Входим без звонка: как проходили квартирники Александра Кривомазова
Как в разгар застоя молодой физик устроил у себя дома больше 300 литературных вечеров — и как 40 лет спустя удалось вскрыть чемодан с аудиозаписями этих выступлений
В феврале 2024 года умер Александр Николаевич Кривомазов. Его имя, скорее всего, ничего не скажет даже тем, кто интересуется русской литературой второй половины XX века. И это очень несправедливо, ведь Александр Кривомазов в конце
Подкаст называется «Входим без звонка». Табличку с такими словами Александр Кривомазов вешал на дверь своей квартиры на Каширском шоссе в те дни, когда у него проходили литературные вечера. Так же он озаглавил альбомы, куда вклеивал фотографии, сделанные на квартирниках. Выступавших авторов он просил оставлять в таких альбомах автографы или экспромты.
Мне повезло добраться до этих альбомов и магнитофонных пленок еще при жизни Александра Кривомазова и оцифровать значительную часть его личного архива. Вот как это произошло.
Был ноябрь 2017 года. Я опубликовал в соцсети фотографию Андрея Тарковского и Аркадия Стругацкого на съемках «Сталкера» — в сообществе, посвященном Тарковским. И один из комментаторов, незнакомый мне до этого Александр Кривомазов, написал: «Как интересно! У меня в квартире А. Н. С. [то есть Аркадий Натанович Стругацкий] рассказывал моим слушателям об этой съемке…» Тут я смутно вспомнил, что фамилия Кривомазов мне вроде бы попадалась в связи с чтением Ерофеевым его поэмы «Москва — Петушки». И поэтому я аккуратно спросил: «А вы не записывали это на магнитофон?» На что я получил ответ, что записывал, а когда я спросил, можно ли это послушать, то узнал, что нет, потому что пленка лежит вместе с другими в чемодане, ключ от которого потерян: «Но ломать этот последний чемодан у меня не поднимается рука». Довод показался мне очень странным, но все же я предложил: «Так давайте я приеду к вам и попробую открыть этот чемодан». Последовал ответ: «Приезжайте. Если у вас есть толстая булавка или тонкое шило — захватите, может пригодиться».
Тогда я взял шило, отвертку и еще
Когда я приехал, я убедился, что чемоданы действительно существуют. Я увидел два больших чемодана — пыльных, запечатанных полосками бумаги. По словам Александра Николаевича, он запечатал их в 1982 году, то есть через год после моего рождения. И вскоре я обнаружил, что ковыряю отверткой в замках этих чемоданов под надзором чемоданного хозяина, который стоял у меня над душой и горестно ворчал: «Сломать бы я и сам их мог, а вы не ломайте, вы открывайте…» Было смешно и нервно. Но наконец — это у меня заняло минут сорок — получилось. Щелкнули замочки, я открыл один из чемоданов и обнаружил…
«Тематические вечера „Входим без звонка“. Пятницы (19:00) и субботы (18:00) по адресу: 115551, Москва, Каширское шоссе, д. 102, к. 2, кв. 248».
Александр Николаевич тут же достал эти альбомы из чемодана и начал их листать. Я увидел на вклеенных фотографиях знакомые лица: Венедикт Ерофеев, Аркадий Стругацкий, Аксенов, Липкин, Сапгир… Фотографии замечательного качества, сделанные с большим мастерством. И около фотографий — автографы этих людей, а иногда даже записанные в альбом стихи и экспромты. Это богатство оказалось для меня полной неожиданностью.
Потом я стал рассматривать пленки. Это были большие бобины для катушечного магнитофона — штук сорок. На некоторых карандашом было написано имя автора и дата, но большая часть осталась безымянной — потом мне пришлось угадывать исполнителей, прослушивая записи.
