Мобильное приложение
Радио Arzamas
УстановитьУстановить
Еврейский музей и центр толерантностиМатериалы
Материалы
8 цитат из воспоминаний писательницы Маши Рольникайте, прошедшей гетто и концлагерь
О Холокосте, Законе Божием и Илье Эренбурге
Правила жизни Льва Ландау
Об истреблении зануд, пасьянсе, теще, шпионах и арийских девушках
Вы замужем?
И еще 4 вопроса о музее и его сотрудниках
Кулинарные традиции евреев Восточной Европы
Как по-разному можно готовить цимес, форшмак и даже куриный бульон
Дзига Вертов: как начать смотреть его фильмы
Разбираемся в фильмографии одного из главных новаторов в истории кино
Сериал «Неортодоксальная»: как живут самые консервативные еврейские общины Нью-Йорка
Разбирает этнограф Валерий Дымшиц
Юрий Левитан: главный голос победы
Как реконструкции фронтовых сводок создавали коллективный миф о войне
Почему Гитлер ненавидел евреев?
И еще 4 вопроса об антисемитизме
Евгений Халдей: 13 снимков главного фотографа Великой Отечественной войны
«Знамя Победы над Рейхстагом», «Олень Яша», «Враг народа» и другие
Путеводитель по еврейскому местечку
Как устроен штетл, кто в нем живет и что значит «махн а цимес»
Лагерные псалмы, игрушки для НКВД и метео-чертик: евреи в ГУЛАГе
Как сталинские репрессии меняли судьбы советских евреев и как заключенные в лагерях сохраняли свою национальную идентичность
История страны в 10 песнях Матвея Блантера
«Катюша», «Футбольный марш» и «Маленький оркестрик»
Бог — еврей?
И еще 6 вопросов о том, кто еврей, а кто нет
Что такое Шаббат и как его соблюдать
Смертная казнь за сбор валежника, 39 запрещенных работ и субботний лифт
8 причин запрета романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»
Что возмущало критиков романа и на что рассчитывал сам Гроссман
13 слов на идише, помогающих понять еврейскую культуру
Почему цимес можно съесть и как инженеры связаны с талмудистами
Зачем евреям делают обрезание?
И еще 6 вопросов об иудаизме
Что значит шестиконечная звезда
Официальный еврейский символ, амулет от демонов и вывеска для пивной
Перец Маркиш и советская литература на идише
История эпохи в пяти биографиях с иллюстрациями Шагала и Лисицкого
10 цитат из писем и дневников Исаака Бабеля
Женщины в Красной армии, любовь к лошадям и искусство вымогать авансы
Как кипа держится на голове?
И еще 7 вопросов о еврейской традиции
Чем синагога отличается от храма и церкви
Объясняет историк Владимир Левин

Перец Маркиш и советская литература на идише

Историк литературы Михаил Крутиков описал эпоху в биографиях пяти авторов и разобрал их важнейшие произведения

Истоки советской литературы на идише

Советская литература на идише выросла из еврейской культуры Восточной Евро­пы XIX — начала XX века. Ей предшествовали два поколения еврейских писателей, самыми известными из которых были Менделе Мойхер-Сфорим (Шолом-Яков Абрамович, ок. 1836 — 1917) и Шолом-Алейхем (Соломон Раби­нович, 1859–1916). За сравнительно короткое время — гораздо быстрее, чем русская и другие европейские литературы, — литература на идише про­делала путь от просвещения через реализм к модер­низму. В начале XX века все эти направления еще сосущест­вовали, но молодое поколение модернистов стреми­лось идейно и эстети­чески отделиться от своих старших современников.

Читать дальше
Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем, Мордехай Бен-Ами и Хаим Нахман Бялик. Около 1910 года© Abraham Pisarek / ullstein bild via Getty Images

Еще одной особенностью литературы на идише была ее география. К началу XX века сложилось несколько крупных литературных центров: Варшава, Одес­са, Вильно, а также Нью-Йорк — быстрора­стущий центр еврейской эмиграции из Российской империи. До Первой мировой войны книги и люди могли довольно свободно перемещаться в этом общем культурном и географическом пространстве.

Киев до революции 1917 года не занимал заметного места на мировой карте еврейской культуры. Шолом-Алейхем покинул Киев после погрома в октябре 1905 года  В октябре 1905 года прошла крупнейшая в истории царской России волна еврейских погромов, охватившая большей частью южные и юго-западные регионы страны. и больше туда не возвращался. После его отъезда здесь возникло несколько кружков еврейской молодежи, увлекавшейся литературой и искус­ством. Участники кружков происходили из украинских местечек  Местечко — населенный пункт на территории Восточной Европы, в котором в основном жили евреи. и приехали в Киев на учебу или в поисках работы. Самые заметные из них — прозаики Давид Бергельсон и Пинхас Каганович (известный под несколько претенци­озным псевдонимом Дер Нистер, что значит «скрытый») и поэты Давид Гофштейн и Ошер Шварцман. Через несколько лет к ним присоединились поэты Лейб Квитко и Перец Маркиш. Это нефор­мальное содружество вошло в историю под названием «киевская группа», и впослед­ствии его участники стали ядром советской еврейской литературы. При всем стилисти­ческом разнообразии, литераторов «киевской группы» объединяла общая эстетическая программа: они стреми­лись расши­рить тематический диапазон и жанровый репертуар еврейской культуры, открыв ее всевозможным современным влияниям и отказавшись от подчине­ния какой бы то ни было идеологии.

Революция и национально-культурная утопия

Именно эта программа оказалась востребо­вана в новых революционных условиях и была институализирована в рамках созданной в 1918 году органи­зации «Культур-лига» — своего рода «министерстве еврей­ской культуры» в Украинской народной республике. Теперь перед еврейскими модернистами: литераторами, художниками, режиссерами и актерами — стояла практи­ческая задача культурного строительства. Программа «Культур-лиги» была созвучна тогдашним грандиозным планам пере­устрой­ства всего мира. Манифест органи­зации гласил: «„Культур-лига“ — это провозвестие новой нации, выходящей из мрака подполья к солнечному свету мировой культуры». При этом речь шла не просто о «просеивании общечеловеческой культуры через темперамент одной отдельной нации», задача была более амбициозная: «пересадить новую культуру на старую почву, создать сплав нашей истории, живущей в нас, с культурой нового времени».

Внешние условия для такого начинания были самые неблагоприятные: разруха, Гражданская война, поли­тическая нестабильность, слабость молодого государства, а самое страшное — кровавые еврейские погромы, учиняемые как украинскими националистами, так и белогвардейцами, а иногда и красноармей­цами. Настроение этого времени, в котором мессианская надежда на обновление сочеталась с остро переживаемыми страданиями, породило уникальный по своей выразитель­ности художественный язык. Этот язык нашел выражение в сочетании слова и образа. Тексты Квитко, Маркиша, Дер Нистера вступают в живой диалог с графикой Марка Шагала, Эль Лисицкого, Натана Альтмана, Иосифа Чайкова.

Еврейская литература и советская реальность

В силу исторических обстоятельств программа «Культур-лиги» осталась нереализованной. С установлением советской власти в Киеве «Культур-лига» была «коммунизирована» и перестала существовать как автономная органи­зация. Ее отдельные институции, такие как кооперативное издательство и Еврейская художественно-промышленная школа, просуществовали до конца 1920-х годов. Однако основные творцы и деятели «Культур-лиги» эмигриро­вали в Польшу, Германию или Палестину. В целом они положительно отно­сились к революции, но их не устраивал идеологический контроль со стороны еврейских коммунистов. Большинство из них вернулись во второй половине 1920-х годов в СССР и нашли свое место в советской культуре. Причины их возвращения были различными: у кого-то личные обстоятельства, кто-то не нашел себе места за границей, кого-то привлекали новые открывшиеся возможности в советской литературе. В 1930-е годы Квитко, Маркиш и Бергельсон поселились в Москве, Гофштейн жил в Киеве, а Дер Нистер — в Харькове. В 1934 году все они стали членами Союза писателей СССР, что дало им возможность издавать свои произведения и пользоваться различными материальными благами. Сочинения Квитко вошли в канон детской литературы, романы Бергельсона и стихотворения Маркиша издавались на идише и в переводах на рус­ский язык, их пьесы ставились в Московском государственном еврейском театре и еврей­ских театрах в других городах. Жившие на Украине Гофштейн и Дер Нистер не име­ли такой широкой всесоюзной известности, но на идише их книги выходили регулярно. В 1939 году 172 советских писателя были награждены орденами, среди них было пять еврейских, трое из которых — Маркиш, Квитко и Гофштейн — были членами «киевской группы».

Еврейский антифашистский комитет. 1940-е годы В первом ряду, слева направо: Самуил Маршак, Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Соломон Михоэлс, Борис Иофан, Илья Эренбург. Во втором ряду, слева направо: Яков Флиер, Давид Ойстрах, Исаак Нусинов, Яков Зак, Вениамин Зускин, Александр Тышлер и Шахно Эпштейн. © Sovfoto / Universal Images Group via Getty Images

Политической кульминацией их карьеры стал созданный в 1942 году Еврей­ский антифашистский комитет (ЕАК)  Еврейский антифашистский комитет — совет­ская общественная организация, обра­зованная в 1942 году из видных советских евреев: представителей интеллигенции (писа­телей, режиссеров, ученых), военных и политических деятелей. Целью комитета была организация финансовой и полити­ческой поддержки СССР со стороны еврей­ских организаций в войне против Германии. После войны комитет старался помогать евреям, пострадавшим в ходе нее, собирал свидетельства об уничтожении евреев нацистами. В результате антисемитского поворота в политике СССР в 1948 году комитет был закрыт, а члены его президиума арестованы по обвинению в национализме. 12 августа 1952 года 13 из 14 членов прези­диума Еврейского антифашистского комитета были расстреляны.. Среди направлений деятельности комитета, помимо пропаганды, направленной на моби­лизацию поддержки СССР зарубежными еврейскими общинами, была и программа послевоенного возрождения еврейской культуры в в Советском Союзе, отчасти созвучная идеям «Культур-лиги». Эта история закончилась внезапно и трагично разгромом ЕАК и полной ликвидацией еврейской культуры в СССР. Бергельсон, Квитко, Маркиш и Гофштейн были расстреляны 12 августа 1952 года; Дер Нистер умер в лагере в 1950 году.

