10 августа 2026Литература, Антропология

Ключ к тексту: «Замок» Франца Кафки

Служащий и самозванец, праведник или нарушитель, жертва или угнетатель — кто такой на самом деле землемер К.?

Авторы Ирина Лагутина, Дмитрий Горбатов, Элина Чинкина

В новой рубрике «Ключ к тексту», которую мы делаем совместно с преподавателями и студентами Школы филологических наук НИУ ВШЭ, разбираемся в понятиях, которые легли в основу знаковых литературных произведений, но остаются не до конца ясны современному читателю.

Слово «землемер» и его производные встречаются в «Замке» Франца Кафки 116 раз. Именно так определяется и социальная роль главного героя: в Деревню приезжает К. — человек, которого будто бы вызвали из Замка для землемерных работ. На первый взгляд перед нами понятное слово и вполне реальная профессия: землемер измеряет землю, фиксирует границы, составляет планы. Однако в романе Кафки эта очевидность очень быстро начинает разрушаться. К. постоянно называют землемером, однако он не выполняет землемерной работы, не предоставляет инструментов, когда его о них спрашивают, не получает ясного поручения и не может понять, нужен ли он вообще кому-нибудь.

Так слово, которое могло бы служить простым профессиональным обозна­чением, превращается в один из главных узлов романа. Оно свя­зывает социальную историю профессии, бюрократический порядок Замка, личную стратегию К., языковую игру и религиозные ожидания. В этом материале разбираемся, что можно упустить в «Замке», если считать слово «землемер» только названием ремесла.

Профессия землемера в Европе на рубеже веков и выбор слова

Землемер, он же межевщик, топограф или (если воспользоваться ближайшим современным словом) геодезист, — специально обученный техник, занимаю­щийся переносом на план земельных угодий, размежеванием участков, установлением границ и — шире — описанием местности. Эта профессия существует издавна: на Руси, например, лица, выполнявшие сходные обязан­ности, были известны еще в допетровские времена, а в Европе землемерное дело постепенно стало частью контроля над землей, налогами и инфра­структурой со стороны государства.

Особенно важным для этой профессии оказался XIX век. Промышленная революция изменила европейское пространство: строились дороги, каналы, железнодорожные линии, расширялись города, увеличивалась стоимость земли, усложнялись формы собственности. Все это требовало точных измерений, карт, кадастров и единой системы учета. В 1808 году Наполеон Бонапарт создал первый кадастр на территории континентальной Европы, опыт Франции постепенно переняли и другие государства. Например, с 1810-х годов начал создаваться единый кадастр Австрийской империи, что, в свою очередь, позволило сформировать более продвинутую систему налогооб­ложения недвижимости и производить топографическую съемку местности в военных целях. В 1815 году развитие системы единого кадастрового учета коснулось и Пруссии, это потребовало введения регламента в профессию землемеров: определялись методы измерения, порядок ведения протоколов и статус специалиста.

Между тем качество образования землемеров оставалось весьма сомни­тельным: долгое время землемер был не ученым инженером, а скорее ремесленником с набором практических навыков. Учебники первой половины XIX века требовали от хорошего Feldmesser, то есть «полевого измерителя», умения читать, писать и считать, рисовать от руки, раскрашивать и штриховать планы, знать хотя бы основы геометрии и оптики, понимать разницу между перпендикуляром и косой линией, уметь пользоваться простейшими инстру­ментами. Но важными считались и качества тела: быть здоровым и крепким, иметь острое зрение, сильные ноги, твердую руку, хорошую память и неуто­мимый дух  H. C. W. Breithaupt. Hand- und Lehrbuch der Feldmeßkunst für Trigonometer, Geometer, Forstmänner und Landwirthe. Heidelberg, 1824.. Уже в этом перечне видно, что землемер как бы стоит между двумя мирами: он служит государственному порядку, но работает ногами, глазами и руками, буквально проходя измеряемое пространство.