Оцифровка всех пленок заняла пять лет, поскольку сперва Александр Николаевич позволял мне работать только на его кухне под его присмотром. Некоторые пленки от старости скрипели при оцифровке — борьба с этим тоже заняла приличное время. Мой друг Лев Наумов, профессиональный звукорежиссер, посоветовал забавный способ: во время оцифровки, пока бобина крутится на валике магнитофона, нужно периодически смачивать пленку спиртом. Тогда она перестает скрипеть, но появляется другая проблема: влажная пленка начинает иногда залипать — приходится перематывать назад и цифровать этот кусок повторно. В общем, сложностей хватало. Когда я закончил работу, я подсчитал и обнаружил, что на пленках записано около 70 выступлений, притом что авторы почти не повторялись.
Когда Александр Кривомазов начал организовывать квартирные вечера, ему было 27 лет. Он был выпускником Московского инженерно-физического института, молодым кандидатом наук. И за следующие семь с лишним лет он провел у себя дома более 350 встреч с поэтами, прозаиками, переводчиками, философами, актерами… Вдумаемся: в среднем — примерно по одному квартирнику в неделю, больше семи лет, без перерыва.
Какой нормальный молодой человек отодвинул бы в сторону научную карьеру, деньги и личную жизнь ради того, чтобы организовывать и документировать квартирные чтения? Сам Александр Николаевич говорил, что никогда не хотел быть нормальным в обывательском смысле слова. О том, как ему пришла в голову идея взять на себя такую культурную миссию, он рассказал в записи, сделанной режиссером Ильей Малкиным в 2019 году:
«Во мне давно зрела мысль жить
как-то иначе, чем все вокруг меня. Я никогда не забуду, когда я был студент, общежитие МИФИ, а дальше были жилища преподавателей. Я видел, как скучно они живут. Они выгуливают собачек, они сидят там по вечерам, болтают или погружены в свою науку. Псевдонауку… И меня потрясла только скука этих людей. Я, студент, читаю кучу книг, езжу в библиотеки, я там читал стихи Северянина, Белого, миллион вещей.Когда-то в „Интернациональной литературе“ прочел переводы из Джойса: „глухогрохотные бочки“. До сих пор помню — 52 года прошло.
<…>
Когда я защитил диссертацию, то провел, в мае же, первый вечер барда Евгения Бачурина. Некая девушка меня познакомила с Бачуриным, я много раз у него сидел на квартире, и он мне много раз пел свои песни, и я его слушал так внимательно, что он меня назвал майором. Он, наверное, думал, что все из КГБ, — мы все в ту пору думали, что все из КГБ и только ходят, друг на друга стукают. А мне это было просто интересно само по себе. Икак-то я ему сказал: „Женя, а давайте ко мне придем, я людей приглашу,по-человечески посидим, поговорим, столкак-то организуем“. Он согласился, и с тех пор каждый год в мае у нас был вечер Бачурина. Так что Бачурин был первым, это был 1975 год».
А теперь давайте перенесемся на сорок лет назад. На записях, которые делал Александр Кривомазов, тот самый Евгений Бачурин говорит о хозяине квартиры:
«Когда мне говорят, что звонил Кривомазов, я говорю: „Опять этот сумасшедший звонил“. Но я говорю это с любовью, конечно, с теплотой, потому что я знаю, что такими сумасшедшими держится мир, как ни странно. Я человек по своей натуре очень… Я никогда не верю в то, что будет хорошо. Я всегда
почему-то верю, что должно быть, конечно, плохо. А если еще не хуже, то это уже хорошо. Есть свидетели тому, что я всегда не то чтобы ныл, но никогда на лучшее не рассчитывал. И потому, когда появляются такие вот, как я назвал, условно сумасшедшие, то меня это более чем удивляет. Сперва я развожу руками, потом я качаю головой, потом перестаю головой качать и даже начинаю улыбаться. Но сперва еще не верю все равно. Но потом настает момент, когда уже нельзя не поверить в то, что чудо совершилось. Совершилось чудо, а твою квартиру знает уже вся Москва.
