Мобильное приложение
Радио Arzamas
УстановитьУстановить

Искусство

Как устроены средневековые витражи

Объясняем, как найти начало и конец истории, в чем логика расположения геометрических фигур и почему так важно обращать внимание на детали 

В 1944 году на руанскую церковь Сен-Маклу (XV–XVI века) упали две бомбы. Часть сводов обрушилась, и многие витражи, украшавшие этот позднеготиче­ский храм, разлетелись на куски. Некоторые удалось восстановить, какие-то погибли и были заменены на современные, а несколько окон реставраторы за­полнили «коллажами» из осколков. Стрельчатые арки, складки одеяний, под­ножия престолов, фрагменты ликов, благоговейно сложенные ладони, летящие ангелы и обрывки надписей собраны по размеру и форме, но при этом не несут никакого послания.

Однако и полностью сохранившиеся вит­ражи современному зрителю могут показаться визуальным хаосом. Войдя в готический собор, он оказывается в потоке цветного света, из которого трудно вычленить отдельные сюже­ты. Чтобы правильно прочитать витраж, нужно найти начало и конец истории, а также понять, как логически соотносятся геометрические фигуры, на кото­рые он разбит.

Витраж — это многоуровневый пазл. Персонажи и фон собраны из кусочков цветного стекла, скрепленных с помощью свинцовых ободков  Самые тонкие детали — черты лица или дра­пи­ровки одежд — потом дорисовы­ваются по стеклу.. Отдельные сцены часто заключены в геометрические фигуры (большие и малые квадраты, круги, четырехлистники, звезды и так далее), которые отделяют более важные эпизоды от менее важных, а основные сюжеты — от комментариев к ним. Последовательность сцен здесь строится не так, как циклы миниатюр в руко­писях или череда эпизодов на фресках, у витража другие правила чтения.

Филистимлянин, ослепляющий Самсона. Фрагмент витража из часовни Сент-Шапель в Париже. 1240-е годы © RMN-Grand Palais (Musée de Cluny — Musée national du Moyen-Âge) / Franck Raux

Как возникло витражное искусство

В отличие от фресок, которыми украшали стены храмов по всему христиан­скому миру и далеко за его пределами, или мозаик, в которых так преуспели византийские мастера, витраж — типично западное искусство. Он, конечно, прежде всего ассоциируется с готикой — с ее огромными стрельчатыми ок­нами, которые возникли в XII веке благодаря инженерным новациям, по­зво­­лившим эффективно перераспределять вес сводов, и со временем становились все выше, шире и ажурнее. Однако на самом деле история витража уходит еще в раннее Средневековье. К 1100 году, когда в архитектуре господствовал романский стиль, цветные стекла с фигурами уже, видимо, были довольно обычным делом (правда, от той эпохи их дошло крайне мало).

На первых порах витражи в основном украшали монастырские церкви; позже самые масштабные окна изготавливались для городских соборов. Собор, глав­ный храм епархии и резиденция ее епископа, чаще всего был самым большим зданием в городе и воплощал не только мощь Церкви, но и богатство местных жителей, которые смогли его возвести, желательно перещеголяв соседей. Со вре­­менем цветные стекла «с историями» стали доступны и про­стым при­ход­ским храмам, а в позднее Средневековье небольшие витражные медальоны (на религиозные и мирские сюжеты) появились на окнах городских ратуш и даже особняков состоятельных бюргеров.

В Шартре, Париже, Бурже, Амьене, Реймсе, Кентербери, Аугсбурге, Праге и мно­гих других городах Франции, Англии или Священной Римской империи соборы могли похвастаться десятками витражных окон, каждое из которых заключало несколько десятков различных сцен. В соборе Нотр-Дам в Шартре, который сохранил самый полный набор витражей второй половины XII — первой половины XIII века, площадь средневековых стекол составляет более 2000 м² (для сравнения: площадь огромной картины Александра Иванова «Явление Христа народу» — около 40 м²).