 
Курс «Идиш: язык и литература»
Лекции переводчика Валерия Дымшица о литературе, которую создали евреи Российской империи
 
Путеводитель по Союзу советских писателей
Как жили, ели, суетились и умирали писатели сталинской эпохи
Перец Маркиш
Лев Квитко
Давид Гофштейн
Давид Бергельсон
Дер Нистер
Перец Маркиш
(1895–1952)

Перец Маркиш, наверное, самая известная фигура в советской литературе на идише. Следуя Маяковскому, он «во весь голос» провозгласил наступление новой эпохи в еврейской поэзии: она должна служить отражением катастро­фических изменений, произошедших в мире после Первой мировой войны и революции в России. Со временем страстный накал поэзии Маркиша несколько угас и он успешно вписался в рамки советской литературы, не утра­тив при этом выразительность своего поэтического языка и яркость образов. К сожалению, ни то ни другое не спасло его от расправы, когда в 1952 году по делу Еврейского антифашист­ского комитета были расстреляны все главные представители советской еврейской литературы.

Перец Маркиш. 1921 год© Blavatnik Archive 

Перец Давидович Маркиш родился в бедной семье в местечке Полонное на Волыни (Украина). Учился в хедере  Хедер — начальная еврейская школа для мальчиков., рано покинул дом, перебивался случайными заработками, в том числе был хористом у стран­ствующего кантора  Кантор — в иудаизме человек с музыкальным образованием, ведущий богослужение в синагоге.. Служил в армии во время Первой мировой войны. В 1917 году в Киеве он познакомился с литераторами «киевской группы», открывшими ему поэзию модер­низма и авангарда. По воспоминаниям критика Наума Ойслендера, Маркиш пришел в восторг от стихотворений Маяковского. В 1919–1920 годах вышли первые четыре сборника стихотворений Маркиша. Его ранняя поэзия эклектична по своему стилю и тематике. Подробные элеги­ческие описания украинской природы и детства в поэмах «Волынь» и «Штифериш» («Шалость») соседствуют с ужасающими по детальности описаниями погромов во время Гражданской войны на Украине. В поэме «Ди Купэ» («Куча») о погроме в украинском местечке Городище Маркиш изобразил апокалиптическую картину мира, все моральные и метафизические основания которого были разрушены.

Перец Маркиш. «Ди Купэ» («Куча»). Обложка художника Иосифа Чайкова. 1922 год© Издательство «Культур-лиги», Киев

В 1921 году Маркиш переехал в Варшаву и получил польское гражданство. Однако и там он остался верен идеям революции и призывал новую еврейскую поэзию «зажечь Европу жарким дыханием класси­ческой русской катастрофы и затопить весь мир ее творческим хаосом». В Варшаве он приобрел извест­ность как член радикаль­ной литературной группы «Халястра» («Банда»), в которую вместе с ним входили поэты-экспрессионисты Ури Цви Гринберг и Мейлех Равич, а также прозаик Исроэл-Иешуа Зингер (старший брат будущего нобелевского лауреата и самого знаменитого писателя на идише XX века Исаака Башевиса Зингера). Радикальность «Халястры» выра­жа­лась среди прочего в выборе поэтических образов. Одним из таких «скандальных» и для евреев, и для христиан образов был Иисус, представленный в стихотво­рениях Гринберга как еврей, пострадавший за свой народ от рук христиан. Больше чем через 30 лет подобная ассоциация возникнет и в стихотворении Маркиша на смерть Михоэлса  Соломон Михоэлс (1880–1948) — театраль­ный актер и режиссер, руководитель Еврей­ского антифашистского комитета. Был убит по прямому приказу Сталина, убийство было замаскировано под автомобильную аварию..

Перец Маркиш (в центре) с членами литературной группы «Халястра». Варшава, 1922 год© Blavatnik Archive 

В журнале «Халястра» Маркиш так описал ту эпоху: «О каменную стену вечности бьется опутанная электрическими проводами железная голова выкованного в огне двадцатого столетия. Его дикие, рваные и искалеченные слова и звуки слипаются и разлетаются по ветру, как окровавленное мясо по снежном полотну. На проводах наших бровей повисла красная иллюми­нация». В Варшаве объектом поэзии Маркиша становится большой город, пространство которого подвергается своего рода аналитическому разложению в различных, меняющихся перспективах. В статье-манифесте «Эстетика борьбы в современной поэзии» Маркиш так передавал это ощущение совре­менного города: «Человек не идет. Он бежит, как будто его кто-то гонит и как будто он хочет кого-то схватить. А со всех сторон на него расставлены подсте­ре­­гающие сети. Там электрические и паровые машины с трехэтажными автобусами, как стальные демоны и черти. Здесь манифестации людских толп, подобные потокам лавы, льющейся из сердца города». Природа по-прежнему привлекает Маркиша, но теперь он видит ее через призму конфликта, а не гармонии. Принцип такой поэтики Маркиш сжато сформулировал в первом выпуске журнала «Халястра»: «Наша мера не красота, а ужас».

Критик Нахман Майзиль писал о Маркише в 1921 году:

«Повсюду, почти во всех своих стихах, фигурирует он сам, он и весь мир, он и все, что его окружает. Все отражается в нем, все борется в его сердце и душе. Он не приходит со стороны, как наблюдатель, он не ри­су­ет природу, мир, дни и ночи спокойными красками и штрихами. Он ни на минуту не может отделить себя от того, что его окружает. Все связано и сплетено в нем, в его бурлящем существе. Поэтому он не мо­жет изображать и описывать спокойно и объективно. Его трудно отделить от его творчества. Он как бы захвачен непрекра­щаю­щимся потоком своего творческого духа, который затопляет все берега его „я“. Этот непрекращающийся поток заливает у Маркиша ограды и берега, и часто в его стихах случаются водовороты, которые захватывают все в дьявольском кружении, и все теряется в этом диком смешении, остаются только сутолока, нагромождение, хаос».

В начале 1920-х годов Маркиш побывал в Берлине, Париже, Лондоне, посетил Палестину, заезжал в СССР, где и поселился окончательно в 1926 году. Здесь он успешно приспосабливает свой богатый стилисти­ческий репертуар к новым советским условиям. Он сочиняет пространные поэмы, романы и пьесы, в кото­рых тема конфликта разрешается в ключе классовой борьбы. Сатири­ческая острота в изображении вредителей  В советском уголовном праве вреди­тельством назывались действия, совершае­мые с целью подрыва отрасли экономики или деятель­ности государ­ственных орга­нов. Борьба с вредителями была важной состав­ляющей советской пропаганды в 1920-х — начале 1950-х годов. иногда переходит в гротеск на границе с абсурдом, как, например, в образе колхозного конюха Аншеля в поэме «Смерть кулака» (1935). По сценарию Маркиша о еврейском рабочем-каменщике, вернувшемся из США в родную Белоруссию, в 1932 году был снят единственный в СССР звуковой фильм на идише — «Возвращение Нейтана Беккера». В фильме сыграл Соломон Михоэлс. В стороне от этого потока соцреалистической продукции — написанная в стол экспрессионистская поэма «Дер ферцикйерикер ман» («Сорокалетний») — метафизическая рефлексия о состоянии человечества, выполненная в стиле пророческого видения.

Вскоре после возвращения в СССР Маркиш поселился в Москве, где стал попу­лярной фигурой в русской писательской среде. Он был знаком с Бабелем, Ахматовой, Мандельштамом, Пастернаком. К концу 1930-х годов Маркиш стал самым известным и успешным среди советских еврейских писателей. В 1938 го­ду он был избран секретарем Московского объединения еврейских советских писателей при Союзе писателей СССР, а в 1939-м награжден орденом Ленина.

Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Моисей Литваков, Изи Харик и Соломон Михоэлс. Москва, 1930-е годы © Blavatnik Archive

Маркиш одним из первых среди советских еврейских поэтов еще до начала немецкого вторжения в СССР отразил в своей поэзии надвигающийся холокост. По понятным политическим причинам эти произведения (среди них — поэма «Танцовщица из гетто») не могли быть опубликованы в 1940 году и появились в печати уже во время войны. В это время в его поэзию возвращается библей­ская образность и стилистика, но уже в национальном трагическом и героиче­ском ключе. В эпической поэме «Война» тради­ционный образ еврея как веч­ного странника преобразуется в фигуру советского героя, офицера Гурария (гур арье — «молодой лев» на иврите), прошедшего через все испытания войны. Последним значительным произве­дением, появившимся в советской печати при жизни автора, были два стихотворения из цикла «Михоэлсу — неугасимый светиль­ник». Этот цикл стал своего рода реквиемом по всей уничтоженной советской еврейской культуре. Монументальный роман «Трот фун дойрес» («Поступь поколений»), написанный в 1948 году, не был опубликован при жизни автора, но был сохранен его семьей и вышел в Москве в 1966 году.

В 1949 году Маркиш, как один из руководи­телей Еврейского антифашистского коми­тета, был арестован, а в 1952 году — расстрелян.

Биографический очерк о Переце Маркише из коллекции Еврейского музея и центра толерантности

Разбор

«Михоэлсу — неугасимый светильник» (1948)

Перевод Аркадия Штейнберга

3.

Разбитое лицо колючий снег занес,
От жадной тьмы укрыв бесчисленные шрамы.
Но вытекли глаза двумя ручьями слез,
В продавленной груди клокочет крик упрямый:

— О Вечность! Я на твой поруганный порог
Иду зарубленный, убитый, бездыханный.
Следы злодейства я, как мой народ, сберег,
Чтоб ты узнала нас, вглядевшись в эти раны.

Сочти их до одной. Я спас от палачей
Детей и матерей ценой моих увечий.
За тех, кто избежал и газа, и печей,
Я жизнью заплатил и мукой человечьей!

Твою тропу вовек не скроют лед и снег.
Твой крик не заглушит заплечный кат наемный,
Боль твоих мудрых глаз струится из-под век.
И рвется к небесам, как скальный кряж огромный.

«Михоэлсу — вечная свеча у гроба»

Перевод Валерия Слуцкого

3.