<…>
Я думаю, что эта квартира станет со временем частью культуры, как это ни парадоксально звучит, но,по-моему ,по-другому быть просто не может. Я уже это чувствую. Сперва я в это не верил, а теперь вижу, что это факт. Наверное, культура и складывается из таких квартирок, квартир… Нынче дворцов мало, и во дворцах, как правило, поют не то и говорят не о том. А на таких квартирах происходят гораздо более важные вечери. И одна из них сегодня. Я, конечно, очень рад, что волею судеб получилось так, что почти самый первый вечер, который был у Саши, был мой. В то время меня мало кто знал, мои песни мало кто любил — видимо, не только потому, что знали, нужно былокак-то к ним еще привыкать, они только появлялись на свет божий. Ну и в знак благодарности прежде всего хозяину этого дома… что я могу сказать? Я могу только спеть».
Он начинает петь:
Дерева вы мои, дерева,
Что вам головы гнуть-горевать?
Берет неверную ноту: «Ну вот, всё. Вот и исполнил». Добавляет, показывая на магнитофон: «А эта вот штучка работает и вредит всячески». — «Нет, она тихо стоит!» — отвечает Кривомазов. Бачурин жалуется: «Ну да, потом вся эта шелуха там остается. Я же знаю. А зачем эти все
Затем он снова поет:
Дерева вы мои, дерева,
Что вам головы гнуть-горевать?
До беды, до поры шумны ваши шатры,
Терема, терема, терема.
Я волнуем и вечно томим
Колыханьем, дыханьем твоим.
Что ни день — то весна, что ни ночь — то без сна,
Зелено, зелено зеленым.Мне бы бросится в ваши леса.
Убежать от судьбы колеса,
Где внутри ваших крон всё малиновый звон,
Голоса, голоса, голоса.Говорят, как под ветром трава,
Не поникнет моя голова.
Я и верить бы рад в то, о чем говорят,
Да слова, все слова, все слова.
За резным за дубовым столом
Помянут нас недобрым вином,
А как станут качать да начнут величать —
Топором, топором, топором.Ах вы рощи мои, дерева,
Не рубили бы вас на дрова,
Не чернели бы пни, как прошедшие дни.
Дерева вы мои, дерева.
Закончив песню, Бачурин добавляет:
«А вообще теперь у вас богатейший материал, конечно. Это такой архив будет, я понимаю! Я ценность вашей деятельности, Саша, серьезно, приветствую изо всех сил, потому что, может быть, мало чего останется. Вот, глядишь, будут копаться в вашем архиве, тоже останусь…»
Как мы теперь знаем, пророчество Евгения Бачурина сбылось.
Бачурин, хотя и не относился к официальной советской культуре, имел возможность легального контакта со своей аудиторией: в первой половине
Вот два стихотворения, которые Александр Еременко прочитал 15 марта 1980 года на вечере у Александра Кривомазова. Первое:
Осыпается сложного леса пустая прозрачная схема,
шелестит по краям и приходит в негодность листва.
Вдоль дороги пустой провисает неслышная лемма
телеграфных прямых, от которых болит голова.
Разрушается воздух, нарушаются длинные связи
между контуром и неудавшимся смыслом цветка,
и сама под себя наугад заползает река,
а потом шелестит, и они совпадают по фазе.
Электрический ветер завязан пустыми узлами,
и на красной земле, если срезать поверхностный слой,
корабельные сосны привинчены снизу болтами
с покосившейся шляпкой и забившейся глиной резьбой.
И как только в окне два ряда отштампованных елок
пролетят, я увижу: у речки на правом боку
в непролазной грязи шевелится рабочий поселок
и кирпичный заводик с малюсенькой дыркой в боку…
Что с того, что я не был там только одиннадцать лет?
За дорогой осенний лесок так же чист и подробен.
В нем осталась дыра на том месте, где Колька Жадобин
у ночного костра мне отлил из свинца пистолет.
Там жена моя вяжет на длинном и скучном диване,
там невеста моя на пустом табурете сидит.
