки). Меры посева обозначены крестьянскими терминами: ситиво (местная форма от слова «сито», обозначающего посевную мерку); зобенки — корзины, спле­тенные из бересты; «шатиловский контрактованный овес» отсылает к селек­ционным сортам, связанным с системой контрактов на семена (Шатиловская опытная станция). Топонимы — Наволочки, Маслен­ник, Полянка, Шубонево, Дуброва — выстраивают плотную карту пежемского мира, где каждая полоска земли имеет свое имя и оценку качества: «I сорт», «III и IV сорта». Важна и двойная датировка (8.V/26.IV): использование одно­временно нового и старого стиля показывает, что крестьянский хронологи­ческий опыт по‑прежнему опирается на старый календарь (церковный и хозяйственный), а время в восприятии Глотова существует сразу в двух временных шкалах.

Иван Карпов — о благословении и пакостях

Иван Степанович Карпов (1888–1986) — северный крестьянин, диакон и столяр, автор редкой автобиографии «По волнам житейского моря», написанной уже в старости, в начале 1970‑х годов. Он родился в крестьянской семье в деревне Звягинской Сольвычегодского уезда, подростком был отдан по обету матери в Соловецкий монастырь, где стал певчим и получил церковно-музыкальное образование, затем освоил столярное ремесло, служил псаломщиком и диа­коном, участвовал в Первой мировой войне. В советское время Карпов оказался лишенцем: его лишили прав как служителя культа, обложили налогами, не принимали в колхоз, он зарабатывал ремеслом и пчеловодством, в 1937 году был арестован и по решению тройки НКВД получил десять лет лагеря за анти­советскую агитацию.

В 1970‑е годы, по совету и настойчивым просьбам дирижера Сергея Трубачева, с которым он вел многолетнюю переписку, Карпов взялся описывать свою «до невероятности трагическую» жизнь, полагая, что из этого могла бы получиться «непревзойденная история» северной деревни за восемь десяти­летий. Его рукописи (аккуратно исписанные общие тетради, хранящиеся в Древлехранилище Пушкинского Дома) поражают сочетанием почти безупречной грамотности и особой интонации: он рассказывает о нищете, голоде, лагере, лишении прав и травле односельчан спокойно, почти отстра­ненно, без привычной для мемуаристики рефлексии, с крестьянским смирением и религиозным принятием судьбы, что делает его свидетельство одним из самых сильных и необычных голосов севернорусской крестьянской памяти XX века.

«Явился я к своему дяде Прокопию Петровичу, теперь отцу Прокопию, со своим горем, что молод я и не принимают на работу в монастырь. „Не печалься, Бог все устроит к лучшему. Станем учить какому-нибудь мастерству“. А рядом была келья уставщика клироса церкви Святителя Филиппа, и уставщик посоветовал направить меня к регенту соборного хора. <…>
     <…>
     Меня поместили в Зосиминском   Описка Карпова или речевая норма тех лет, сегодня правильно — Зосимовский. корпусе в числе 19 человек под наблюдением дядьки, бывшего офицера. Слово „дай“ совершенно исключено в монастыре и заменено словом „благослови“. И мы, малыши, обращаясь между собой, при просьбе говорили, например: „Благослови, отец Иоанн, мне эту книгу“. Слово „отец“ обязательно прилагать к имени. Например, мы идём огребать снег и просим у мужика Семена лопаты и говорим: „Отец Семён, благослови лопату“, а он скажет: „Бог благословит“.
     <…>
     В 1902 году, 23 декабря, началась русско-японская война. Япония напала и потопила наших три крейсера. Инженер говорил, что победа будет на нашей стороне, Япония крошечная держава, мы ее шапкам закидаем. 23 декабря был совершен молебен о даровании победы, и так по воскресеньям служили молебен с многолетием христолюбивому всероссийскому воинству.
     <…> По моем приезде, неделю спустя, приняли в наш хор маленького, девяти лет, цыгана с хорошим дискантом. Он беспрестанно просил у всех нас всего, что было съестное. Был он наравне с нами обеспечен, но прежде всех спешил съесть, а потом идет просить: „Благослови трошку“ (немножко). Но потом нам надоело благословлять, и стали давать по маленькой крошке.
     Тогда цыган улучал время брать тайно. У одного певчего вагана Гриши он стянул печенья из посланной из дому посылки. Гриша был большой сорванец и решил отомстить цыгану. Он взял конфет, вынул начинку, вместо начинок положил человеческого кала и аккуратно заделал, что никому не заметить, и держал на виду для соблазна. И цыган соблазнился и украл одну конфету, раскусил ее и закричал: „Ой, горько! Ой, вонько!“ Дядька и все встревожились: в чем дело? Обследовали конфету, а она начинена калом. Преступление налицо. Гриша, недолго запираясь, сознался. Тут вина падала и на дядьку, что не смотрит за нами. Преступление преступлением, а главная беда в том, что это выйдет наружу, позор будет всему хору. Доложили регенту. Он опасался более всех, что за стенами люди могут услышать эту пакость. Решили регент и дядька дать такой наказ: если кто вынесет это дело наружу, будет исключен из хора и отослан в Муксалму на скотный двор возить навоз. Хотели дать самое позорное наказание: снять с Гриши подрясник, халат и колпак и одеть в дырявый серый халат, и в таком виде, в виде пугала, стал бы он ходить на клирос, стали бы монахи допытываться, чем Гриша заслужил такое наказание. Решили дать в наказание 300 земных поклонов по десять поклонов в день пред иконой преподобных Зосимы и Савватия. Так это дело и не вышло наружу. Но много было волнений у дядьки и регента, боялись, если дойдет до настоятеля».