На дорогом лице засыпал раны снег,
Чтоб не были они покрыты мраком ночи,
Но боль взывает сквозь недвижность мертвых век,
И скорбный крик в груди растоптанной клокочет:

«О Вечность, приглядись к кровавому клейму,
Свидетельством стою перед твоим порогом, —
Узнай, так суждено народу моему
Истерзанным брести по всем земным дорогам.

Мой крик в тебя вонзится, омрача
Покой твоей надмирности. Запомни,
Что каждая из ран, рассекшая лицо мне,
Мать и дитя спасла от палача…»

Не скроет снег следов злодейской своры,
И в миг убийства взор твой не погас;
Вздымаясь криком, боль разбитых глаз
Сквозь веки рвется, точно к небу — горы.

Подстрочный перевод

3.

Покрыл снег раны на твоем лице,
Чтобы тебя не тронула тень мрака,
Лишь в твоих глазах, мертвых, бушует боль,
И кричит боль из твоего сердца растоптанного:

«Я приду, Вечность, на твой поруганный порог
Со знаком убийства и хулы на лице,
Как бредет мой народ на пяти шестых мира, —
Отмеченный топором и ненавистью — чтобы ты узнала его.

Чтобы ты его прочитала, врезала в себя,
Запомнила со своим недоступным равнодушием:
За каждую рану на моем разбитом лице
Мать с ребенком избежали палачей…»

О, тебя не заглушила рука убийства,
Снег не скрыл ни малейшей черты;
Боль разбитых глаз твоих взывает,
Из-под век рвется она, как горы — к небу.

Этот цикл подводит своего рода итог поэтиче­скому творчеству Маркиша, объединяя элементы его раннего и позднего стиля. Он состоит из семи стихотворений. Первое и седьмое были опубликованы в московской газете «Эйникайт» 17 января 1948 года, то есть через пять дней после убийства Соломона Михоэлса в Минске.

Цикл очень сложен и по содержанию, и по форме. Часть цикла представ­ляет собой своего рода прощальную элегию, написанную под впечатлением от убийства и торжественных похорон Соломона Михоэлса. Как известно, офи­циальной версией его смерти считалась автомобильная катастрофа. Однако странные обстоятельства этой смерти уже тогда вызывали сомнения.

Сейчас принято интерпретировать поэму Маркиша как намек на то, что убий­ство было инспирировано властями. Такое прочтение предполагают и оба русских перевода. У Штейнберга это «заплечный кат наемный»  Кат — устаревшее «палач»., у Слуц­кого — «злодейская свора».

При этом в 1952 году, во время одного из судебных заседаний по делу Еврей­ского антифашистского комитета, Маркиша обвинили в том, что он изобразил Михоэлса — к тому времени официально заклейменного как «буржуазный нацио­налист» — как Мессию, пострадавшего за свой народ. Такое прочтение (по-видимому, предложенное суду одним из экспертов) на самом деле гораздо ближе к истине и свидетельст­вует о глубоком понимании поэтики Маркиша.

Cтоит помнить, что ни «заплечного ката наемного», ни «злодейской своры» нет в оригинале: там речь идет не о конкретных убийцах, а о некоей «руке убий­ства» как своего рода руке трагической судьбы.

В действительности цикл, а точнее стихо­творения со второго по шестое, изо­бражают Михоэлса как жертву, погибшую за свой народ, и связывают его смерть с трагедией холокоста. Образный язык цикла возвращает читателя к экспрессионистской поэтике начала 1920-х годов, в которой человеческое тело служило ареной последней апокалипти­ческой битвы мировых сил. В соответствии с этой поэтикой искалеченное лицо Михоэлса оказывается воплощением безвинной жертвы всего еврейского народа, постра­давшего в холокосте, подобно обезображенным жертвам погромов в Восточной Европе 1919–1920 годов.

Лев Квитко
(ок. 1895 — 1952)

«Лев Квитко, написавший немало отличных стихов для взрослых, был и оста­ется любимым поэтом советской детворы» — в этой фразе, которая принад­лежит Сергею Михалкову, таится некоторая недосказанность. Действительно, детские стихи Квитко выходили миллион­ными тиражами в переводах на рус­ский и другие языки народов СССР и на них выросло несколько поколений советских граждан. А вот кто читал его «отличные стихи для взрослых»? До начала 1930-х годов Квитко был известен прежде всего как «взрос­лый» поэт, мало того — «поэт ужаса и теней, глухого беспокойства, слепого страха перед путаницей жизненных явлений», как писал о нем историк еврейской литера­туры Залман Рейзен. Между тем такая перемена — от мрачного к светлому и радостному — противоречива лишь на первый взгляд.

Лев Квитко с женой Бертой. Конец 1940-х годов © Ghetto Fighters' House Archive

Лев (Лейб) Моисеевич Квитко родился в местечке Голосков Подольской губернии (теперь — село Голосково, Николаевская область, Украина). В ответ на вопрос мос­ковского литературоведа Арона Гурштейна о дате рождения Квитко писал: «В каком году я родился, я и сам не знаю. Я рос без роди­телей и вне дома». В десять лет Квитко начал работать и много странствовал по Южной Украине, жил в Николаеве, Херсоне, Одессе, Умани.

Первые стихотворения Квитко появились в рукописном журнале, который он издавал в Умани со своими друзьями, в будущем известными советскими поэтами Эзрой Фининбергом и Моисеем Хащеватским. Около 1917 года Квитко приехал в Киев — в изготовленной им самим одежде, шляпе и обуви — и был принят молодыми литера­торами «киевской группы» как самородный народный талант.

В следующие три года Квитко опубликовал четыре сборника стихотворений для детей и два сборника «взрослой» поэзии. В 1918 году он женился, а через год в Умани его семья пережила погром  Еврейские погромы в южных и юго-западных регионах России продолжались на протя­жении всей Гражданской войны (1918—1922) и инициировались всеми противоборствую­щими сторонами, включая Красную и Белую армии, а также прочими вооруженными формированиями., который стал темой поэтического сборника «1919» (Берлин, 1923).

Еще в 1917 году Квитко писал Моисею Хащеватскому: «Жизнь была бы велико­лепна, мир — изумителен, если бы мы сами не угробили все это. Мы забрели куда-то в сторону, а потом шли этим путем все дальше и дальше, с расширен­ными от страха глазами, наполовину захлебнувшиеся в той зловонной про­пасти, куда мы сами себя загнали, и все же — мы унесли с собой ядрышко нашего прошлого счастья, одну жемчужину нашего сгинувшего богатства — романтизм».

В отличие от своих друзей по «киевской группе», например Гофштейна, в ранней поэзии Квитко не чувствуется влияний каких-либо определенных литературных направлений. Он черпал вдохновение из еврейского и славян­ского фольклора, разрабатывая на его основе свой собствен­ный поэтический язык. Образность его ранних стихотворений отличается яркостью и нагляд­ностью, но ее смысл не всегда легко расшифровать. В сумрачных образах Квитко таятся впечатления его детства, проведен­ного в тяжелой работе и странствиях по городам и местечкам юга Украины. При этом сам Квитко полагал, что из-под его пера — на тот момент — не вышло «ни одного пессимистического стихотво­рения». Свой творческий метод он называл «мой романтизм» и утверждал, что он позволяет ему «извлекать из-под тяжести вековых руин жизнь действительную, истинную». Революция и Гражданская война, естественно, только усложнили эту задачу. Квитко на видел своего места в новом мире: «Проходят толпы, проходят облака / Мимо меня, постороннего, маленького. / Мне места нет ни у плетня, ни у дороги».

В 1921 году Квитко уехал через Каунас в Берлин, затем в Гамбург, где вместе с Дер Нистером работал экспедитором в советском торговом представитель­стве, вступил в Коммунистическую партию Германии. В Берлине под эгидой Еврейского отдела Наркомпроса вышли сборники украинских и белорусских народных сказок для детей в пересказе Квитко. Иллюстрации Эль Лисицкого к этому сборнику считаются классикой авангарда.

Но вершиной раннего творчества Квитко стала книга «1919», вышедшая в Бер­лине в 1923 году. В предисловии он противо­поставлял свою книгу прежней традиции поэзии о погроме, от Бялика до Маркиша: «Будет мучи­тельной ошибкой, если мою книгу — мгновения на тонком-тонком острие между „быть“ и „не стать“ — воспримут как поэзию, как стихи о погромах. Подобно тому как жуткий детский страх тонок, подлинен и ясен — также и боль, испуг, солнечный свет, кровопролитие 1919 года — также и подлинные мгновения». Минималистская поэтика сборника, лишенная всякой орнамен­тации, построена на контрасте между повседневностью местечкового быта и острым переживанием экзистенциальной покинутости человека перед лицом насилия и смерти.

Лев Квитко. Сборник «1919». Обложка художника Иосифа Чайкова. Берлин, 1923 год© Yidisher Literarisher Farlag

В 1925 году, опасаясь ареста за свою коммунистическую деятельность, Квитко вернулся в СССР. Он поселился в Харькове, в то время столице УССР, вошел в редкол­легию еврейского литературного журнала «Ди ройте велт» («Красный мир»). К концу 1920-х Квитко становится самым популяр­ным детским еврей­ским поэтом, количество его книг для детей на идише исчисляется десятками. Квитко был дружен с украинским поэтом-модернистом Павло Тычиной, который переводил его стихи на украинский язык, однако русскому читателю он в то вре­мя был практически неизвестен.

В 1929 году Квитко оказался в центре скан­дала из-за своего поэтического «шаржа» на Моисея Литвакова — влиятельного партийного функционера и редактора центральной еврейской газеты «Дер Эмес» («Правда»), выхо­дившей в Москве. Сатири­ческое изображение Литвакова в виде «птички-вонючки», которая портит все вокруг себя, было истолковано с подачи пролетарских критиков как антисоветский политический выпад. Квитко был изгнан из журнала «Ди ройте велт», и ему пришлось отправиться рабочим на строительство Харьковского тракторного завода. О строительстве этого завода Квитко написал целую поэму под названием «Ин трактор-цех» («В тракторном цеху», 1931), однако она тоже не была одобрена пролетарской критикой.