Там бредет моя мать то по грудь, то по пояс в тумане,
и в окошко мой внук сквозь разрушенный воздух глядит.
Я там умер вчера, и до ужаса слышно мне было,
как по твердой дороге рабочая лошадь прошла,
и я слышал, как в ней, когда в гору она заходила,
лошадиная сила вращалась, как бензопила.
И второе:
Громадный том листали наугад.
Качели удивленные глотали
полоску раздвигающейся дали,
где за забором начинался сад.
Все это называлось «детский сад»
и сверху походило на лекало.
Одна большая няня отсекала
все то, что в детях перло наугад.
И вот теперь, когда вылазит гад
и мне долдонит, прыгая из кожи,
про то, что жизнь похожа на парад,
я думаю: какой же это ад!
Ведь только что вчера здесь был детсад,
стоял грибок и гений был возможен.
А вот рассказ Александра Кривомазова о том, как он начал записывать свои вечера на пленку.
«Начал я записывать после того, как у меня Шервинский провел вечер „Анна Ахматова в быту“. Это был его второй вечер у нас. И это был необыкновенный вечер. Во-первых, этот глубокий старик к нему готовился. Он готовился не просто тщательно, он готовился сверхтщательно. Я прочел его прозаические воспоминания, но то, что мы услышали, и то, что он написал, — это небо и земля.
Просто концовка, чтоб вы себе на секунду представили: Ташкент,какие-то звезды южные, крупные освещают дорогу Ахматовой, и она уходит в вечность, а не просто к себе домой. Это длинная фраза, вот такой длины, со всеми изгибами-перегибами… Это прекрасная, роскошная русская речь, которой я не обладаю. И тогда я понял, что я совершаю преступление, не записывая все это. Я поставил перед собой задачу заработать на магнитофон. Я заработал, купил магнитофон, и мы стали писать из вечера в вечер — уже все подряд, и хорошее, и слабое».
К сожалению, устные рассказы поэта и переводчика Сергея Шервинского об Анне Ахматовой записать Александру Кривомазову так и не удалось. Зато на вечере 9 января 1982 года он зафиксировал на пленку рассказ писателя Владимира Файнберга о встрече с Борисом Пастернаком.
«Что я принес? Я принес вам одну документальную запись. Просто это не проза, а документальная запись. Я это записал на всякий случай, потому что это касается одного человека, которого мы все любим.
Случилось так, что к октябрю 1956 года я оказался без денег. В общем, голодал до головокружения и ходил по Москве в поисках срочного заработка. Вот что сказал мне однажды полузнакомый редактор на радио, вещающем на заграницу:
— К завтрашнему дню необходим один материальчик. Деньги получишь дня через два. Нужно съездить к Пастернаку и написать о его творческих планах.
Вечером того же дня я сошел с электрички на платформе Переделкино и впотьмах под мелким осенним дождем отправился разыскивать дачу Пастернака. Нечего и говорить, что я обожал его стихи и рад был возможности познакомиться лично. Но чем ближе подходил я к полю, за которым сиротливо слезились в дожде огни дач, тем очевидней становилась нелепая и даже гнусная причина моего появления здесь. В самом деле: Пастернака у нас больше клеймили, чем интересовались его творческими планами. А вот для заграницы нужно делать хорошую мину. И те 30 или 40 рублей старыми деньгами, которые я должен был получить за материальчик, напомнили мне о сребрениках Иуды.
Но вот я уже стоял перед калиткой, за которой угадывалась дорожка среди пустых, раскисших от дождя грядок огорода. Дача светилась в глубине.
Я постучал, уверенный, что стука моего никто не услышит и я поверну обратно.
— Кто это? — раздался испуганный голос, и мешковатая женская фигурка вдруг отделилась от мокрых грядок.
— Мне к Борису Леонидовичу Пастернаку, — сказал я, пытаясь отгадать, что это за личность и что она делает во тьме под дождем.