Витражи и их зрители

Стремясь защитить церковные образы от критики иконоборцев, которые видели в изображениях святых рецидив идолопоклонства, папа Григорий Великий (590–604) писал, что изображения — это «книги для неграмотных» (или «писания для простецов»). Они учат азам Священной истории и хри­стианской доктрины тех, кто не имеет прямого доступа к тексту Библии и творениям Отцов Церкви. Вслед за Григорием и чередой богословов, которые повторяли или варьировали на свой лад его формулу, историки в течение многих десятилетий говорили об иконографических программах средневе­ковых цер­квей — в том числе и о витражах — как о «Библиях для неграмот­ных», визуаль­ной пропо­веди, адресованной массам мирян.

И это, конечно, верно, но лишь отчасти. Средневековые зрители действительно видели на витражах важ­ней­шие эпизоды ветхозаветной и новозаветной исто­рии, подвиги святых и чу­де­са, сотворенные их мощами или образами. Изобра­жения из стекла прославляли реликвии, хранившиеся в часовнях под ними, популяризировали культы новых святых  Например, архиепископа Томаса Бекета, убитого в 1170 году по приказу английского короля Генриха II. и усиливали ощущение сакраль­ности храма. Однако по своему сюжету и композиции многие витражи были настолько слож­ны, что средневековый верующий (прихожанин, видевший их из недели в неделю, или паломник, пришедший в храм издалека покло­ниться какой-то святыне) без помощи клириков, видимо, понимал в них немногим больше, чем современный турист без пояснений экскурсовода или путево­дителя.

Часто сцены на витражах снабжены подписями  Имена персонажей, библейские цитаты и комментарии к ним, посвящения от до­наторов, имена мастеров и их обращения к Богу и прочее.. Но и эти подписи (если их вообще получалось разглядеть) были понятны лишь тем, кто как минимум владел латынью, а как максимум был способен разобраться в тонких богослов­ских аллюзиях — то есть лишь образованным клирикам и узкому кругу ученых мирян. Так что стеклянная книга витражей не всегда была доступней прихо­жанам, чем книга, написанная на пергамене.

Цвет и свет

Витраж — это в первую очередь не послание, а впечатление. Мозаика из разно­цветных стекол заливает храм красными, синими, зелеными, фиолетовыми лучами, пускает цветные зайчики, напоминающие драгоценные камни, по полу и сводам, алтарям и скульптурам в нишах, креслам каноников и надгробиям.

Фрагмент картины Яна ван Эйка «Мадонна в церкви». Около 1438–1440 годов Berliner Gemäldegalerie

Сияние витражей уподобляло храм Небесному Иерусалиму — как сказано в Откровении Иоанна Богослова, стены этого града, который будет явлен Богом после конца света, будут украшены ясписом, сап­фиром, сердоликом, хризо­литом, аметистом и прочими каменьями. Там не будет нужды «ни в солнце, ни в луне для освещения… ибо слава Божия осветила его, и светильник его — Агнец», то есть сам Христос.

Средневековые богословы видели в солнечном свете и драгоцен­ном сиянии витражей символ незримого божественного света, который объ­ем­лет весь сотворенный Господом мир и связывает Церковь (и каждую кон­кретную церковь) с Небесами. Могущественный аббат Сугерий, «отец готики»  В 1122 году Сугерий стал аббатом монастыря Сен-Дени, усыпальницы французских монар­хов. Он был не только одним из самых влия­тель­ных прелатов того времени, но и бли­жай­шим советником двух королей: Людови­ка VI и Людовика VII. Когда Людовик VII отправил­ся во Второй крестовый поход (1147–1149), аббат стал регентом королевства. Перестро­енная по инициативе Сугерия базили­ка Сен-Дени стала первым образцом готического стиля., перестроивший в середине XII века аббатство Сен-Дени и украсивший бази­лику множеством витражей со сложными аллегорическими сюжетами, явно недоступными для «просте­цов», писал, что свет, проходящий сквозь цветные стекла, как и блеск драго­цен­ных камней, помогает душе вознестись к источ­нику истинного света — к Христу. Канцлер Шартрского собора Пьер де Руасси, живший в XIII веке, считал, что образы, созданные из стекла, — это божествен­ные писания, по­скольку они направляют лучи истинного солнца, т. е. самого Господа, внутрь храма и там озаряют сердца прихожан.