С 1870-х землемерная служба в Пруссии институционализируется: увели­чи­ваются сроки обучения, уточняются экзамены, появляются профессиональные объединения  Н. Kuhlmann, В. Witte. Wandel der universitären Ausbildung — 125 Jahre Lehrstuhl für Geodäsie in Bonn // ZFV — Zeitschrift für Geodäsie, Geoinformation und Landmanagement. № 1. 2006., создается «Регламент для публично назначаемых полевых измерителей» — из присяжного ремесленника землемер постепенно превра­щается в специалиста с академической подготовкой и статусом государствен­ного служащего, закрепленным за официальной структурой. В 1885 году в Пруссии было закреплено официальное название Landmesser вместо прежнего Feldmesser. Разница между этими словами важна. Feldmesser — человек, который измеряет поле, отдельный участок, конкретную местность. Landmesser уже связан с пространством страны, с государственным учетом и администра­тивной нормой. В 1920 году его сменит еще более совре­менная фигура — Vermessungsingenieur, инженер-геодезист. На протяжении веков землемер занимался примерно одним и тем же: определял границы участков, устанав­ливал межевые знаки, измерял землю и рассчитывал площадь владений. Но постепенно профессия переходила из области практического ремесла в сферу государственного управления и академической науки. Вместе с этим менялось и название специалиста.

В Австро-Венгрии, где жил Кафка, официальная терминология была иной. С момента создания Францисканского кадастра в XIX веке там закрепилось слово Geometer, именно оно фигурировало в распоряжении Государственного министерства 1860 года. Поэтому используемое Кафкой слово Landvermesser звучит как обозначение строгого профессионала. Оно понятно носителю немецкого языка: Land — «земля», «страна»; vermessen — «измерять». Но в официальном языке австрийских документов такой должности не было. Более того, старые словари немецкого языка, включая словарь братьев Гримм, не фиксируют Landvermesser как устойчивую лемму, хотя знают близкие слова Feldmesser и Landmesser. Эта деталь не превращает роман в филологическую загадку ради загадки, но она показывает, что выбор Кафки не был нейтраль­ным. Он выбирает не привычное для немецкоязычного читателя обозначение канцелярской должности, а слово, в котором слышится общее, почти разго­ворное наименование человека, измеряющего землю.

Есть и еще одна важная деталь. Статистическое корпусное исследование пока­зывает, что слово Landvermesser — не считая романа Кафки — использовалось преимущественно в газетах и официальных документах, связанных с коло­ниальной или эмигрантской проблематикой. Речь могла идти об отчетах и постановлениях колониальной администрации в Австралии, Самоа, Герман­ской Юго-Западной Африке, о газетных статьях и репортажах, посвященных немецким переселенцам в США и Австралии. В таком контексте землемер оказывался человеком, который помогает освоить новое пространство, разметить его, сделать пригодным для владения и управления. В художе­ственной литературе слово Landvermesser встречается, например, в австрийском романе Фердинанда Кюрнбергера «Der Amerika-Müde» («Уставший от Аме­рики», 1855), где рушится мечта эмигранта о новом мире свободы и социальной справедливости. Еще важнее роман Оскара Вебера «Der Zuckerbaron» («Сахарный барон», 1914), который, как считают исследователи, произвел на Кафку сильное впечатление  P. F. Neumeyer. Franz Kafka, Sugar Baron // Modern Fiction Studies. Vol. 17. № 1. 1971.. Там герой начинает с обмера чужих плантаций, а заканчивает межеванием собственной земли. Так у слова Landvermesser появляется допол­нительный оттенок. Землемер — это не только чиновник, который уточняет границы. Это еще и тот, кто входит в радикально чужое, плохо понятное, хаотичное пространство и пытается сделать его своим или хотя бы измеримым. Для Кафки, герои которого постоянно стал­киваются с непо­стижимыми инстанциями и закрытыми системами, такая профессия была почти идеальной.

Землемер в романе Кафки

Фабула «Замка» известна и нарочито проста. Главный герой К. прибывает в неназванную Деревню на правах приглашенного землемера. Над Деревней возвышается Замок — центральная бюрократическая канцелярия, источник власти и смыслов. Чтобы закрепиться на новом месте, К. нужна санкция Замка, но попасть туда он не может. Дорога к Замку все время оказывается недости­жимой, разговоры с чиновниками — не прямыми, а проходящими через посредников, письма — двусмысленными, поручения — неподтвержденными. Вся жизнь Деревни подчинена Замку, но сам Замок остается почти недоступным.