— Постойте, узнаю, — ответила она и засеменила к даче.
Вскоре личность вернулась, отворила калитку, и я зашагал по дорожке к веранде. Среди гряд стояла корзина, и я понял, что здесь попросту собирают впотьмах последнюю картошку.
Войдя по ступенькам крыльца, я увидел, как раскрылась дверь и на веранду из комнаты вышел неожиданно разноцветный и молодой Пастернак. Серый пиджак его былпочему-то в опилках.
— Кто вы? — спросил он с удивлением, разглядывая мое лицо.
Я назвался и, запинаясь, объяснил цель моего приезда. Он растерялся, потом усмехнулся, сказал:
— Ну что ж, проходите, незачем здесь стоять.
По свеженатертому желтому полу просторной комнаты, увешанной картинами в стиле 20-х годов, я прошел к длинному столу и сел, забыв сделать элементарную вещь — снять плащ и кепку. С них лило, а на сверкающей поверхности паркета во всем великолепии отпечатались следы моих башмаков. Я с ужасом привстал.
— Ну, наследили, что делать? — протянул Пастернак, с любопытством разглядывая меня. — Да это не беда.
Я снял кепку и стал объяснять, почему я считаю, что порученное мне задание нелепо. Он засмеялся и тотчас согласился:
— Ну, конечно, вы правы. И потом, разве может художникчто-нибудь всерьез планировать?
Оба мы замолчали. И тут я впервые обратил внимание, что за стенойкто-то негромко играет Шопена. Наступил самый момент встать и уйти подобру-поздорову.
Но вдруг Пастернак посмотрел мне прямо в глаза и спросил:
— Послушайте, ведь вы поэт? У вас за пазухой тетрадка стихов?
Я помертвел, хотя стихов у меня с собой не было.
— Ведь вы поэт, вы пишете, — уже утвердительно протянул он. — Давайте же вашу тетрадь.
— Я их не взял с собой, — признался я.
— А-а-а, — снова протянул он,что-то соображая про себя, и вдруг его как бы осенило. — Послушайте, было бы страшно досадно, если бы вы прочли сейчас свои стихи и они не понравились. Вам бы тоже было неприятно.
— Еще бы, — согласился я, заранее огорчаясь.
— Послушайте, у меня есть идея, — еще более загораясь, сказал Пастернак. — Вы приходите ко мне вот сюда ровно через год, в первое воскресенье зимы, и читаете все, что написали.
— В первое воскресенье? — переспросил я.
— Ну да. В первое воскресенье декабря следующего года. А я запомню, я буду вас ждать.
— Спасибо, — сказал я, вставая. — Спасибо, Борис Леонидович! Я приду обязательно.
— Погодите минутку, — сказал Пастернак. — Садитесь, я сейчас.
И он вышел в другую комнату, а я остался один.
Я услышал, как заскрипели шаги вверх покакой-то лестнице. Потом все затихло, только за стеной все так же негромко играли Шопена. Я ждал две минуты, и три, и пять, и все десять. Пастернака все не было.
— Может, он забыл про меня, — подумал я, — и мне давно следует уйти?
Прошло еще много минут. Наконец по лестнице снова заскрипели шаги. Пастернак вошел в комнату, держа на ладоникакую-то раскрытую книжку. Я привстал.
— Вот, — сказал он, — у меня давно ничего не издавалось, а это только что вышло. „Гамлет“ в моем переводе.
— Спасибо, — сказал я, принимая книгу, на титульном листе которой было большими летящими буквами написано: „Владимиру Файнбергу на счастье. Борис Пастернак, 3 октября 1956 года“.
— А что же вас так долго не было? — спросил я, чтобы разрешить мучившую меня загадку.
— Ждал, пока надпись как следует высохнет, — простосердечно объяснял Пастернак. За стеной продолжали играть Шопена. Под эту музыку с „Гамлетом“ я вышел в морось позднего осеннего вечера.