Ситуация изменилась в 1932 году — после ликвидации литературных ассо­циаций и объединений, в том числе пролетарских, и создания Союза советских писателей. Квитко удалось вернуться в литературу — благодаря покровитель­ству Корнея Чуков­ского, впервые прочитавшего его детские стихи в украин­ских переводах. В 1932 году Квитко из Харькова переехал в Киев, а в 1936 году — в Москву. Его детские стихи начинают переводить Чуковский, Маршак, Михалков, Заболоцкий, Светлов и другие видные советские поэты, а книги издаются миллионными тиражами не только на рус­ском, украинском, но и на языках других народов СССР — в том числе и во многом автобиогра­фический роман «Лям и Петрик», рассказывающий о скитаниях двух маль­чиков, еврейского и украинского. Эта «книга увлекательная, жгучая», как охарактеризовал ее Чуковский, — одно из самых мрачных и «недетских» произведений советской литературы для детей.

Лев Квитко. Обложка книги «Лям и Петрик». 1938 год © Детиздат ЦК ВЛКСМ

С этого момента начинает складываться репутация Квитко как одного из самых популярных советских детских поэтов, затмившая его раннее «взрослое» творчество, до сих пор практически неизвестное русскому читателю.

В отличие от «взрослой» поэзии, детские стихотворения Квитко отличаются просто­той формы и ясностью содержания. Страхи, прежде принимавшие облик диких зверей, благополучно успокаиваются: «А куда ж медведь пропал? / Кончились тревоги — / Спит в своей берлоге» («Медведь в лесу», 1928, пер. Е. Благининой). Советский писатель Эммануил Казакевич (начинав­ший свою литературную карьеру на идише и затем перешедший на русский язык) удачно назвал эту новую всепроникающую, упорядочивающую и гармонизирующую силу — «пансоветизм». Причастность этой силе позволяет простым советским людям побеждать природу, которая прежде была источ­ником ужаса. Малень­кий бородатый колхозник Эзра усмиряет грозного степного быка одним словом: «И с мычаньем, присты­женный, / В руки сам дается бык» («Эзра и бык», 1936, пер. В. Державина). Природа подчинилась человеку, а человек подчинился порядку, установленному советской властью, высшим воплоще­нием которой явился Сталин.

Подчинение советскому порядку избавляет ребенка от страха смерти и готовит его отдать жизнь за родину:

Товарищ Ворошилов,
Я быстро подрасту
И стану вместо брата
С винтовкой на посту.  Перевод С. Маршака.

Кульминацией этого синтеза стало стихотво­рение «Колыбельная» (1937), в котором, по словам Чуковского, Квитко «превзошел себя». В отличие от обычной колыбельной, это стихотворение обращено не к ребенку, а к его маме, то есть оно написано от лица будущего поколения к предыдущему. Пятилетний сын рассказывает ей о ночных кошмарах, в которых его мучили злые звери, волки и раки. Но все они были развеяны чудесным видением вождя в образе отца:

Настежь открылись ворота Кремля,
Кто-то выходит из этих ворот,
Кто-то меня осторожно берет
И подымает, как папа, меня,
И обнимает, как папа, меня.
И сразу мне весело стало!
…А кто это был?
Угадала?  Перевод Е. Благининой. 

Любопытно заключительное замечание Чуковского в его хвалебной заметке, вышедшей в газете «Вечерняя Москва» в 1937 году: «Главное, что она [„Колыбель­ная“], так сказать, с натуры». Была ли в этих словах скрытая ирония, или это только сейчас нам так кажется?

В 1934 году Квитко был избран делегатом Первого съезда советских писателей, в 1939 году был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Во время войны Квитко работал в Еврейском анти­фашистском комитете и газете «Эйникайт» («Единство»), в 1946 году он сменил Переца Маркиша в должности секретаря Московского объединения еврейских писателей при Союзе писате­лей СССР. Квитко был арестован в 1949 году и рас­стрелян вместе с другими руководи­телями ЕАК 12 августа 1952 года. После реабили­тации ЕАК в 1955-м стихи Квитко снова стали переиздаваться массовыми тиражами. Однако до 1988 года в СССР было запрещено упоминать в печати о расправе над ЕАК. Официальная формулировка звучала, например, так: «Безвременная смерть вырвала из наших рядов поэта-коммуниста Льва Квитко» (Сергей Михалков).

 
Стихи Льва Квитко в путеводителе по детской поэзии ХХ века

Разбор

У Квитко есть два стихотворения, две «скрипочки», на примере которых хорошо видны различия между «ранним» Квитко и тем Квитко, который известен русскому читателю.

«Я из коробочки строгаю скрипочку…» (1919)

Перевод Валерия Дымшица (специально для Arzamas)

Я из коробочки строгаю скрипочку,
Ее я ладить стал, встав до зари.
Сперва в коробочке лежали спичечки,
Я ладить скрипочку стал до зари.

Ой, непогодушка, за дверью ты постой,
Еще я должен низ полировать.
Ой, смерть с большой косой, прошу тебя, постой,
Еще я должен верх полировать.

Еще я штифтики не вставил в шейку ей,
Еще я струночки не натянул,
Уже в соседский дом убийцы ломятся,
И рубит нашу дверь убийцы взгляд.

Лишь волосок возьму с твоей головушки.
Готова скрипочка, смычок готов.
Ой, эта скрипочка для бледной деточки,
Чтоб с этой скрипочкой ты был здоров.

От папы скрипочка, смычок от мамочки.
В руках у деточки смычок гудит,
Смычок порхает так, как крылья бабочки:
«Смычок от мамочки… От папы скрипочка…»

«Скрипка» (1928)

Перевод Николая Заболоцкого

Картонная коробочка,
Три ниточки на ней.
Построю себе скрипочку,
Чтоб было веселей.

На тоненькую палочку
Прилажу волосок.
Играет моя скрипочка,
Пиликает смычок!

Приходит кошка — слушает,
И пчелка не жужжит,
Лошадка вдоль по улице
Торопится, бежит.

Заботливая курица
Забыла про цыплят.
Беги к цыплятам, курица —
В жаркое угодят!

Играет моя скрипочка –
Трай-ли, трай-ли, трай-ли!
Воробышки на дереве
Чирикают вдали.

Воробышки на вишенке
Уселись и сидят.
Заденут ветку хвостиком –
И ягодки летят.

И смотрят все на скрипочку
Чудесную мою.
Недурно бы на скрипочке
Сыграть и воробью!

Тра-ляй-ляй, моя скрипочка,
Тра-ляй-ляй, мой смычок!
Бежит к цыплятам курица,
И кошка — наутек!

Первое стихотворение написано в 1919 году во время погромов на Украине и вошло в сборник «1919», изданный в Берлине в 1923 году. Его выразительная сила заклю­чена в контрасте фокстротного мотива, напоминающего, например, популярную песню времен НЭПа «Бублички», и абсо­лютно трагического содержания: отец делает скрипочку своему ребенку в то время, как смерть в образе погромщика буквально стоит на пороге его дома. Эта скрипочка — единственное, что родители могут оставить осиротевшему после погрома ребенку. Точно выверенные детали делают до ужаса наглядным момент, который сам Квитко в предисловии к сборнику «1919» описал как «мгновение на тонком-тонком острие между „быть“ и „не стать“».

Второе стихотворение написано через девять лет, в 1928 году, и хорошо извест­но русскому читателю в переводе Светлова. Существует также мало­известный перевод Заболоцкого. Как показал Валерий Дымшиц в сравни­тельном анализе, этот перевод гораздо ближе к оригиналу и глубже по смыслу: «Мир зачарован музыкой: это не концерт, а древ­нее чудо, подобное тому, которое в мифах совершал Орфей, слушать которого сбегались звери и птицы. Как только чудо кончилось, мир возвращается в естественное состояние». Если же читать стихо­творение 1919 года в качестве своего рода ключа к стихотворению 1928 го­­да, то смысл несколько сдвигается. Во втором стихотво­рении нет взрослых: возможно, что скри­почка, которую ладит герой этого стихотво­рения, — своего рода память о родителях. Мир замирает от его незамысловатой игры, кошка не охотится на цыплят, и никому не нужны вишни, падающие с дерева, но в памяти остаются страшные мгновения «между „быть“ и „не стать“» 1919 года.

Давид Гофштейн
(1889–1952)

Критик Иезекииль Добрушин назвал Давида Гофштейна «нашим первым нееврейским поэтом». В начале 1920-х годов это звучало как похвала за то, что Гофштейн отказался от национальной проблематики и обратился к обще­чело­ве­ческим темам. Однако такое определение не вполне верно. В поэзии Гофштейн стремился к ясности и гармонии, и поэтому еврейские образы и мотивы у него приобретали универсальный смысл, и наобо­рот: общечело­веческое получало своеобраз­ную еврейскую окраску.

Давид Наумович Гофштейн родился в местечке Коростышев Киев­ской губернии. Еврейское образование Гофштейн получил в хедере, русский язык выучил с частными учителями. Экстерном сдал экзамены за курс гимна­зии, из-за процентной нормы не был принят в университет и поступил в Киев­ский коммерческий институт. Первые стихи написал на иврите, затем пробо­вал писать по-русски и по-украински. Его ранние сочинения на идише датиро­ваны 1912 годом, но печататься он начал лишь с 1917 года. В молодости боль­шое влияние на Гофштейна оказал его двоюродный брат, поэт Ошер Шварцман. После гибели в бою во время Гражданской войны Шварцман был канони­зиро­ван как «основоположник советской еврейской поэзии». Однако главным поэтическим авторитетом для молодого Гофштейна был Пушкин. В стихотво­рении «Пушкину», написанном во время службы в армии на Кавказе в 1912 го­ду, он провоз­гласил себя наследником русского классика:

И тем оправданы мои печали,
И тем легка тоска моя порой,
Что здесь его шаги в горах звучали,
Что он лежал под этою луной.  Перевод Д. Выгодского.

Стихи Гофштейна пользовались популяр­ностью среди еврейской молодежи еще до того, как они появились в печати. Авраам Голомб, впоследствии видный деятель американской еврейской культуры, вспо­минал, как в киевской студен­ческой столовой молодой Гофштейн «в студен­ческом мундире, краснея и стесняясь, медленно тянул: „Ин винтер-фарнахтн аф русише фелдер, / Ву кен мен зайн элнтер, ву кен мен зайн элнтер“ („Зимними вечерами на русских полях, / Где можно быть более одиноким, где можно быть более одиноким“». По свидетельству будущей жены поэта, Фейги Гофштейн, это стихотво­рение захватывало воображение провинци­альной молодежи, а сам Гофштейн был для нее «волшебником». К сожалению, ни один из имеющихся русских стихотвор­ных переводов не в состоянии передать то сочетание мелодичности и просто­ты, которое так очаровывало современников поэта.