В XIII веке на французских витражах — а именно Франция, породившая готику, долго задавала архитектурные вкусы в большей части Европы — господство­вали насыщенный красный и темно-синий цвета. В середине того же столетия в моду стало входить бесцветное стекло, где рисунок выполнялся в градациях серого (гризайль). С начала XIV века мастера научились придавать отдельным фраг­ментам прозрачного стекла (например, нимбам святых или коронам мо­нархов) желтый цвет, так что в позднем Средневековье множество витражей выдер­жано в бело-серо-желтой гамме.

Порядок чтения

Чтобы свет витража по-настоящему озарил сердца верующих, им, конечно, стоило понимать, что именно там изображено. Самые простые вари­анты — когда все пространство окна занимает одна или несколько стоящих бок о бок или друг над другом фигур (кто-то из пророков, апостолов или святых) или какой-то один сюжет (например, Распятие Христа или казнь кого-то из раннехристианских мучеников).

Витраж из Шартрского собора. Пророк Моисей разговаривает с Богом, явившимся ему в несгорающем терновом кустеХотя в тексте Книги Исход сказано, что «Моисей закрыл лице свое, потому что боялся воззреть на Бога», здесь пророк прямо глядит на Всевышнего. В нижнем сегменте изображены булочники, которые преподнесли храму этот витраж.
© Lawrence OP/CC BY-NC-ND 2.0

В отличие от алтарных образов, многих статуй и фресок, к витражам, за ред­кими исключениями, не обращались с молитвой. Тем не менее стекла, на ко­торых сакральные персоны представали как на «портрете», вероятно, тоже могли задумываться как обращение к высшим силам и инструмент комму­никации с ними. Не случайно на таких витражах можно увидеть надписи-молитвы наподобие «святой такой-то, молись за нас».

Повествовательные витражи

Другой тип витражей — повествовательные, где в отдельных сегментах последо­вательно разворачивается какая-то библейская или житийная история: напри­мер, Страсти Христовы, проповедь апостола Фомы в Индии или воинские под­виги Карла Великого, которого тоже стремились канонизировать. На таких витражах отдельные эпизоды вписываются в одинаковые квадраты, круги, четырехлистники или другие фигуры. Порой, чтобы подчеркнуть ритм рас­сказа, они чередуются через один (скажем, квадрат — круг — квадрат и т. д.) либо выстраиваются в более сложные геометрические схемы. Например, одни сцены заключаются в сегменты, на которые делится центральный квадрат, а другие — в полукруги, примыкающие к его граням.

Витраж с историей ветхозаветного Иосифа из Шартрского собораВ стоящем на острие квадрате изображено начало истории ветхозаветного праотца Иосифа, проданного братьями в рабство: от того момента, когда он видит сон («вот, солнце и луна и одиннадцать звезд поклоняются мне…»), за который завистливые братья возненавидели его еще больше, до того, как они сбрасывают его в колодец. В двух верхних полукружиях братья продают Иосифа купцам и приносят своему отцу Иакову его одежду, вымазанную козлиной кровью, чтобы тот поверил, будто младшего сына растерзали дикие звери. В двух нижних полукружиях — менялы, пожертвовавшие собору этот витраж.  © Фотография Михаила Майзульса

Схемы, где история предстает в виде своего рода комикса, разделенного на эпи­зоды в отдельных рамках, встречались и в рукописях. Например, в Кентерберийской псалтири каждый лист делится на девять квадратов со своими подписями, а в Вацлавской псалтири сцены вписаны в круги, полукружья и четверти кругов.

Однако в отличие от книги, которую читают или рассматривают слева направо и сверху вниз, повествовательные витражи обычно читаются снизу вверх, то есть зри­тель должен начать с эпизодов, расположенных ближе к нему, а потом подни­мать свой взор выше и выше.