Целый год я писал стихи и поэму написал. Все это было лучше прежних моих вещей, но все-таки, когда наступило первое воскресенье декабря следующего, 1957 года, я не отважился прийти к Пастернаку. Не пошел я и на следующий год, и на другой тоже. Потом он умер. И лишь недавно одна писательница, его знакомая, случайно рассказала мне, что он помнил и ждал каждый раз в декабре».
20 сентября 1980 года в квартире Александра Кривомазова состоялся необычный вечер. Заранее был анонсирован поэт Евгений Рейн, но он явился на вечер не один, а вместе с американским славистом Ричардом (Диком) Сильвестром, специалистом по творчеству Ходасевича. Это оказалось сюрпризом даже для самого хозяина квартиры и обеспечило слушателям дополнительный интерес — американец в советском доме был необычным гостем.
Значительная часть этого квартирника оказалась посвящена автору, на нем отсутствовавшему: к тому моменту уже эмигрировавшему Иосифу Бродскому. Посетители квартирника были осведомлены о жизни Бродского только по слухам, стихов его почти не знали — разве что ранние, которые исполнял положивший их на музыку бард Евгений Клячкин. Поэтому дружившие с Бродским Рейн и Сильвестр стали читать стихи будущего нобелиата и рассказывать о нем самом: Евгений Рейн — о ленинградском периоде биографии Бродского, суде и ссылке, а Дик Сильвестр — о том, как Бродский живет и пишет в Америке. Вот что рассказывает Сильвестр:
«Я с ним виделся три раза в этом году. В январе провел неделю у него в квартире в Нью-Йорке. Он живет теперь полгода в Нью-Йорке, полгода в Мичигане, где он преподает курсы по поэзии в Университете Мичигана. А в Нью-Йорке он живет в Гринвич-Виллидже, в полуподвальной квартире, очень просто: спальня, другая комната, где большой письменный стол и камин, маленькая кухня. Очень близко ко всяким китайским ресторанам. Он любит китайские блюда. Там он пишет, и только что вышла новая книга стихов в переводе, называется „Часть речи“.
По-русски вышли две книги после „Остановки в пустыне“ — „Конец прекрасной эпохи“ и „Часть речи“. Он, несмотря на то что ему только сорок лет, уже был выбран членом Академии художеств в Америке. И Йельский университет дал ему степень.
Он среди нас не только считается великим русским поэтом, но и великим поэтом просто. Все знают его, и он до сих пор живет для поэзии, для того чтобы писать».
Он читает, подражая манере Бродского:
В былые дни и я пережидал
холодный дождь под колоннадой Биржи.
И полагал, что это — Божий дар. Был же
и я
у ангелов. Ходил на вурдалаков.
Сбегавшую по лестнице одну
красавицу в парадном, как Иаков,
подстерегал.
ушло все это. Спряталось. Однако,
смотрю в окно и, написав «куда»,
не ставлю вопросительного знака.
Теперь сентябрь. Передо мною — сад.
Далекий гром закладывает уши.
В густой листве налившиеся груши,
как мужеские признаки, висят.
И только ливень в дремлющий мой ум,
как в кухню дальних родственников-скаред,
мой слух об эту пору пропускает:
не музыку еще, уже не шум.
Евгений Рейн отмечает: «Похоже!» Александр Кривомазов уточняет: «Это из „Остановки в пустыне“ стихотворение».
Разумеется, поскольку у Кривомазова выступали авторы, официально не печатавшиеся, а иногда и (по мнению властей) антисоветские, это не могло не привлечь внимание органов.
На одной из магнитофонных пленок остался запечатлен момент, когда в апреле 1981 года во время чтения писателем Евгением Поповым его повести «Подлинная история „Зеленых музыкантов“» в квартиру пришел милиционер. А уже после чтения слушатели стали обсуждать происшествие — и это тоже попало на запись.