Марк Шагал. Обложка журнала «Штром». 1923 год Musée d’art et d’histoire du Judaïsme

После 1917 года Гофштейн стал нефор­мальным лидером нового револю­ционного направления в еврейской поэзии. С 1919 по 1923 год он опубликовал шесть поэтических сборников. Под его редакцией в Киеве в 1921 году вышло несколько сборников начинающих поэтов. Некоторые из них — Арон Кушни­ров, Моисей Хащеватский и Эзра Фининберг — стали значимыми фигурами в советской еврейской литературе. В конце 1919 года, когда Киев на некоторое время был занят Красной армией, Гофштейн переехал в Москву, став одним из редакторов ведущего советского журнала на идише «Штром» («Поток»). Вместе с Дер Нистером и Марком Шагалом Гофштейн работал преподавателем в еврей­ском детском доме в Малаховке под Мос­квой. Иллюст­рации Шагала к поэтическому сборнику Гофштейна «Тройер» («Печаль», Киев, 1922), посвя­щенному еврейским погромам на Украине, считаются одной из вершин еврейского авангарда.

В 1924 году Гофштейн подписал письмо против преследований преподавания иврита, за что подвергся осуждению на общем собрании московских еврейских писателей и художни­ков и был исключен из редколлегии «Штрома».

После этого скандала Гофштейн уехал в Берлин, а затем в Тель-Авив, однако в 1926 году, покаявшись в своих прежних «грехах», вернулся в СССР. Гофштейн формально примкнул к группе пролетарских писателей, хотя по стилю и тема­тике своей поэзии он был скорее «попутчиком»  Так в 1920–30-х называли деятелей искус­ства, сочувствующих советской власти и со­трудничающих с ней, но не состоящих в ком­мунистической партии или пролетар­ских объединениях., сохранявшим верность клас­сической традиции. У Гофштейна сравнительно мало стихотворений на злобу дня, в его поэзии доминируют общечеловеческие темы и проблемы: природа, любовь, смерть. В своей поэзии Гофштейн стремился к простоте, ясности и мелодичности, однако, как отмечает переводчик Валерий Слуцкий, «Гофштейн не прост для восприятия. Богатый подтекст его поэзии ненавяз­чиво воткан в прозрачную и всегда неожиданную своим разворотом изобрази­тель­ность». Во многом этот подтекст создается отсылками к еврейской религиозной и культурной традиции, и прежде всего к библейским образам, придающим картинам повседневности вселенско-историческую глубину.

В 1930-е годы Гофштейн много переводил с украинского языка на идиш — среди прочего прозу Ивана Франко и поэзию Тараса Шевченко. В 1939 году был награжден орденом «Знак Почета». Однако все это время он оставался под при­стальным наблюдением органов госбезопасности как «кадровый сионист». С 1941 по 1944 год находился в эвакуации в Уфе, активно сотрудничал с Еврей­ским антифашистским комитетом. Был одним из первых арестован по делу ЕАК в сентябре 1948 года и расстрелян 12 августа 1952 года. Возможно, арест был спровоцирован его телеграммой первому послу Израиля в СССР Голде Меир с призывом способствовать возрождению иврита в СССР.

Разбор

Из цикла «Молитвы» (1943)

Перевод Валерия Слуцкого

1.

Не допусти,
Отмеряющий дни,
Чтобы напрасными
Были они.

Я не прошу
Избавленья от бед,
Платы за скорбь
И продления лет.

Лишь об одном
Я сейчас бы просил:
В вихре игры
Сокрушительных сил

Проблеску цели
Позволь промелькнуть,
Черточке смысла,
Намеку на путь.

2.

Я от страданий взор не прячу
И дней безоблачных не жду.
Ты свет дарил мне и удачу,
И с ними новую беду.

И время пенилось кроваво,
И злоба целила в меня,
Но лучшим золотом для сплава
Я наполнял горнило дня…

Среди дымящихся развалин,
Встречая пламя новых гроз,
Я, обескровлен и печален,
Надежду прежнюю пронес.

В года отчаянья и муки,
Средь бурь и в горестной тиши
Я не сложил бессильно руки,
Не предал собственной души.

О Ты, в меня вдохнувший разум,
Передо мной разверзни тьму,
Чтоб хаос, высвеченный разом,
Дал путь единству моему!

Подстрочный перевод

1.

Господин моей жизни,
Где бы Ты ни был,
Смотри, чтобы моя жизнь
Не прошла напрасно.

Не я ценю ее сейчас,
Не я она уже
Не за страдания
Требую я воздаяния.

Мне нужно сейчас только одно:
В ужасе игры
Пусть будет тень
Того,
Что называется цель,

Пусть будет обещание
Того,
Что называется смысл/цель,

Пусть будет намек
На то,
Что называется путь.

2.

Я не боюсь страданий,
Я их знаю, я со всеми ними знаком,
Ты подарил мне высокие радости
И от них, и от них!

Ты знаешь, столько тяжелых сил
Хотели меня сломить,
Я на переплавку и на вышивку
Истратил лучшее золото…

Сколько выстоял бурь!
Развеялось и распылилось —
Я стоял на руинах,
Я надеялся, я верил

И в вихре, и в буре
Я спрятал и сберег
Размах моей руки
И широту моей души…

Во всей моей цельности, господин моей жизни,
Брось меня в бездну:
И бездна пусть даст путь
Моему единству, моему потоку!

Датированный 1943 годом цикл из шести стихотворений «Молитвы» («Тфилес») — одно из самых глубоких и личных произведений ­Гофштейна. При этом цикл отражает не только его собственные переживания и размышле­ния в момент разворачиваю­щейся катастрофы еврейского народа, но и более общую тенденцию в советской еврейской литературе военного времени. Цикл был опубликован в сборнике «Их глейб» («Я верю»), вышедшем в московском издательстве «Дер Эмес» в 1944 году. То, что цикл назван словом, происходя­щим из иврита и прямо связанным с религией, свидетельствует о значитель­ном концептуальном сдвиге, произошедшем в стилистике совет­ской еврейской литера­туры за годы войны. Если прежде, во время активной борьбы власти с религией и национа­лизмом, религиозная лексика могла использоваться только в сатирическом ключе, то теперь она снова становится элементом высокого стиля. В советскую еврейскую литературу возвращаются библейские образы и аллюзии, позволяю­щие полнее выразить глубину страданий еврейского народа.

В своем стихотворении Гофштейн исполь­зует прием параллелизма, удвоения одной и той же синтаксической конструкции. В библейской поэзии таким образом достигается либо эффект усиления смысла, когда образы в параллель­ных конструкциях схожи, либо эффект контраста, когда эти образы противо­положны. Гофштейн использует близкие синонимы, например слова «цил» и «цвек» (оба слова означают цель), с тем чтобы постепенно сфокуси­ровать образный ряд стихотворения на ключевом символе пути. Таким образом, само стихотворение как бы становится путем, подводящим читателя к образу пути как цели. Значение этого образа у Гофштей­на отличается от религиозного понимания пути как познания божественной воли и приближения к святости. Поэт обращается к «господину своей жизни» не с просьбой о спасении посред­ством смирения и укрепления веры, а с просьбой бросить его в бездну. Цель его жизни не в подчинении воле Творца, а в следовании своим путем и сохранении единства и цельности собственной личности. При этом единство личности уподо­бляется потоку, который должен следовать по своему пути в бездне. «Поток» выпал из перевода Слуцкого, вместо него там появился «свет».

Давид Бергельсон
(1884–1952)

Родоначальник «высокого модернизма» в прозе на идише, Давид Бергельсон вырос в богатой местечковой семье и прожил больше десяти лет в Берлине. После прихода Гитлера к власти он был вынужден вернуться в СССР, где был принят с почетом как живой классик еврейской литературы. Во время войны он работал в Еврейском антифашист­ском комитете и был расстрелян вместе с другими его руководителями 12 августа 1952 года. В этот день ему испол­нилось 68 лет.

Давид Бергельсон с сыном Львом. 1920-е годыWikimedia Commons

Давид Рафаилович Бергельсон родился в 1884 году в местечке Охримово Киев­ской губернии. Он был младшим из девяти детей в зажиточной и набож­ной семье и получил свое имя в честь хасидского ребе Давида Тверского из местеч­ка Тальное — в ознаме­нование своего «чудесного» рождения у пожилых роди­телей. Когда Давиду было девять лет, умер его отец, один из богатей­ших в окрестностях торговец лесом и зерном, и мальчик остался в пустом большом доме наедине с больной матерью, любительницей романов и прекрасной рассказчицей. Впоследствии он многократно воспроизво­дил меланхолическую атмосферу угасания семьи в своих книгах — от первого романа «Когда все кончилось» до последнего, автобиографического «На Днепре».

Его домашнее образование было эклектич­ным, однако он смог освоить не толь­ко Библию и Талмуд, но также и русскую литературу. После смерти матери в 1898 году Бергельсон жил у своих старших братьев и сестер в Киеве, Одессе и Варшаве. Несмотря на начитанность, ему не удалось сдать экстерном экза­мены за гимназический курс. Попытки получить специальность, зубовра­чеб­ную или коммерческую, также не удались, однако оставшегося от отца наследства было достаточно для безбедного существования.

В 1903 году в Киеве Бергельсон подружился с Нахманом Майзилем — племян­ником жены его старшего брата Якова. Майзиль позна­комил Бергельсона с новейшей литературой на иврите и с сионистскими идеями. Главным увлечением Бергельсона стала литература. После неудачных попыток писать по-русски и на иврите Бергельсон по совету сведущих в литературе знакомых, в том числе философа Льва Шестова, обратился к идишу.

Как и большинство еврейских писателей, даже перебравшихся в крупные города, Бергельсон писал в основном о жизни местечка. Герои Бергельсона принадлежали, как и он сам, к некогда зажиточному торговому сословию, которое с приходом индустриализации и развитием коммерции и банковского дела стало терять свои позиции и превратилось в пережиток старых времен, продолжая жить традиционным укладом.