7 — 8 — 9

4 — 5 — 6

1 — 2 — 3

Витраж со сценами Рождества и детства Христа из Шартрского собораОдин из немногих витражей XII века, уцелевших после пожара 1194 года. Повествование начинается в левом нижнем углу (Благовещение) и поднимается вверх, так что каждая строка читается слева направо. Например, на третьем уровне снизу мы видим, как три волхва идут поклониться Спасителю, а потом возвращаются в свои земли. © Фотография Михаила Майзульса

В самом простом варианте строки сканируются взглядом слева направо. Однако бывает, что порядок чтения меняется с каждой строкой: нижняя читается слева направо, затем зритель поворачивает и продолжает движение уже справа налево, затем снова слева направо и т. д. Такая последовательность, напо­ми­нающая зигзаг, называется бустрофедон: от греческих слов «бык» и «поворачивать», поскольку этот маршрут похож на движение быков с плугом по полю.

7 — 8 — 9

6 — 5 — 4

1 — 2 — 3

На некоторых витражах повествование стартует сверху, и такой необычный порядок, как правило, бывает идеологически обоснован. Например, на витраже Страстей в Шартре точкой отсчета становится фигура Христа во славе, распо­ложенная на самом верху: так лишний раз подчеркивается, что это история вочеловечивания Бога, который «спустился» в мир, чтобы претерпеть муки и тем самым искупить первородный грех, до­влевший над людским родом.

Витраж Страстей из Шартрского собора © Dr Stuart Whatling/medievalart.org.uk

В отличие от цикла миниатюр, расположенных на разных листах рукописи, весь витраж можно охватить взглядом одновременно (часто вместе с сосед­ни­ми окнами), а маршрут, по которому в действительности движется взгляд, не обязательно совпада­ет с подразумеваемым, который задает та или иная история. Взор зрителя легко блуждает от фигуры к фигуре, от сцены к сцене, выхватывая знакомые эпизоды и легко узнаваемых персонажей.

Типологические витражи

Гораздо сложнее, чем простые повествовательные витражи устроены витражи типоло­гические. Они совмещают и соотносят друг с другом сразу несколько историй или сопровождают основную историю комментарием, заимствован­ным из других источников. Эта задача требует изобретательного «монтажа».

Суть типологии — как метода толкования Священного Писания и как стиля исторического мышления — состояла в том, что отдельные эпизоды, персона­жи и предметы из Ветхого Завета интерпретировались как предвозвестия эпи­зодов, персонажей и предметов из Нового. При этом речь шла не о словес­ных пророчествах, а именно о том, что сами события, описанные в Ветхом Завете, заключали в себе указание на грядущее боговоплощение и миссию Христа по спасению рода человеческого. Как из века в век повторяли христианские богословы, Ветхий Завет находит полное воплощение в Новом, а Новый рас­крывает истинный смысл Ветхого.

В этой системе координат Священная история предстает как многоуровневая система параллелей. Ветхозаветные события-предсказания называются типа­ми, а их новозаветные «реализации» — антитипами. Например, жертво­прино­шение Исаака его отцом Авраамом, которое в итоге не состоялось, так как Господь приказал тому вместо сына зарезать агнца, — один из типов добро­вольной жертвы, которую на кресте принес Христос — истинный Агнец. Про­рок Иона, спасшийся из чрева кита, — это тип Христа, который был погребен, спустился в преисподнюю, чтобы вывести оттуда ветхозаветных праведников, а потом восстал из мертвых. Моисей, который приказал изготовить и поднять на знамя медного змия, чтобы спасти свой народ от жалящих змей (всякий ужаленный, взглянув на него, оставался жив), — это тоже тип Спасителя: «Как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Челове­ческому, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную».

Вся геометрия типологических витражей построена так, чтобы ясно со­отнести новозаветный антитип и его ветхозаветные типы. Для этого основной сюжет обычно помещается в центр, а его прообразы — как, например, на витраже Страстей в Шартре — выстраиваются по краям: в кругах или полукружьях поменьше, во внешних сегментах четырехлистника, в лучах звезды и т. д.

Помимо строго типологических пар, такие витражи порой включают и небиб­лейские комментарии. Например, кровь, добровольно пролитая Христом во спа­сение человечества, в традиции издавна уподоблялась крови, которой, как считали в Средневековье, пеликан выкармливает собственных птенцов. Потому рядом со сценой Распятия, помимо ветхозаветных типов, часто изо­бражали и пеликана, питающего свое потомство.