Читатель, который догадывается, чем в реальности занимается землемер, быстро ощущает странность происходящего. Да, К. постоянно именуется землемером, однако в Деревне, по словам местных старосты и школьного учителя, «нет никакой, даже самой мелкой работы» для землемера  Здесь и далее цит. по: Ф. Кафка. Замок. М., 1990., а хозяйка трактира как будто даже не понимает, что могло бы означать это слово. Староста объясняет это почти бытовым языком:

«Границы наших маленьких хозяйств установлены, все аккуратно размежевано. Из рук в руки имущество переходит очень редко, а небольшие споры из-за земли мы улаживаем сами. Зачем нам тогда землемер?»

Из этого можно было бы заключить, что роль землемера сводится к тому, чтобы перенести на карты актуальные границы хозяйств и передать обнов­ленные сведения в Замок. Но роман не дает такой ясности. Когда выясняется, что когда-то приглашения землемера будто бы добивалась группа жителей во главе с сапожником Брунсвиком, К. предполагает, что, возможно, споры о земле все же были, а староста с учителем скрывают это из корысти или чтобы покрыть свои «административные жульничества». Но это предположение рожда­ется в разговоре с единственным человеком, готовым слушать К. всерьез, — ребенком, маленьким Хансом. У читателя нет оснований считать эту версию надежнее других. К тому же К. ее даже не проверяет, сюжетная нить просто обрывается, как и многие другие в «Замке». Это важно. Кафка не проводит детективное расследование, почему землемер был вызван и кто совершил ошибку в переписке. Он пишет роман, в котором сама возможность установить реальные обстоятельства постоянно ускользает. Землемерная работа, если она когда-то и подразумевалась, растворяется в более важном вопросе: что означает быть землемером в мире, где ни одна роль не является истинной?

Чтобы обойти этот интерпретационный тупик, литературоведы Вальтер Зокель и Стивен Дауден подходят к вопросу об идентификации «землемера» с другой стороны: они ставят под сомнение, действительно ли К. тот, за кого себя выдает, и находят существенные основания в этом сомневаться.

В первой главе, когда К. впервые называет себя этим словом, создается впечат­ление, что он блефует. Он оказался в Деревне ночью, его присутствие вызывает подозрение, и заявление о должности может быть способом защититься. Неожиданно представители Замка подтверждают его статус. Но для К. это подтверждение не выглядит простым разрешением недо­разумения. Напротив, он воспринимает его как спектакль, устроенный специально для него: будто в Замке знают, кто он на самом деле, но могут себе позволить подыграть ему, потому что это ничего не изменит.

Такое понимание, скорее всего, само по себе является ошибкой К. Он слишком легко допускает, что все происходящее направлено лично против него. Мир «Замка» страшен не потому, что он строит персональную интригу против К., а потому, что в нем невозможно отличить намерение от случайного шума, порядок — от ошибки, сообщение — от помехи. Здесь уместно вспомнить фрагмент из «Цураурских афоризмов» Кафки: 

«Некоторые считают, что, помимо великого первопредательства, в каждом отдельном случае специально для них устраивается еще особое маленькое предательство, так что, когда на сцене разыгрывают любовную интрижку, актриса, помимо лживой улыбки для своего любовника, изображает еще и некую особо коварную улыбку для совершенно определенного зрителя на последнем ярусе. Это называется заходить слишком далеко»  Здесь и далее афоризмы цит. по: Ф. Кафка. Ангелы не летают. СПб., 2009..

И все же сомнение остается. У К. нет инструментов. Когда его спрашивают о них, он отвечает, что инструменты привезут помощники. Но помощники, появившись, сами оказываются странной парой: К. их не узнает, хотя вынужден признать своими. «Вы — мои старые помощники?» — спрашивает он, явно видя этих людей впервые. Они подтверждают. Он, немного помолчав, принимает их в свою версию событий: «Хорошо, что вы приехали». Однако у помощников тоже нет оборудования, и позже выясняется, что они вовсе не предназначены для настоящей работы. Их задача скорее следить за К., раздражать его, напо­минать ему, что его приезд в Деревню «ничего не значит» (или «ничего собой не представляет», «gar nichts ist»). В этом смысле назначение землемера оказывается чистым симулякром: есть название должности, есть санкция Замка, есть разговоры о работе, есть помощники, но нет самой работы, и нет устойчивого референта. К. держится за слово «землемер» как за удостоверение личности, а роман показывает, что это удостоверение ничего не удостоверяет.