Попов читает повесть «Подлинная история „Зеленых музыкантов“»:
«…Я не стану врать, нагнетая психологизм. Нет у него и тени вот этой самой печали, тоски по своему литературному прошлому, ностальгии, так сказать. Хотя книги он
по-прежнему читает исправно. Любит потолковать о литературе и искусстве в кругу своих теперешних знакомых: физиков…»
Cлышен звонок в квартиру. Он продолжает:
«…Инженеров, архитекторов, которые часто собираются в их новой уютной квартирке на седьмом этаже шестнадцатиэтажного дома. Пообщаться, послушать хорошую музыку, выпить чашечку ароматного кофе или бокал-другой
какого-нибудь …»
Дальше разворачивается такой диалог:
Милиционер: Я прошу извинений. Здравствуйте!
Зрители: Здравствуйте!
Милиционер: Старший инспектор, майор Хазин.
Кривомазов, Попов и другие: Здравствуйте!
Милиционер: Кто здесь ответственный за квартиру?
Кривомазов: Я ответственный квартиросъемщик…
Милиционер: [Нрзб.]
Кривомазов: Вам на утверждение… написали вот такую бумагу. Я вам вслух прочитаю.
Зритель: Не надо нам читать вслух.
Кривомазов: Иван Павлович, позвольте.
Кривомазов зачитывает:
«Ознакомившись с заявлением товарища Дмитриева (в кавычках), начальника
41-го (?) отделения милиции, сообщаем, что с фактами, содержащимися в данном письме (здесь есть подпись), касательно пьянок в квартире 248, громкой музыки, шуму, неумного поведения и так далее… мы не сталкивались. Претензий к жильцу квартиры 248 относительно того, что он мешает нам спокойно отдыхать, у нас нет. Подписи жильцов, проживающих в непосредственной близости от квартиры 248».
Милиционер: Я не по этому вопросу. Мне нужно, чтобы все предъявили документы. Кто здесь есть. Паспорта. То есть работнику милиции надо предъявить паспорт.
Кривомазов: В прошлый раз,
Милиционер: Нет, я не был, я впервые.
Кривомазов: У нас был Петерман (?) такой, вы знаете?
Милиционер: Я — Хазин Анатолий Николаевич, майор милиции. Паспорта, пожалуйста.
Попов (?): Паспорта или другие какие документы?
Зрительница: [Нрзб.], вы не имеете права.
Другая зрительница: Вопрос, да!
Милиционер: Если не имеем права, пойдем туда, к нам. Мы через Центральное адресное бюро проверим ваше, так сказать… Если нет у кого паспорта.
Зрительница: Нет, позвольте, а на каком основании, вы должны свою подкрепить
Милиционер: Мы имеем право проверять положение о паспортах и, значит, о документах.
Неразборчивый хор голосов.
Милиционер: Пожалуйста, дайте бумажки.
Кривомазов: Я вам сейчас дам, одну секунду…
Зритель: Не надо, не надо… Ты просто отнимаешь время.
Кривомазов: Я после того посещения милиции позвонил…
Зритель: Не надо…
Кривомазов: Секунду! И мне сказали: «Все…»
Попов: Александр! Александр! Давайте все это быстро сделаем и продолжим!
Зритель: Зачем вам надо удлинять время, разговаривать…
Все говорят одновременно.
Милиционер: Конституцию мы знаем!
Кривомазов: Вы не должны ее нарушать тогда.
Милиционер: А мы не нарушаем!
Попов: Саша! Саша! Не надо спорить, покажи, и все.
Милиционер: Милиция имеет право потребовать документы. Вы знаете наши компетенции? Нет? Мы имеем право проверить документы, и всё. Мы же не обвиняем вас ни в чем.
Попов (?): Да, но вы
После ухода милиции зрительница говорит:
«Вот пришли эти милиционеры, я их не боюсь. Потому что ну а что они мне сделают? У меня не так много есть, чтобы у меня было что отнять. Но — ну не знаю, ну убить их хочется, потому что есть Конституция еще… Еще не вышли из комсомольского возраста… Понимаете,
что-то есть. А вот оно все вот, оно ломается. Ну за что держаться? За что? За что?»