Чтобы разобраться, как работает средневековая типология, посмотрим на еще один шартрский витраж, который посвящен истории о добром самаритянине.

Типологический витраж о добром самаритянине из Шартрского собора© Dr Stuart Whatling/medievalart.org.uk

Один законник спросил Иисуса, как понимать его слова о том, что следует воз­любить «Господа Бога твоего всем сердцем», а ближнего «как самого себя». «А кто мой ближний?» В ответ Иисус рассказал ему притчу:

«Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбой­никам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым. По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо. Также и левит, быв на том месте, подошел, посмо­трел и прошел мимо. Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возли­вая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позабо­тился о нем; а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содер­жателю гостиницы и сказал ему: позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе. Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?» (Лк. 10:30­–37)

Витраж состоит из нескольких уровней: трех больших четырехлистников (каждый разделен на пять сегментов — четырехлистник поменьше в центре и четыре лепестка вокруг) и двух «этажей» между ними, которые состоят из не­больших кругов и двух половинок четырехлистника по бокам.

История стартует в нижнем лепестке нижнего четырехлистника, где Христос обращается к двум фарисеям. Дальше мы попадаем внутрь самой притчи. В левом лепестке путник отправляется из Иерусалима, в центре его подкарау­ливают разбойники, а справа они избивают его и сдирают с него одежду. Затем в верхнем лепестке раненый странник лежит на земле, а над ним стоят жесто­косердные священник с левитом. И так — к концу четырехлистника — мы дохо­дим до кон­ца притчи, где добрый самаритянин отвозит раненого на постоялый двор и оставляет на попечение его владельца.

Фрагмент типологического витража о добром самаритянине из Шартрского собора © Фотография Михаила Майзульса

Как только эта история заканчивается, тотчас (и на первый взгляд непонятно к чему) начинается история первых людей: сотворение Адама и Евы; грехопа­дение и изгнание провинившихся прародителей человечества из Эдема; убий­ство Каином его брата Авеля. Наконец, в самом верхнем сег­менте на радуге восседает Христос, который в левой руке держит шар (символ мироздания, которое он сотворил), а правой благословляет человечество.

Евангельская притча и история прародителей человечества, рассказанная в ветхозаветной Книге Бытия, связаны тем, что уже с раннехристианских времен богословы (Ириней Лионский, Амвросий Медиоланский, Аврелий Августин, Григорий Великий, Беда Достопочтенный и др.) видели в путнике символ падшего человечества (грешных потомков Адама), а в добром самари­тянине — самого Христа, который явился в мир, чтобы искупить первородный грех и тем самым открыть людям дорогу в Царствие Небесное.

Хотя в латинском тексте Евангелия от Луки жертва разбойников именуется просто «одним человеком» (homo quidam), подписи на витраже зовут его «странником» или «пилигримом» (peregrinus). Это слово тут следует понимать в первую очередь иносказательно: странствие из Иерусалима в Иерихон — это путь человечества, изгнанного из рая и скитающегося по миру, где ему угро­жают силы тьмы.

В этом толковании священник и левит, которые не помогли путнику, олице­творяют еврейский Закон, не способный спасти человечество. Постоялый двор, куда самаритянин отвез ограбленного странника, символизирует Церковь, а четыре коня, привязанные у входа, — четырех евангелистов.

Детали

Читая средневековые витражи, важно обращать внимание не только на то, как смонтированы отдельные сцены, но и на перекличку жестов, поз и других де­талей, которые повторяются в нескольких — порой далеких — фрагментах по­вест­вования. Идентичные или очень похожие фигуры перебрасывают до­пол­ни­тельные мосты между различными эпизодами и подсказывают, как их сле­дует толковать.

Например, в Шартре постоялый двор, куда добрый самаритянин привез ране­ного пилигрима (напомним, что он олицетворял Церковь), изображен как вы­сокое здание с красным дверным проемом. Выше на фоне таких же красных врат херувим изгоняет Адама и Еву из Эдема. Церковь как врата Царствия Небесного визуально уподобляется райскому саду — грехопадение Адама искуплено Христом, и путь к спасению снова открыт.