Конфликт интерпретаций

Но было бы слишком просто сказать, что слово «землемер» в романе пусто. Для самого К. оно, возможно, начинается как удобная формула самозащиты. Для жителей Деревни оно уже наполнено каким-то значением, только это значение остается скрытым для героя и читателя.

Первая встреча в деревенском доме показывает это особенно ясно. К. говорит: «Я графский землемер», как будто оправдываясь перед тем, кого еще не видит. В ответ женский голос произносит: «Ах, это землемер», и сразу наступает полная тишина. «Вы меня знаете?» — спрашивает К. «Конечно», — отвечают ему. Но это не идет ему на пользу: люди как будто знают о нем нечто большее, чем он сам может сообщить.

С этого момента К. снова и снова пытается использовать слово «землемер» как пароль. Он надеется, что оно даст ему преимущество, откроет доступ к чиновникам, объяснит его право находиться в Деревне. Одновременно он пытается понять, что именно слышат другие, когда он это слово произносит. В этом и состоит его несчастье: он не может быть уверен в том, что сообщает людям, называясь землемером. Особенно здесь важна линия Фриды. При первой встрече она говорит К.: «Что касается вас, я все знаю. Вы землемер». Читатель не должен понимать это «всё» буквально, как будто Фрида просто осведомлена о событиях последних часов. Скорее в слове «землемер» для нее уже заключен какой-то символический смысл. Иначе трудно объяснить ее дальнейшее поведение. Она почти сразу говорит, что готова стать невестой К., уйти с ним, отказаться от покрови­тельства Кламма — чиновника, которого жители Деревни наделяют почти божественной значимостью. Отречься от Кламма — значит добровольно лишить себя благодати, места в установленном порядке, защиты. Фрида не просто делает этот шаг, но сопровождает его криком: «А я с землемером! А я с землемером!» Это звучит как заклинание и как юридический акт одно­временно. Имя Кламма в мире Деревни обладает силой. Если упоминание землемера вынуждает его мгновенно умолкнуть и навсегда вычеркнуть Фриду из памяти и зоны влияния, логично допустить, что слово Landvermesser принад­лежит тому же символи­ческому порядку. Оно не обязательно положительно; возможно, оно опасно, низко, сомнительно. Но оно не ничтожно.

Отсюда возникает одна из главных двусмысленностей романа. К. кажется самым слабым и бесправным человеком в Деревне. Он не может добиться приема, жилья, работы, ясного ответа. Но само его появление рождает тревогу. Некоторые намеки позволяют предположить, что Кламм может его бояться — не как равного соперника, а как фигуру, чье «ничтожество» почему-то связано с угрозой для порядка Замка. Землемер одновременно имеет отношение к Замку и не принадлежит ему; он признан и исключен, вызван и не нужен.

Именно поэтому большинство толкователей «Замка» рано или поздно отка­зываются от чисто реалистического понимания профессии К. Если землемер не «землемерит», значит, землемерные работы ведутся в другом поле. Подсказку дает письмо, якобы написанное Кламмом: в нем говорится, что К., сам того не ведая, уже выполнял землемерные работы. Тогда «землемер» — это не род занятий, а способ существования К. в романе.

В таком прочтении землемер — это человек, который пытается измерить мир, утративший понятные очертания. Он попадает в пространство, где все границы расплываются: между личным и официальным, случайным и закономерным, земным и сакральным, письмом и ошибкой, признанием и издевательством. Его задача похожа на задачу человека модерна: заново установить ориентиры, дать вещам имена, определить, что есть что. Как Адам в библейской традиции дает животным имена, так «землемер» должен вновь определить границы всех вещей. 

К., а вместе с ним и читатель, попадают в пространство тотальной смысловой неопределенности, оба получают слишком много сведений, но избыток информации не проясняет ситуацию, а делает ее еще более непостижимой. Каждое объяснение порождает новые вопросы. Каждый источник знания тут же оказывается сомнительным. В таком мире интерпретация похожа на землемерную съемку: нужно накинуть на хаос сеть координат, чтобы вообще можно было действовать.