Новизна художественного метода Бергель­сона состояла в том, что он сумел показать эту уходящую натуру изнутри, поместив своего рассказчика как бы между внутрен­ним миром персонажей и окружающей их действительностью. Он сознательно отказался от типизации еврейских харак­теров, как это сделал Шолом-Алейхем, хотя персонажи Бергельсона и связаны общей судьбой.

Сочинением, которое сделало Бергельсона знаменитым, стал вышедший в 1913 году роман «Когда все кончилось». Почти все действие занимают душевные переживания главной героини Миреле Гурвиц, живущей в мире фантазий, которые в конце концов приводят ее к депрессии и параличу воли. Впервые в еврейской литературе централь­ной фигурой романа стала женщина. А Бергельсон, первым в литературе на идише выступивший в жанре сложной психоло­гической прозы, оказался во главе нового литературного направления. Отличительной чертой этого направления была ориентация на русский и запад­но­европейский модернизм в противовес идее построения новой национально ориентированной еврейской литературы.

В первые годы после революции Бергельсон вместе с другими литераторами «киевской группы» с воодушевлением взялся за строи­тельство новой светской еврейской культуры на Украине в рамках «Культур-лиги». При этом Бергельсон считал, что «в это бурное время литература и общество должны следовать разными путями», поскольку литература требует времени на осмысление происходящих изменений в обществе. У еврейской общественности, полагал Бергельсон, еще нет языка для понимания и описания новой реальности. По его мнению, в ближайшее время в еврейской, как и в русской революцион­ной литературе, восторжествует «дешевый футуризм», «интеллектуальный лубок». Однако после своей «необратимой победы» новая социальная форма­ция придет к компромиссу со старыми художественными формами, поскольку они уже не будут угрожать ее существованию, подобно тому как это произошло после победы христианства. Но до тех пор «подлинная литература» будет находиться в изоляции от общества, и для еврейской литературы эта изоляция будет еще страшнее, чем для других литератур.

В 1921 году Бергельсон с семьей, как и его товарищи по «киевской группе», переехал в Берлин, который в это время превратился в европейскую столицу еврейской культуры. Там он быстро вошел в круг первых лиц немецкой боге­мы — прежде всего литера­туры и театра, — многие из которых были евреями. В Берлине Бергельсон написал серию тонких и ироничных психо­логических рассказов из жизни русско-еврейских эмигрантов, предвосхищаю­щих по своей ироничности и отточенности стиля прозу раннего Набокова (к сожалению, они до сих пор не переведены на русский язык).

В середине 1920-х Бергельсон все больше начинает симпатизировать СССР. Он прекратил сотрудничество с газетой «Форвертс», «буржуазной» нью-йоркской газетой социал-демократического направления, и перешел, со зна­чительной потерей в гонораре, в коммунистическую «Фрайхайт», также выходившую в Нью-Йорке. В это же время Бергельсон пишет статью, в которой анализирует положение еврейской литературы в Америке, Польше и СССР и приходит к выводу, что ее будущее может быть только советским:

«Где-то там в степных еврейских колониях, у заводских станков или в мастерских еврейских ремесленников зреет новый еврейский художник»; продуктом творчества этого нового художника станет «песня труда и самопожертвования за освобождение мира».

В августе-сентябре того же года Бергельсон в качестве корреспондента «Фрайхайт» впервые за пять лет посещает СССР. Проведя неделю в Москве, он отправляется в Крым, высылая по пути восторженные очерки о советской жизни.

Тогда же Бергельсон начинает работать над своим третьим романом под названием «Мера строгости» («Мидас-хадин»). Это понятие обозначает в еврейской теодицее категорию божественного суда по строгой справедли­вости, понимаемую как ограни­читель божественного милосердия, необходи­мый для поддержания баланса между добром и злом в мире. Через это сугубо мистическое понятие Бергельсон выразил свое понимание диктатуры проле­тариата как необходимого инструмента классового насилия для установления царства свободы и труда. Главным героем романа стал русский рабочий Филиппов, командир небольшого отряда Красной армии в глухом районе около советско-польской границы. Ценой собственной жизни, которую он приносит в жертву революции, ему удается поднять моральный дух своих бойцов и побе­дить классового врага, подрывающего при содействии местечковых евреев безопасность молодой советской республики контрабандой людей и товаров через границу.

После прихода к власти Гитлера в 1933 году Бергельсон переезжает в Копен­гаген, а спустя год возвращается в СССР. Он был последним среди вернувшихся в СССР писателей «киевской группы», уехавших вместе с ним в 1921 году. В Москве Бергель­сона ждал радушный прием. Как не без за­висти сообщал Перец Маркиш (вернувшийся в 1926 году) своему нью-йоркскому другу, писателю Иосифу Опатошу:

«Бергельсон живет как граф! Никогда в жизни не было у него такого счастливого времени — как в материальном, так и в творческом отношении. Ему строят квартиру, а пока она не готова, государство платит за него 1000 рублей в месяц за гостиницу. Он становится поперек себя шире от удовольствия!»

В августе 1934 года Бергельсон был избран делегатом Первого съезда советских писателей. Единственному из бывших «попутчиков» в советской еврейской литературе ему было доверено выступить с речью. Еще до возвращения, в 1932 году, в Москве на идише вышел роман «Пéнек» (в русском переводе 1935 года — «У Днепра») — первый том предполагаемой пятитомной автобио­графи­ческой эпопеи «На Днепре». Первой книгой, написанной в СССР, стал сборник рассказов «Биробиджанцы» (1934) о строительстве Еврейской авто­номной области на Дальнем Востоке. В 1940 году вышел роман «Молодые годы», второй и последний том саги «На Днепре», а через год появился новый, советский перевод романа «Когда все кончилось» под названием «Миреле».

Писательница Лидия Либединская вспоминала:

«Это философский роман, и мы, тогда очень молодые и не знав­шие даже имен Бердяева, Федорова, Розанова и других философов XX века, находили в нем то, что так необходимо молодости: серьезный и глубо­кий анализ исторических событий, размышления о чести и достоинстве человека. Впоследствии, читая роман Бориса Пастернака „Доктор Живаго“, я порой ловила себя на том, что многое в нем мне словно бы знакомо, и понимала, что его волнуют те же проблемы, стоявшие перед интеллигенцией в переломные моменты истории, что в свое время волновали Давида Бергельсона».

Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Соломон Михоэлс и Илья Эренбург. Москва, 1941 год © Universal Images Group / Sovfoto / Diomedia

Во время войны Бергельсон стал членом Еврейского антифашистского комитета и вошел в редколлегию газеты «Эйникайт», выходившей с 1942 по 1948 год. Его шестидесятилетие в 1944 году торжественно отме­чалось, и этому событию было посвя­щено специальное приложение к газете. В начале 1945 года в Государ­ственном еврейском театре под управлением Михоэлса репетировалась пьеса Бергельсона «Принц Реубейни» о жизни еврейского авантюриста и псевдомессии XVI века; спектакль по этой пьесе так и не был выпущен, но ее текст был издан, при содействии Майзиля, в Нью-Йорке в 1946 году, куда он был передан по каналу Еврейского антифашистского комитета. Вместе с другими членами ЕАК и деятелями еврейской культуры Бергельсон был арестован в начале 1949 года. По воспо­минаниям его жены, при аресте были конфискованы три мешка с рукописями. Закрытый судебный процесс длился три года. 18 июля 1952 года Бергель­сона вместе с двенадцатью другими обвиняемыми (среди них — его товарищи по «киевской группе» Гофштейн, Маркиш и Квитко) приговорили к расстрелу.

Разбор

Фрагмент романа «Когда все кончилось»

Авторизованный перевод Софьи Дубновой

«А Миреле стояла перед небольшим зеркалом в своей комнате и одева­лась скромно, словно сегодня была обыкновенная суббота.
     В соседних комнатах было тихо: и такая тоска брала по вольной жизни, которой теперь приходит конец, и не хотелось думать о том, что где-то в предместье далекого большого города Шмулик тоже готовится к свадьбе: все равно эта свадьба ведь будет только для виду, только на время. Теперь, в праздничный вечер, накануне девичника, она была в этом убеждена более чем когда-либо и настроена была так буднично, что даже решила сходить за чем-то в аптеку, словно нынче была обыкновенная пятница.
     Но очутившись на улице, Миреле вдруг почувствовала, что глубоко несчастна; будто окаменела она в своем горе, и никто ей теперь не ну­жен; бывают минуты, когда ей кажется, что в жизни ее просто отсут­ствует самая „суть“, а иногда она не верит даже в то, что в жизни есть вообще какая-нибудь суть, и, оглядываясь кругом, видит, что и другие в эту „суть“ не верят.
     Вдруг она покраснела, вспомнив, что эти самые слова написала Герцу в том письме, на которое не получила ответа. Подымаясь на ступеньки аптеки, она думала, досадуя на себя: „Такое дурацкое письмо… И надо же было мне тогда писать Герцу…“
     Когда она возвращалась, далекое багряное солнце висело уже на запа­де, как гигантская огненно-золотая монета: у околицы притих­шего по-праздничному городка одиноко стоял Герц. В его небольших глубоко сидящих глазах прыгали, как всегда, зеленые искорки; немного подав­шись вперед, он внимательно разглядывал обывателей, стоявших у ка­ли­ток своих домов: они только что вернулись из бани и теперь собирались в синагогу. Лицо Герца было облито заревом заходящего солнца, и он весь казался золотым. Увидев Миреле, он подошел к ней:
     — Гляньте-ка: настоящее субботнее небо; даже слепые поля на горке, вон там — тоже какие-то праздничные.
     Миреле машинально взглянула на горку и не заметила ничего, кроме фигуры усталого мужика, который теперь, к ночи, вздумал взяться за плуг. Ровная вспаханная полоса земли тянулась по всему склону зеле­ной горки и опоясывала ее как будто широкой черной лентой. Миреле было невдомек, шутит Герц или говорит серьезно. Молча глядела она на него удивленными, слегка испуганными глазами: „Не пойму, что ему от меня надо, этому оригиналу — никак его не раскусишь“.
     А его глаза заулыбались еще насмешливее: он лукаво поглядел на нее и вдруг спросил как будто шутки ради:
     — Ну, по-вашему, что такое евреи, задумывались ли вы когда-нибудь над этим?
     Миреле почувствовала, как в ней что-то закипело. Она побледнела от волнения, отвернулась, крепко сжала губы; грудь ее дышала часто и тяжело. Откуда он взялся здесь?»