Сцена изгнания из рая с витража о добром самаритянине в Шартрском соборе © Dr Stuart Whatling/medievalart.org.uk

Важна также и форма предметов. В Буржском соборе на так называемом Новозаветном окне (начало XIII века) в центр круга поме­щен четырехлистник, в котором Христос несет на Голгофу свой крест.

Новозаветное окно в Буржском соборе. Начало XIII века © Dr Stuart Whatling/medievalart.org.uk

Вокруг изображены четыре ветхозаветные сцены — прообразы Страстей Хри­стовых. Две из них посвящены праотцу Аврааму, который по воле Господа должен был принести в жертву Исаака. Слева Авраам с ножом в руках ведет сына к месту, где его предстояло закласть. У мальчика на плечах лежат две зеленые вязанки дров (для всесожжения), которые перекрещены точно так же, как планки креста на плече у Спасителя. Справа, в сцене, где связанный Исаак уже положен на камень, а ангел в последний момент останавливает Авраама и указывает принести в жертву агнца, запутавшегося рядом в кустах, ноги от­рока перекрещены такой же буквой «x», как крест и вязанка дров. Эти детали усиливают типологические параллели между жертвой Христа и несостоявшим­ся жертвоприношением Исаака, которые уже и так были заявлены самой гео­метрией витража.

Витражные розы

Розы — огромные круглые окна с симметрично расходящимися от центра ле­пестками самых разных конструкций — одна из визитных карточек готики. Снаружи можно рассмотреть сложнейшее каменное плетение; внутри, в полу­тьме храма, ребра лепестков уже не так видны, зато светятся витражи, встроен­ные в секции громадного колеса.

Прочесть сюжет розы порой оказывается сложнее, чем на простых, вертикаль­ных, окнах. Сама форма таких витражей располагает не к последо­ва­тельному рассказу (хотя бывают и розы с «историями»), а к концептуальным схемам — величественным небесным иерархиям с сонмами ангелов, выстро­ившихся у престола Творца, или к историко-богословским конструкциям, где вокруг Христа предстают ветхозаветные пророки, возвестившие о грядущем приходе Мессии. Чтобы определить, что изображено в таком витраже, важно в первую очередь понять, кто помещен в самый центр. Разберем для примера сюжеты, изображенные на трех розах Шартрского собора.

Западная роза Шартрского собора

Старейшая роза собора, расположенная над западным («ко­ролевским») пор­талом, достигает в диаметре 13,5 метра. Ее сюжет — Страш­ный суд, поэтому в центре, в главном «оке» (его охват — 2,6 метра), которое напоминает всю розу в миниатюре, восседает Судия — Христос.

Wikimedia Commons

В центре розы изображен Иисус Христос — Сын Человеческий, вернувшийся в конце времен, чтобы судить всех людей, когда-либо живших на Земле.

Вокруг Иисуса, в 12 вытянутых лучах, — символы четырех евангелистов (человек — Матфей, телец — Лука, лев — Марк, орел — Иоанн) и ангелы, а за ними — апостолы и херувимы.

По внешнему периметру розы, в 12 розах поменьше, помещены сцены, повествующие о различных этапах суда: всеобщее воскресение; взвешивание душ архангелом Михаилом; шествие грешников в ад и праведников в рай и т. д.

Северная роза Шартрского собора

Северная роза посвящена Богоматери и боговоплощению, поэтому в ней изображены предшественники и предвозвестники Мессии.

Wikimedia Commons

В центре розы восседает сама Дева Мария, явившая Спасителя в этот мир, с младенцем Христом на коленях.

Вокруг Богоматери расходятся 12 лучей с четырьмя дарами Святого Духа (в виде голубей) и небесной славой: четырьмя кадящими ангелами и четырьмя херувимами.

В 12 квадратах изображены цари Иудеи (от Давида до Манассии) — земные предки Иисуса Христа (вернее, его «приемного» отца Иосифа).