Иван Карпов описывает с дистанции уже опытного человека, но глазами мальчика Соловецкий монастырь, который в этом повествовании представлен как сложный воспитательный институт. В нем религиозная дисциплина, военная организация и детская субкультура переплетены в единую повседнев­ность. Мальчика из крестьянской среды вводят в этот мир через родственника-священника и церковную иерархию. Путь к регенту и на клирос становится для него социальным лифтом и одновременно формой включения в мона­стырский порядок. Интересны и речевые практики, которые задают новую модель общения в голове наблюдательного мальчика, где любая бытовая просьба оформляется как часть сакрализованного режима. Даже просьба о лопате превращается в миниатюрный ритуал благословения. Дисциплина здесь двоякая: формальная и внутренняя, языковая, когда сам язык воспро­изводит вертикаль отношений и закрепляет в сознании послушников специ­фическую церковно-монастырскую вежливость. Иван Карпов пропускает через себя одновременно потоки внешней истории и внутреннего низового юмора. Рассказывая о Русско-японской войне, Карпов допускает неточности в дате, но точно воспроизводит характерный язык эпохи: уверенность «инженера», что Япония — «крошечная держава» и «мы ее шапками закидаем» (во время Русско-японской войны 1904–1905 годов выражение «закидать шапками» приобрело иронический оттенок).

Дисциплинарный режим монастыря сосуществует с детской, интернатной культурой: эпизод с цыганенком-дискантом и конфетами, начиненными калом, — это во многом карнавальное наказание, в котором дети через тело и отвращение регулируют норму и наказание в своем микросообществе. Реакция взрослых — страх не столько перед самим проступком, сколько перед возможным позором и выходом истории за стены, а также система нака­заний — показывает, как монастырь управляет репутацией и поддерживает границу между чистым и нечистым, сакральным и профанным. Текст Карпова отличается от многих других крестьянских дневников и стилем и подроб­ностями описания (на написание истории своей жизни его вдохновили мемуары Федора Шаляпина). Он чрезвычайно интересен не только как свиде­тельство, но и как антропологический документ эпохи.