Но эта работа угрожает Замку. Если К. действительно должен перемерить уже размеченное пространство, он тем самым ставит под сомнение тотальность замкового учета. Замок вроде бы знает все, ведет бесконечную переписку, хранит акты, распределяет должности, назначает людей и отменяет назна­чения. Землемер же предполагает, что границы можно проверить заново, что существующая карта может быть неточной. Поэтому профессор литературы Вильгельм Эмрих видел в самой профессии К. скрытую угрозу для замковой канцелярии: землемер не просто служит порядку, он проверяет его основание, «безальтернативность системы координат»   W. Emrich. Franz Kafka. Frankfurt a. M., 1960.  . 

Игра слов: Landvermesser и sich vermessen

У Кафки значение слова редко исчерпывается прямым смыслом. В немецком Landvermesser легко расслышать глагол sich vermessen — «ошибиться при из­мерении», «сделать неверный замер»  См., например: E. Heller. The World of Franz Kafka // Twentieth Century Interpretations of The Castle. Englewood Cliffs, 1969.. Если землемер — это тот, кто измеряет землю, то К. одновременно тот, кто измеряет неправильно. Эта языковая игра удивительно точно описывает его судьбу. К. все время пытается понять Деревню и Замок, но почти все его выводы оказываются неверными или непро­веряемыми. Хозяйка не устает упрекать его: «Вы все толкуете неправильно, даже молчание»; «все видите неверно». Список соответствующих мест можно множить:

«…Вы находитесь в ужасающем неведении насчет наших здешних дел, просто голова кружится, когда вас слушаешь, когда мысленно срав­ниваешь ваши слова и ваши утверждения с истинным положением вещей».

К. действительно поступает так, будто видит карту, которой у него нет.

Стоит ему получить подтверждение своего статуса от официального лица, как выясняется, что любой контакт с Замком бывает только кажущимся, ненастоящим и что «никакие указания, идущие из Замка, нельзя принимать буквально». Стоит старосте признать, что история с приглашением землемера имеет предысторию, как хозяйка тут же обесценивает этот источник: староста, по ее словам, «человек совершенно незначительный». Роман можно пере­ска­зать как цепь неудачных попыток К. истолковать происходящее и действовать в условиях невозможности надежного толкования.

Глагол sich vermessen, однако, имеет еще одно значение, от которого образовано существительное Vermessenheit — «дерзость», «самонадеянность», почти античный «хюбрис»  В Древней Греции хюбрисом называли наглый поступок смертного, который вообразил себя равным богам.. И это уже не просто ошибка в расчетах. Это ошибка исходной позиции. К. уверен, что Замок ему что-то должен: объяснение, работу, признание. Он хочет выйти на высшую инстанцию и поговорить с ней лично. С точки зрения К., это не бунт, а здравое желание навести порядок. Он говорит, что может настоять на своем и перед графом, хотя лучше было бы «поладить миром». Но с точки зрения Деревни, сама такая претензия кощун­ственна. Человек не имеет права требовать, чтобы благодать причиталась ему по должности. В «Цураурских афоризмах» Кафка связывал подобную ошибку с первородным грехом. Первородный грех можно понимать как обвинение человека в адрес миропорядка: со мной поступили неспра­ведливо, именно против меня совершено первоначальное нарушение:

«Первородный грех, древняя несправедливость, совершенная чело­веком, состоит в упреке, который делает и от которого не отступается человек, в упреке, что с ним поступили несправедливо, что это по отношению к нему был совершен первородный грех»  Цит. по: Ф. Кафка. Он. Записи 1920 года. М., 2016..