Новаторство первого романа Бергельсона заключено как в его стиле, так и в его подходе к теме. Миреле Гурвиц должна пожертвовать собой ради спасения отца от позора банкротства. Для этого ей нужно выйти замуж за ненавистного ей Шмулика из разбогатевшей простонародной семьи, принеся в качестве приданого свое знатное происхождение. Чтобы показать внутренний мир Миреле, Бергельсон использует так называемый свободный косвенный стиль, который он позаимствовал у Флобера и Толстого. Автор находится то внутри, то снаружи персонажа, свободно переме­щаясь между этими двумя позициями.

В приведенном фрагменте мы видим Миреле накануне свадьбы (описание которой отсутствует в романе). Она встречается со своим другом — поэтом Герцем, черты которого напоминают поэта Ури Нисона Гнесина, одну из центральных фигур ивритской литературы начала ХХ века. Миреле была влюблена в романтический образ Герца; возможно, и он был к ней неравно­душен, но теперь, накануне свадьбы, он вызывает у нее только раздражение. Многие еврейские писатели и поэты — современники Бергельсона — описы­вали момент наступления субботы в элегическом или романтическом стиле, как бы окрашивая заход солнца вечером в пятницу в «еврей­ские» тона. Именно это и пытается сделать Герц. Однако Миреле отказывается от навязываемого ей взгляда: вместо «праздничных» полей она видит только «усталого мужика». Вопрос Герца «что такое евреи?» — центральная проблема еврейской культуры того времени — не вызывает у Миреле ничего, кроме раздражения. Бергельсон избегает прямых критических высказываний, вместо этого он подвергает кри­тической деконструкции как традиционный семейный уклад, в основе кото­рого лежит коммерческая сделка, так и идеологию национального романтизма, способную только приукрашивать неприглядную действи­тельность.

Дер Нистер
(1884–1950)

Слово «нистар» означает на иврите «сокрытый», «потаенный». Так в хасидской традиции назывался праведник (цадик), для которого еще не пришло время открыться миру. Почему сочинитель эзотерических сказок по имени Пинхас Каганович выбрал такой псевдоним, как он стал всемирно известным совет­ским еврейским писателем и почему его произведения не переводились на русский язык в СССР?

Дер Нистер (Пинхас Менделевич Каганович) родился в Бердичеве в хасидской семье и вырос в атмосфере еврейских мистических верований и народных преданий. Во времена его молодости практически все население Бердичева, евреи и не евреи, говорило на идише. Дер Нистер не получил формаль­ного светского образования, но хорошо знал русскую и европейскую литературу. В моло­дости он зарабатывал преподаванием иврита в украинских городах и местечках, время от времени наезжал в Киев, где познако­мился с литерато­рами «киевской группы» — будущими активистами «Культур-лиги». В печати он появился под псевдонимом Дер Нистер, отсылавшим сведущего читателя к мистической традиции и предполагавшим некоторую таинствен­ность. Помимо мисти­ческого значения, у этого слова был и обы­денный смысл. Так на идише до революции называли молодых людей, скрывающихся от при­зыва в армию. Этим объяснялись и его частые переезды, и скрытный образ жизни — Дер Нистер сохранил его до конца своих дней.

В своих первых книгах Дер Нистер экспери­ментировал с формой, стилем и темами, пытаясь создать свой собственный образный язык на основе еврей­ской мистической традиции. Его истории сочетали элементы волшебной сказки, притчи, фольклора и того, что теперь называется фэнтези. Дер Нистер с детства был знаком с историями хасидского мудреца рабби Нахмана Брац­лавского, в которых действовали сказочные персонажи: принцы, принцессы, злые волшебники, говорящие птицы и животные. По учению рабби Нахмана, правильное понимание скрытого смысла этих историй должно было прибли­зить приход Мессии.

Движущая сила историй Дер Нистера — «квест», стрем­ление найти «сокрови­ще», спрятанное где-то на краю света и охраняе­мое злыми силами, и в этом смысле они напоминают «Властелина колец» Толкина. Находка должна спасти мир и разрушить злые чары. В сказках Дер Нистера действуют самые разные персонажи: люди, звери, всякого рода черти, а также ветра и другие силы природы. Для непосвященного читателя эти истории выглядели как симво­листские интерпретации волшебных сказок, нечто вроде «Синей птицы» Метерлинка. Напротив, читатель, знакомый с еврейской мистической тради­цией, угадывал там аллегорические вариации на тему сотворения мира, искушения демонами и мессианского избавления.

Сказки Андерсена в переводе Дер Нистера. Иллюстрации Эль Лисицкого. 1919 год© Издательство «Культур-лиги», Киев

В 1918–1920 годах Дер Нистер жил в Киеве и активно участвовал вместе со Львом Квитко в детских литературно-художе­ственных проектах «Культур-лиги». Он перевел несколько сказок Андерсена и издал книжку для детей «Майселех ин ферзн» («Сказочки в стихах», 1918), впоследствии переизданную в Варшаве и Берлине. В 1920 году, после установления в Киеве советской власти, Дер Нистер переехал в Малаховку под Москвой. Там вместе с Марком Шагалом и Давидом Гофштейном он работал в еврейском детском доме для сирот, потерявших родителей во время Гражданской войны.

В Малаховке Дер Нистер написал свое главное символистское произведение — «Найгайст» («Новый дух», 1920). Действие этой мистической новеллы проис­ходит вне исторического пространства и времени. Молодые священники, избранные сыны своего поколения, призваны отправиться на восток и прине­сти оттуда «новый дух» во спасение всему человечеству. Главного героя зовут Пинхас. В сочетании с тем, что настоящее имя Дер Нистера — Пинхас Каганович, а «коган» на иврите означает «священник», очевидна символическая связь этого персонажа с автором. В Библии Пинхасом (в русском переводе Финеесом) зовут внука библейского первосвященника Аарона, брата Моисея, выведшего евреев из Египта. Таким образом, «Найгайст» отсылает читателя к библейской истории об исходе из Египта, в которой только молодому поколению было дано войти в Землю обетованную. Совет­ские критики прочитали «Найгайст» как своего рода манифест Дер Нистера в поддержку революции, которая там подается как акт мессианского спасения.

Марк Шагал, Дер Нистер, Давид Гофштейн и другие преподаватели и дети в еврейском детском доме в Малаховке. 1921 годAmerican Jewish Joint Distribution Committee Archives

В 1921 году Дер Нистер, как и другие члены «киевской группы», уехал в Берлин. В это же время за границу уехал его брат Мотл (Макс) Каганович, впоследствии ставший успешным арт-дилером в Париже. Однако, в отличие от брата, Дер Нистеру не удалось найти свое место в Европе. Для заработка он вместе со своим другом Львом Квитко устроился работать в советское торгпредство в Гам­бурге. Жизнь в Германии становилась доро­же, еврейские писатели начали разъезжаться по другим странам — Польше, Америке, Палестине, СССР. Попытка переехать в Америку Дер Нистеру не удалась, Польша и Палестина его не привлекали. Оставалось вернуться в СССР, где тот же Квитко уже был принят с почетом и занял видное место в советской еврейской литературе.

Дер Нистер вернулся в СССР в 1926 году и поселился в Харькове, тогдашней столице Украины и центре еврейской культурной жизни. Он по-прежнему сочинял сказочные истории, продолжая экспериментировать с адаптацией еврейских мистических образов и сюжетов к жанру своего рода символист­ского фэнтези. Их композиция становилась все более сложной, а сами сказки — все более мрачными. Некоторые западные исследо­ватели видят в сказках этого периода отражение конфликта свободного художника с властью, стремившейся подчинить свободу творчества своим целям. В отличие от ранних текстов сюжеты конца 1920-х годов обычно заканчиваются поражением героя. Героем последней символистской новеллы «Унтер а плойт: ревю» («Под забо­ром: ревю», 1929) стал пожилой ученый отшельник, предавший своего учителя ради увлечения цирковой наездницей, подвергавшей его всяческим унижениям. Рассказ, построенный как кошмарный сон, в гротескной форме воспроизводил атмосферу преследований, предательств, публичных разбирательств и обще­ственных судов, которая к этому времени стала частью советской действи­тельности. Мрачные фантазии Дер Нистера никаким образом не вписывались в советскую литературу, однако его продолжали печатать в СССР до 1929 го­да благодаря покровительству киевских друзей, ставших к тому моменту влия­тель­ными литераторами.

В контексте 1929 года — «года великого перелома»  «Год великого перелома» — выражение Сталина из его одноименной статьи, которым он охарактеризовал начатую в конце 1920-х в СССР политику форсированной инду­стри­ализации и коллективизации сельского хозяйства. — «Под забо­ром: ревю» читается одновременно как предви­дение и как прово­кация. Дер Нистер описал ситуацию идеологической чистки, в которой после публикации этого текста сам же вскоре и оказался. Он был обвинен в пропа­ганде «упадни­чества», а публикация его сочинений была расценена как акция «на грани вреди­тельства». В отличие от своего друга Квитко, Дер Нистер не занимал никаких официаль­ных постов, поэтому не подвергся серьезным админи­стра­тивным гонениям. Однако стало понятно, что с символизмом покончено, и ему надо было заново искать место в советской литературе.

В 1930-е Дер Нистер зарабатывал перево­дами, журналистикой и редактурой. В его собственных текстах этого времени симво­листская образность заслоня­ется реализмом, но не исчезает полностью. Даже в фактогра­фических на пер­вый взгляд очерках о Харькове, Ленинграде и Москве присутствует фантастика: комплекс зданий Госпрома, в котором размещалось прави­тельство УССР, среди ночи поднимается в воздух и летит в гости к собору Святой Софии в Киеве; в Ленинграде автор проводит время в компании призраков Дмитрия Карако­зова и Федора Достоевского, а в Москве он становится свидетелем сна крем­левской стены, который завершается апокалиптическим видением собрания посланцев трудящихся всего мира перед мавзолеем Ленина. Несмотря на, мяг­ко говоря, неканоничность этих текстов, они были изданы в 1932–1935 годах сначала в харьковском журнале «Ди ройте велт» («Красный мир»), а затем отдельной книгой «Драй хойпштет» («Три столицы»). По примеру своего друга Льва Квитко Дер Нистер пробовал свои силы и в детской поэзии, однако его стихи не удостоились переводов на русский или украинский. В отличие от ясной и светлой детской поэзии Квитко стихи Дер Нистера часто мрачны, а порой просто жестоки.