Мария Петровна Суслова — о колхозно-бюрократическом и буднично-пьяном

Мария Петровна Суслова (1926–2008), крестьянка из села Камгорт Чердынского района Пермского края, оставила дневник, который можно назвать дневником повседневности или дневником обыкновенной женщины. Записи, сделан­ные ею в 1981–1995 годах, подробно показывают хозяйственную и бытовую жизнь семьи и односельчан: погоду, ежедневный труд, приготовление и потребление пищи, сельскохозяйственные работы, деревенские события. Структура дневника устойчива и ритуализирована: сначала календарные данные, затем утренняя погода и состояние природы, потом перечень дел и событий дня, характеристика вечерней погоды, завершение указанием времени, когда Мария Петровна ложится спать. Дневник показывает повторяю­щийся, циклический характер деревенской жизни позднесоветского времени и одновременно вербальные стратегии обыкновенной женщины, находящейся в ситуации двойной маргинальности — социальной и гендерной. Исследова­тели отмечают, что записи Сусловой при всей их наивной, бытовой форме обнаруживают постоянное напряжение между зависимостью от доминирую­щих представ­лений о роли женщины (жертвенная мать и контролирующая семейную жизнь фигура) и скрытым дистанцированием от игр власти, характерным для част­ного женского письма конца XX века.

Непосредственным поводом для начала дневника Марии Петровны Сусловой стала смерть матери в 1981 году: она сама объясняет, что впервые взялась за записи, чтобы описать день похорон и не забыть этот опыт утраты. Постепенно первоначальный мотив памяти превращается в привычку: Мария Петровна говорит, что ведет дневник «просто для интересу», чтобы потом самой «посмотреть, в каком году что было», какая была погода, чем занимались дети, а в будущем дать возможность внукам увидеть, «что в этом дне было». Исследователи подчеркивают, что внешняя причина (смерть матери) соче­тается с более глубоким побуждением — желанием останавливать мгновение, фиксировать протекающую жизнь на бумаге и компенсировать недостаток коммуникативного пространства: для очень общительной женщины дневник становится формой разговора, игры со словом и способом удержать свою повседневность в виде устойчивого, вечного текста.

«18 марта. (Умерший день отцу 40 лет умер 1942 г.) встала в 6 ч. поправилась утром была Зина и Настя по молоко от Нади Ассановой взяла папиросы ходила в м[агази]н посадила цветы и помидоры утром на газу варила суп с утра шел чуть снег с обеда солнце начали возить навоз у коров Добр[ынин] Коля В[ассин] и Санко Мырзин топила камин стряпала пельмени с Настей
     19 марта. Пятница. Встала в 6 ч. затирала пол топила камин солнце тепло была Настя носили воду Нина Настя и я спать легла рано свет не горел
     20 марта. Суббота. Стряпали пельмени и ушки с Настей Зина уезжала в Ныроб погода снег свет не горел деньги не давали спать легли в 9 ч. брала 2 кр[асных] бутылки Надя Ас[санова] пировали с Зойкой после стирки
     21 марта. (Пьян) поминки матери 1 год были 7 ж[енщин] погода метель вьюга свет не горел холод не работал вечером я была у Нади убирала сено потом у В[али] Мезенцевой спать легла в 11 ч.
     22 марта. (Сорок святых) встала в 7 ч. утром была Нина ели ушки была Настя унесла ведро [был] Коля Вассин похмелила ветер северн[ый] камин не топила свет загорел ходили в яму [принесли] 10 ведер с Колей Вассиным была Зойка с Настей она мне купила хлеб письмо от Люды Зина принесла банку с сечкой  Сечка — мелкая гречка. я была на ферме была после работы у Нади Ассановой были девочки Таня + Лена пили чай вечером у В[али] Мезенцевой играли в карты вместе с Ваней спать легли в 11
     23 марта. Встала в 6 ч. мороз тем[пература] –25° корову доила поправ[лялась] на ферме в 1 ч. мыла пол на кухне Нинке унесла редьку и будильник была Зина обедали принесла дрожжи 1 ст[акан] взяла бензин у шофера Вити Чащина убрали навоз см[отрели] картину „Мелодии белой ночи“ спать легли в 10 ч. Настя не была
     24 марта. Пятница. Встала в 6 ч. карт[ошку] не варила корову не доила починивала раб[очие] брюки отправила кн[ижку]   Имеется в виду книжка с показателями счетчиков для оплаты электричества.  на почту с почтальоном 50 руб. на почте нет денег взяла у Раи 13 р[ублей] купила муку и пиво 5 л[итров] мешок сдала обратно утром варила кисель была у Нины Игон[иной] Настю не видала топила камин варила суп ходили см[отреть] картину к Вере свет не горел спать легли в 9 ч. мороз –20° солнце загуляла Зина
     25 марта. Встала 5-15 топила печь стирала на ферме топила камин стряпала пельмени вечером варили на газу ходила в м[агази]н [купила] пива 3 л[итра] погода солнце но мороз ветер северный вечером была Настя чуть см[отрели] картину „Пыль под солнцем“ ужинали после кино я легла спать в 9 Ваня вязал [сетку] собираются переезжать на Мудыль  Бригада мужа Марии Сусловой собиралась переезжать на болото за Вильгортом.
     26 марта. Встала 5-45 чесала голову записала дневник помогала возить навоз Нина пришла затопила камин наносила воды пришел Добр[ынин] закололи поросенка взяла бутылку у Н[ины] Сав[ельевчевой] в долг Надя Ас[санова] дала 10 руб. была Нинка пили бут[ылку] вместе утром варила пельмени погода холодная без солнца изрубил голову поросенка Добр[ынин] унес грудинку вечером принес лампу.
     <…>
     1 апреля. Перевели часы на 1 ч. вперед на работу не ходил (пьян) утром убрали навоз сдавали посуду купила платье Фае вечером была Настя брали 3 б[утылки] красных был Ассанов П[авел] с бутылкой играли с ним в карты до 11 ч. Толя запировал спал у нас была Мария корову не доила с потока  Имеется в виду желоб на крыше для слива дождевой и талой воды. набежала вода 3 в[едра] спать в 11
     <…>
     7 апреля. Благовещинье была у Насти нет дома у Зины у Кани Антоновой принесла цветы пообедала ничего не работала вечером пили пиво с Ваней см[отрели] кино „Цыган“ 2-ю серию шёл снег сырой солнце пасмурно была у Нади спать легли в 10 ч. не было дома (бурилась  То есть выпивала. )
     <…>
     27 апреля. Радольница (разговляются родители) встала в 6 ч. потопила картошку достали 100 в[едер] 2 брата и Нина была у Нади Асс[ановой] и Галины Ал[ексан]дровны [Рядькиной] поправлялись в 7 ч. легли с Валей [Ассановой] спать в 10 ч. письмо от Тани и д. Андрея убрала раму у кровати не было света»