Дальше — диалог:
Зрительница: Ну, какие мы, Саша, мы не видели ни 1937 года, ни даже
Кривомазов: Ничего мы не боимся! Мы не сделали преступления, поэтому нечего бояться.
Другая зрительница: Судя по Саше, он не
Зрительница: Потому что Саша просто попробовал [нрзб.] немножечко…
Кривомазов: Нет, я понимаю, если бы мы все сделали, я не знаю, убили, своровали
Зрительница: Ну, «что бояться», Саш?! Никто не хочет потерять работу, никто не хочет иметь плохое общественное лицо на работе. У Тани там еще
Кривомазов: Секунду. На работу никому не сообщают.
Зрительница: Саша, а сообщать ничего не нужно. Нужно просто наводить справку. Органы: работает ли такой? живет ли такой? Это уже достаточно абсолютно. Да, достаточно. Тане абсолютно достаточно. Нам с Ирой просто, ну, там, нас на 10 рублей понизят.
<…>
Кривомазов: Мне понравился мильтон, который…
Зрительница: Вот как раз приличнее всех вел себя милиционер.
Кривомазов: Секунду! Который старался никого не обидеть, а главное, записать.
Зрительница: От него разило перегаром со страшной силой.
Кривомазов: Они все пьяные!
Зрительница: Ну, конечно.
Кривомазов: То есть мы будем говорить, что они все были пьяные…
Зрительница: Да кому вы будете это говорить?!
Общий смех.
Милиция посещала чтения у Александра Кривомазова не один раз. Учитывая тот интерес, который проявлял к вечерам КГБ, архив Александра Кривомазова мог быть изъят при обыске, и тогда он, конечно, пропал бы для нас навсегда. Но Александр Николаевич вовремя получил совет не хранить архив у себя дома, прислушался к нему, упаковал пленки и альбомы в чемоданы и перенес их к своим друзьям.
Вот как он об этом рассказывал:
«Есть такой замечательный писатель Попов Евгений — знаете, может быть? Он, когда к нам пришел на литературные вечера и увидел, что у меня совершенно свободно стоят магнитофонные записи этих вечеров — всех, с первого по нынешний, по текущий, — сказал: „Саша, зачем вы так рискуете? К вам придут, все заберут, никогда вам не вернут, и вам будет просто жалко. Спрячьте их, пожалуйста“. И я был ему так благодарен, потому что эти светлые мысли в мою голову не пришли. И тут же я организовал — чемоданы переселились в другие квартиры».
А в 1982 году КГБ фактически разгромил вечера. Некоторые посетители квартирников лишились работы или были отчислены из институтов.
Александра Кривомазова часто — бездоказательно — обвиняли в сотрудничестве с КГБ на том простом основании, что его не посадили. Я свидетель, что подобное отношение глубоко оскорбляло Александра Николаевича, тем более что никакой выгоды от своей подвижнической многолетней работы он не получал. Его цели были исключительно гуманитарными.
Послушаем еще раз самого Александра Кривомазова, который объясняет, что его вдохновляло неустанно, от недели к неделе, продолжать устраивать свои квартирники:
«Мы жили в
какое-то странное время. Физики — в отдельной колбе, химики — в отдельной колбе, инженеры — в отдельной колбе. Свое сообщество — и плохо, когда переступаешь границы. И я думал: „Черт возьми, можно быть современником Пушкина и понятия об этом не иметь“. И я проводил эти вечера, потому что мне многие авторы говорили: „Давай я буду читать только тебе, мне интересно тебе читать, мне интересна твоя реакция“, — а я им говорил: „Ну а мне жалко, что вот этот звук пошел, его достаточно еще для двадцати ушей или сорока ушей — ну сколько наберется. И люди будут этим жить, они будут жить неделю, месяц, три, сколько внутри них будет гореть спичка, свечка“».