То есть К. ведет себя так, словно несправедливость Замка по отношению к нему очевидна. Но мы не знаем, имеет ли он на это право. Более того, он сам, воз­можно, присвоил себе сомнительную личность и держится за нее с огром­ным упорством. Здесь обнаруживается одна неприятная черта героя. К. не похож на бунтующего человека, который защищает достоинство всех униженных: «Да я и не робкого десятка, — сказал К., — могу настоять на своем и перед графом, но, конечно, куда лучше поладить миром с этим господином». По формулировке Зокеля, «борьба К. нарциссична»: он «хочет быть признан единственным исключением из общего правила»  W. H. Sokel. Franz Kafka, Tragik und Ironie: zur Struktur seiner Kunst. Frankfurt a. M., 1976.
Перевод авторов. . Его мало волнует чужое угнетение. Когда у него появляется возможность поставить кого-то ниже себя — помощников или Варнаву, назначенного его личным посыльным, — он быстро начинает обращаться с ними как с инструментами. Он сам воспро­изводит тот порядок, от которого страдает. Поэтому «ошибка измерения» у Кафки не только познавательная, но и нравственная: герой неверно определяет меру мира, потому что заранее ставит в центр самого себя.

Мессианский пласт в романе

Однако этим смысл слова Landvermesser не исчерпывается. В нем есть и более скрытый, религиозный уровень. Прозаик и эссеист Винфрид Георг Зебальд первым обратил внимание, что слово «землемер» на иврите лишь одной буквой отличается от слова «мессия» (ср. maschoach и maschiach). Кафка изучал древне­еврейский язык и часто использовал тонкие религиозные аллюзии. Поэтому полностью исключать такую игру нельзя, хотя было бы неверно превращать ее в единственно правильный ключ к роману.

Если в образе К. присутствует мессианский оттенок, это не обязательно делает его положительным или правым. Кафка мыслит не в прямой христианской схеме «Христос среди людей», а скорее в поле еврейских и хасидских представ­лений о мессии. В таких преданиях мессия может быть странником, человеком без истории, почти юродивым: он приходит туда, где его не ждали, говорит то, что не принято говорить, и сам остается неузнанным. Его внешние знаки — дорожная котомка и посох. Именно с такими почти единственными личными вещами К. появляется в Деревне. Возможно, это и есть его настоящие инстру­менты.

Зебальд подчеркивал, что в фигуре мессии преодолевается семиотическая граница «между королем и попрошайкой; цади́ком, живым воплощением справедливости — и нарушителем; представителем власти и чужаком»  W. G. Sebald. Das Gesetz der Schande. Macht, Messianismus und Exil in Kafkas Schloss // W. G. Sebald. Unheimliche Heimat. Essays zur österreichischen Literatur. Frankfurt a. M., 1995.
Перевод авторов.. Последнее замечание представляется особенно плодотворным, так как ав­то­ритет любого мессии, включая в том числе и Христа, неоднократно огова­ривавшегося, что он «пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить»  Мф. 5:17., легитимирован внутри того же порядка, который он приходит изменить. Статус К. будто бы подтвержден, но это подтверждение ничего не дает. Жители Деревни не знают, как к нему относиться: он может быть бедой, посланником, обманщиком, ничтожеством, угрозой. В первой главе возница Герстекер готов подвезти К. на санях — он сделал бы это для любого человека из Замка, но, возможно, в данном случае предлагает помощь главным образом затем, чтобы отвести опасность от своего дома.

Сюда же относится странная реплика Освальда: «Der ewige Landvermesser!» (переводившаяся на русский как «Вечно этот землемер!» и «Вечный землемер!»). На бытовом уровне она нелогична: К. появился в Деревне всего накануне, а служащие Замка еще недавно не помнили о его существовании. Но если землемер это не только конкретный К., а повторяющаяся фигура ожидания, ошибки и неосуществленного спасения, слово «вечный» приоб­ретает другой смысл. Кафка, по-видимому, был знаком с неканоническим хасидским учением о праведнике поколения, Zaddik ha-Dor, согласно которому в каждом поколении рождается новый мессия, но этот его статус остается сокрытым и может так никогда и не реализоваться. В таком случае человек умирает, не реализовав своего предназначения, и в следующем поколении появляется новый кандидат. Если интерпретировать именно так, К. мог бы быть не мессией, который спасает мир, а мессией, который не сумел стать собой. Это особенно важно, если вспомнить свидетельство друга писателя Макса Брода: Кафка будто бы думал завершить роман смертью К. от истощения в бесплодных попытках добиться Замка. Менее чем за две недели до начала работы над романом Кафка запишет:

«Предчувствие окончательного избавления не опровергается тем, что на следующий день плен длится по-прежнему, становится еще более тяжким и даже если возвещается, что ему не будет конца. Напротив, все это, возможно, является необходимой предпосылкой оконча­тель­ного избавления»  Запись от 9 января 1920 года.
F. Kafka. Tagebücher 1910–1923. Frankfurt a. M., 1954.
Перевод авторов. .