По краям розы в 12 кругах, вписанных в полукружия, помещены ветхозавет­ные пророки, которые в христианской интерпретации предсказали явление Иисуса.

Южная роза Шартрского собора

Южная роза прославляет Бога в его небесном величии. Почти весь сюжет вдохновлен 4-й и 5-й главами Откровения Иоанна Богослова (Апокалипсиса).

© Фотография Михаила Майзульса

В центре розы на троне восседает Господь (с чертами Христа): «… и вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий» (Откр. 4:2). Правой рукой он благословляет человечество, а в левой держит чашу для причастия, в которой, как гласит доктрина, вино пресуществляется в его кровь.

Вокруг центральной фигуры Вседержителя выстроились три кольца. Сначала идут лучи с вписанными в них небольшими кругами — в них изображены восемь ангелов с кадилами и четыре символа евангелистов, также взятые из Апокалипсиса: «…и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему» (Откр. 4:6–7).

В двух внешних кольцах (в кругах и полукружьях) предстают двадцать четыре старца Апокалипсиса. Каждый из них держит в руках сосуд и музыкальный инструмент (у одних — средневековая скрипка, вьель, у других — арфа): «…и двад­цать четыре старца пали пред Агн­цем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых» (Откр. 5:8).

Под розой, c двух сторон от Девы Марии с Младенцем, в узких (ланцетных) окнах стоят фигуры ветхозаветных пророков. Они держат на плечах четырех евангелистов, что символизирует преемственность Ветхого и Нового Заветов. Иеремия несет Луку, Исайя — Матфея, Иезекииль — Иоанна, а Даниил — Марка. Эта композиция напоминает фразу, которую приписывали француз­скому философу-платонику Бернарду Шартрскому, жившему в XII веке: «Мы подобны карликам, усевшимся на плечах великанов; мы видим больше и дальше, чем они, не потому, что обладаем лучшим зрением, и не потому, что выше их, но потому, что они нас подняли и увеличили наш рост собствен­ным величием». Внешне витраж вполне совпадает с метафорой Бернарда: маленькие евангелисты взобрались на пророков-гигантов. Принципиальная разница в том, что в рассуждениях богословов о соотношении Ветхого и Нового Заветов, которые визуализируются на витраже, нет идеи того, что евангелисты чем-то «меньше» своих предшественников. Акцент на другом: Ветхий Завет — фундамент Нового. Древнееврейские пророки предрекли пришествие Мессии, и теперь их обетования реализовались в Христе. Однако весть евангелистов во всем превосходит и во многом отменяет Закон, дарованный в Ветхом Завете. Евангелистам доступна истина, которую их предшественни­кам (и иудеям, которые отказываются признавать божественность Христа и боговдохновен­ность евангелий), было не дано увидеть.

Витражи в ланцетных окнах под южной розой Шартрского собораWikimedia Commons

Донаторы

В самом низу витражных окон часто можно увидеть фигуры, которые не имеют никакого отношения ни к библейской истории, ни к житиям святых. Это дона­торы — государи, владетельные сеньоры, епископы или каноники, которые по­жертвовали витраж храму. Изготовление огромных стекол стоило необычайно дорого, так что такие дары были доступны очень немногим.

Указав запечатлеть себя (а заодно порой и своих супруг с отпрысками) под ногами или у ног Христа, Девы Марии или кого-либо из небесных патронов, донаторы одновременно являли свое смирение перед лицом высших сил, пору­чали себя их заступничеству и демонстрировали другим прихожанам свое могущество и богатство. В начале XIV века немецкий мистик Майстер Экхарт сетовал на то, что многие, заказывая витражи и алтари, украшают их своими гербами и помещают на них свои имена — получается, что им мало награды от Бога, и они еще хотят потешить свое тщеславие.