Записи Марии Петровны Сусловой за март — апрель 1982 года зафиксировали почти идеальный деревенский цикл позднесоветской деревни: работа, похо­роны и поминки, церковные праздники, кино и будничное пьянство — все в одном ряду. Каждый день начинается с времени подъема и погоды, затем идут дела по дому, хозяйственные операции, общение с соседями, кино, вечера с картами и выпивкой, а в конце — время отхода ко сну. Бросаются в глаза несколько этнографических узлов. Во‑первых, календарь памяти и право­славных праздников: «умерший день отцу 40 лет» (годовые поминки), Сорок святых, Благовещение (в этот день «ничего не работала» — устойчивое правило: на Благовещение нельзя трудиться, чтобы не забыть благую весть), Радоница («Радольница», когда «разговляются родители», — день поминовения умерших, массовый поход на кладбище, совместная трапеза). Во‑вторых, язык быта деревни в 1980-е: «пировали», «бурилась», «пьян» — пьянство встроено в ритм жизни. Пиво после стирки, бутылки красного на поминках, совместная «поправка здоровья» с соседями — обо всем этом рассказывается так же буднично, как о навозе или доении, в этом нет трагедии, это не изнанка, а течение жизни. 

Третья линия — пересечение крестьянской практики с бюрократическим языком государства. Перевод часов на летнее время, записи о том, что «свет не горел», «на почте нет денег» — это моменты, когда советский порядок становится частью дневника наравне с уборкой навоза и дойкой коровы. Наконец, ритм жизни задается сочетанием тяжелого физического труда и мелких удовольствий: кино, игра в карты, пельмени и «ушки», посиделки у соседок, письма от родственников. В этом плотном счете дней видно, как поздне­советская деревня живет одновременно в нескольких временных режимах — церковном, колхозно-бюрократическом и буднично-пьяном — и как женский дневник удерживает их вместе в одной очень конкретной хронике.