Формулировка «вечный землемер» одновременно напоминает и миф о вечном жиде — великом грешнике, обреченном скитаться по земле до исполнения мессианского обещания. Кафка уже обращался к похожей фигуре в рассказе «Охотник Гракх» (1917), где он синтезировал эту мифологему с мифологемой первородного греха и где соединяются мотивы вины, бессмертного странствия и невозможности окончательной смерти. Поэтому в К. могут сходиться, не отменяя друг друга, два полюса: отверженный грешник и неузнанный посланник. Для Кафки спасение и гибель, вина и избранность часто оказы­ваются разными уровнями описания одной и той же судьбы.

В одном из «Цураурских афоризмов» Кафка пишет о змее, которому «придется измерять длину пути [к Спасению] брюхом» («mit dem Bauche wird er die Länge des Weges ausmessen»), то есть ползком, прижимаясь к земле. Эта формула неожиданно возвращает нас к землемеру. К. тоже измеряет путь не инстру­ментами, а собственным телом, временем, способностью терпеть унижение и холод. Он пытается пройти через бесконечные инстанции Деревни и Замка, прикладывая к их несоразмерности ту меру отчаяния и мытарств, которую в состоянии вытерпеть; единственную мерку, которая у него есть, — свою жизнь. Конечно, его жизнь и силы кончатся куда раньше, чем путь будет измерен. Поэтому в авторской мифологии Кафки окончательное исполнение обетования возлагается на поколения, а в пределе — на каждого когда-либо жившего человека («Христос пострадал за человечество, и человечество должно страдать за Христа», то есть разделить с ним бремя мессианского предназначения). Но именно в этом и заключается логика Кафки: предчувствие освобождения не отменяется тем, что «преодоление каждой пяди лабиринта» продолжается и даже становится тяжелее. Возможно, это и есть условие окончательного освобождения.

Значение слова «землемер» для понимания романа

«Замок» по определению не может иметь одного ключа. Уже в немецком названии «Das Schloß» сохраняется двусмысленность: это и «за́мок» (строение), и «замо́к» (запирающее устройство). Роман одновременно рассказывает о власти, бюрократии, любви, толковании, вине, надежде и невозможности доступа к высшему смыслу. И слово «землемер» позволяет увидеть, как эти темы сходятся в одной фигуре.

В буквальном смысле землемер — специалист по границам. На социально-историческом уровне — человек, связанный с кадастром, государственным учетом и освоением пространства. На сюжетном уровне — должность К., которая подтверждена и одновременно лишена содержания. На символическом уровне это тот, кто пытается заново разметить мир и понять его правила. На языковом уровне — тот, кто ошибается при измерении и проявляет само­надеянность. На религиозном уровне — странник, в котором могут мерцать черты неузнанного мессии и вечного изгнанника.

Все эти значения невозможно свести к одному. К. является в Деревню как человек с профессией, но его профессия постепенно превращается в вопрос о праве человека толковать мир. Он хочет установить границы, но сам оказывается существом без ясных границ: между служащим и самозванцем, праведником и нарушителем, жертвой и угнетателем.

Если читать «Замок» через слово «землемер», становится видно, что роман устроен как история постоянного измерения несоизмеримого. К. пытается измерить Замок человеческой мерой, а Замок всякий раз оказывается больше, дальше и непонятнее. И все же именно эта невозможная работа составляет содержание романа. Землемер не приносит в Деревню готовую карту. Он сам становится мерой того, как далеко человек может зайти в попытке понять порядок, который, возможно, никогда не предназначался для понимания.

микрорубрики

Алхимия дня

Ядовитый змей

Закон дня

О правах музыкантов

Симфония дня

Вольфганг Амадей Моцарт. Симфония № 25. 1773

Архив