В Шартре под четырьмя пророками, которые держат на плечах евангелистов, изображен Пьер Моклер, герцог Бретани (ум. 1237), его супруга Аликс де Туар, а за ними их двое детей. Интересно, что под центральной фигурой Девы Марии с Младенцем висит герб герцога, а все семейство одето в геральдические цвета. После появления гербов в XII веке клирики некоторое время смотрели на них и на всю рыцарско-турнирную культуру с неодобрением. Однако постепенно геральдические знаки, превратившиеся в сословный «портрет» своих владель­цев, стали все чаще проникать и в церковную иконографию. Порой рядом с са­кральными персонами вместо фигур донаторов помещали лишь их щиты, а самих небесных заступников (от «простых» святых до самого Бога) тоже стали изображать с собственными воображаемыми гербами. У Христа на щит помещали инструменты его Страстей, а у Троицы — так называемый щит веры, треугольник, призванный разъяснить соотношение между тремя ипостасями: Отцом, Сыном и Святым Духом.

Фрагменты витражей в ланцетных окнах под южной розой Шартрского собора © Фотография Михаила Майзульса

Среди тех, кто мог пожертвовать витражи, были не только светские правители и князья Церкви, но и разбогатевшие гильдии ремесленников. В том же Шартре под многими окнами изображены плотники и колесных дел мастера, виноградари и виноторговцы, кузнецы, каменщики, пекари, бочкари и т. д. В самом низу окна, где рассказывается житие святого Николая Мирли­кийского, мы видим торговца пряностями, бакалейщика с весами (они про­давали множество разных товаров: от духов и украшений до свечей и играль­ных костей) и аптекаря, который толчет в ступке какое-то снадобье.

Фрагмент витража с житием святого Николая Мирли­кийского «Профессиональный портрет» донатора — бакалейщик в лавке © Фотография Михаила Майзульса

Внизу витража с притчей о добром самаритянине мы видим, как сапожники прилаживают подошвы, а потом как они же — благодаря своему доброде­тель­ному труду — приносят Господу свой роскошный дар — тот витраж, на котором они запечатлены. Правда, не совсем ясно, что именно перед нами: изображение реальных донаторов или скорее идеальный образ покорных и щедрых мирян, который пропагандировали каноники собора, получавшие их дары от имени Господа.

Источники
  • Маль Э. Религиозное искусство XIII века во Франции.
    М., 2008.
  • Рехт Р. Верить и видеть. Искусство соборов XII–XV веков.
    М., 2014.
  • Caviness M. H. Biblical Stories in Windows: Were they Bibles for the Poor?
    The Bible in the Middle Ages: Its Influence on Literature and Art. New York, 1992. 
  • Caviness M. H. The Early Stained Glass of Canterbury Cathedral, circa 1175–1220.
    Princeton, 1977.
  • Deremble C. Image dans la cathédrale.
    Les Images dans l’Occident médiéval. Turnhout, 2015. 
  • Deremble C., Deremble J.-P. Vitraux de Chartres.
    Paris, 2003.
  • Grodecki L. Les Vitraux de Saint-Denis: Étude sur le vitrail au XIIe siècle.
    Corpus Vitrearum Medii Aevi, France: Études I. Paris, 1976.
  • Guest G. B. Narrative Cartographies: Mapping the Sacred in Gothic Stained Glass.
    Res: Anthropology and Aesthetics. Vol. 53/54. 2008.
  • Kemp W. The Narrative of Gothic Stained Glass.
    Cambridge, 1997.
  • Kidd J. A. Behind the Image: Understanding the Old Testament in Medieval Art.
    Oxford, New York, Berlin, 2014.
  • Manhes-Deremble C. Les Vitraux narratifs de la cathédrale de Chartres. Étude iconographique.
    Corpus Vitrearum Medii Aevi, France. Études II. Paris, 1993.
  • Pastan E. C. Glazing Medieval Buildings.
    A Companion to Medieval Art: Romanesque and Gothic in Northern Europe. Malden, 2006.
13 ноября
14 ноября
15 ноября
16 ноября
17 ноября
20 ноября
21 ноября
22 ноября
23 ноября
24 ноября
27 ноября
28 ноября
29 ноября
30 ноября
1 декабря
4 декабря
5 декабря
6 декабря
7 декабря
8 декабря
11 декабря
12 декабря
Литература

7 секретов «Москвы — Петушков»

Ингредиенты коктейля «Сучий потрох», полоумная поэтесса, финская песенка и другие тайны