В 1934 году Дер Нистер пишет письмо брату Мотлу в Париж с просьбой о помощи: «Я должен написать свою книгу. Если я этого не сделаю, это будет мой конец. Если я этого не сделаю, я буду вычеркнут из литературы и из жизни живых». Благодаря поддержке брата Дер Нистер смог сосредоточиться на работе над главной книгой своей жизни — историческим романом в жанре семейной саги.

Этот роман — «Семья Машбер» — переносит читателя в Бердичев второй половины XIX века, населенный хасидами, торговцами, бандитами и простыми бедными евреями. Поэтика этой книги радикально отличается от всех преды­ду­щих тек­стов Дер Нистера. На первый взгляд, перед нами роман в стили­стике классиче­ского европейского реализма. В нем заметно влияние Достоев­ского, Томаса Манна, Эмиля Золя (Дер Нистер перевел его роман «Жерминаль» на идиш в начале 1930-х годов), а также еврейских классиков, в первую очередь Менделе Мойхер-Сфорима и Переца. Реалистический сюжетный каркас «Семьи Маш­бер» построен на противопоставлении судьбы двух братьев, выбравших разные жизненные пути. Мойше Машбер занялся торговлей и накопил значи­тельное состояние, но в силу обстоятельств разорился и оказался в долговой тюрьме. Его брат Лузи долго странствовал по хасидским общинам, пока не на­шел свое духовное пристанище у последователей рабби Нахмана Брацлав­ского — самой бедной и презираемой среди хасидских общин Бердичева. Мотивы странствия, поиска, падения и подъема, занимавшие центральное место в ранней символи­стской прозе Дер Нистера, сохраняют свое значение и в рома­не, но подчиня­ются законам жанра: действие вписано в исторический кон­текст. Роман подробнейшим образом воспроизводит архитектурный и быто­вой облик Бердичева конца XIX века — периода его экономического расцвета. Насколько можно судить о замысле Дер Нистера, роман задумывался как начало много­томной эпопеи, которая должна была закончиться Октябрьской революцией.

Дер Нистер. «Семья Машбер». Обложка издания 1974 года © Издательство «Советский писатель»

Первая часть романа была опубликована в 1939 году. По мрачной иронии судьбы пролетар­ские критики, атаковавшие Дер Нистера в 1929 году, стали жертвами сталин­ских репрессий 1937 года, и теперь в советской еврейской культуре задавали тон друзья Дер Нистера, бывшие члены «киевской группы»: Маркиш, Квитко, Гофштейн, Бергельсон, всегда высоко ценившие его. К этому времени истори­ческий роман оказался популярен в советской литературе, и «Семья Машбер» стала своего рода еврейским вкладом в этот жанр и даже была отмечена хвалебной рецензией в «Литературной газете». Кроме того, первый том романа был одним из редких произведений советской литературы, получивших положительные отзывы и в СССР, и за рубежом. Позже Дер Нистер продолжал работу над вторым томом романа в эвакуации, и рукопись этого тома, как и многие другие произведения советских писателей, была во время войны передана через Еврейский антифашистский комитет в Нью Йорк. В итоге в окончательной редакции роман увидел свет в Нью-Йорке в двух томах (опубликованы в 1943 и 1948 году). В СССР полное издание романа также готовилось к печати в 1948 году, но не вышло из-за разгрома Еврейского антифашистского комитета.

В начале войны Дер Нистеру и его семье удалось эвакуироваться из Харькова в Ташкент, где его жена поступила на работу в перевезенный туда же Москов­ский государственный еврейский театр. Еще по пути в Среднюю Азию Дер Нистер встретил еврейских беженцев из оккупированной Польши и на основе их рассказов написал серию полуфантастических историй, по стилю напоми­нающих его символистскую прозу. Сборник «Корбонес» («Жертвы», 1943) стал одним из первых произведений о холокосте в мировой литературе. В 1943 году вместе с театром Дер Нистер с женой переехали в Москву.

Дер Нистер участвовал в работе Еврейского антифашистского комитета, но в число его руководителей не входил, сохраняя верность выбранному им образу «сокрытого». Разрушил этот образ Дер Нистер в 1947 году. Восполь­зовавшись предоставленной Еврейским антифашистским комитетом возмож­ностью, он с эшелоном еврейских переселенцев совершил двухнедельное путешествие в Биробиджан, о котором написал два восторженных очерка. В Биробиджане Дер Нистер увидел надежду на возрождение еврейского народа после холокоста на своей автономной тер­ритории в составе СССР и заразил своим энтузиазмом местную интеллиген­цию. В итоге эта инициатива, полу­чив­шая с началом антисемитской кампании в СССР ярлык «буржуазного национализма», стала одним из поводов разгрома культурной элиты Еврейской автономной области в 1948–1949 годах. Дер Нистер был арестован в Москве в феврале 1949 года, приговорен к десяти годам и умер в 1950 году в результате неудачной операции в лагерной больнице Коми АССР.

Многие произведения Дер Нистера переве­дены на иврит, французский, англий­ский, немецкий и итальянский языки, а сам он стал героем популярного рома­на 2006 года амери­канской писательницы Дары Хорн «The World to Come» («Будущий мир»).

Для русского читателя Дер Нистер оставался «сокрытым» на протяжении всего советского времени. Русский перевод романа «Семья Машбер», подготов­ленный к печати в начале 1960-х годов, так и не был издан из опасений, что он послужит пропа­ганде религии и еврейского национализма. Этот роман, а также несколько символист­ских сказок Дер Нистера впервые появились в русском переводе лишь в XXI веке.

Разбор

«Домовые» (1918)

Перевод Валерия Дымшица
(специально для Arzamas)

Люди говорили,
Что во дни былые
В каждом доме жили-
Были домовые.

Жили точно мыши,
Подземелья роя,
И носили шапки
Странного покроя.

Домовые жили
В подполе, в подвале
И в крысиных норах
Золото ховали.

Эти человечки
Были так богаты
И копили в норах
Серебро и злато.

Ловко набивали
Златом высшей пробы
Глечики, горшочки —
Отыщи, попробуй.

Нет, никто не сыщет
Золото, монеты,
Спрятаны надежно
Камни-самоцветы.

Люди говорили,
Что во дни былые
Выходили ночью
В доме домовые.

Выходили ночью,
Их прогулка манит,
Тут-то тот, кто ловок,
Их легко обманет.

Приглядись, послушай
Шорохи ночные —
Это тихо ходят
В доме домовые.

Домовой гуляет
И тебя не слышит.
Тут-то тот, кто ловок,
Тот, кто тише мыши

Подкрадется тихо,
Не промолвит слова —
Хвать! Сорвал и спрятал
Шапку домового.

Закричит несчастный,
Закричит, заплачет,
Понесет как выкуп
Золото, что прячет.

За свою шапчонку
Этот человечек
Принесет как выкуп
Денег полный глечик.

И когда сокровищ
Он натащит гору,
И когда с рыданьем
Рухнет в ноги вору,

Возвращают шапку,
Забирают злато
И живут до смерти
Весло-богато.

Люди говорили,
Что во дни былые
В каждом доме жили-
Были домовые.

В отличие от сочинений Квитко, детская поэзия Дер Нистера на русский язык не пере­во­дилась, хотя его ранняя книга «Сказочки в стихах» (1918) выдержала несколько изданий в разных странах. Шуточное детское стихотворение «Шретлех» («Домовые») из этой книги — прекрасная иллюстрация программы «Культур-лиги» по строительству новой еврейской культуры, в котором Дер Нистер активно участвовал. В еврейском фольклоре очень много разной нечистой силы, которая окружает людей и все время стре­мится вмешаться в их жизнь. В стихотворении Дер Нистера шретлех (гномы или домовые) представлены как забавные существа из давнего прошлого, жившие в домах вместе с людьми. Их демо­ническая природа нейтрализована игровой ситуа­цией, так что они становятся частью мира еврейского ребенка. Это стихо­творение отражает оптимистический настрой «Культур-лиги», в нем можно увидеть веру в возможность полноценной еврейской культурной жизни в Укра­инской народной республике. Жизнерадостное настроение этого стихо­творе­ния контрастирует не толь­ко с более мрачными произведе­ниями Дер Нистера, но и с общей тяжелой для евреев ситуацией на Украине после рево­люции, известной нам по воспоминаниям и доку­ментам. Специаль­но для Arzamas Валерий Дымшиц впервые перевел это стихотворение на русский язык.

Фрагмент романа «Семья Машбер» (1939–1948)

Перевод Михаила Шамбадала

«Бог здесь не избалован, Он много не требует — ни чрезмерной чистоты, ни простора, ни величественных хором, ни блеска огромных дворцов с колон­нами, только бы в Его доме сквозь запыленные, давно не протертые, немытые окошки виден был ночами мигающий огонек маленькой, дешевой керосиновой лампы, чтоб царила тишина и страждущая душа обретала здесь покой. Чтоб в каком-нибудь из этих зданий ночевал одинокий служка, пусть даже не в наи­лучшем виде — этакий нетребовательный служитель Божий, а в других поме­ще­ниях на скамьях, на груде лохмотьев храпели бы нищие, убогие, сами в темноте похожие на кучи тряпья.
     Но Богу нужны и синагоги, в которых из всех традиционных двенадцати окон исходил бы яркий свет зажженных ламп и доносились бы молодые голо­са, нараспев повторяющие заветы и законы Божьи. Своим учением они служат и как бы приносят себя в жертву Богу, подобно тому, как некогда, в дни Его величия, Ему приносились настоящие жертвы.
     Вот перед нами одно такое здание. Это двухэтажный дом, обращенный фаса­дом к небольшой полупустой площади. В нижнем этаже — мясные и бака­лейные лавки, один из источников дохода синагоги. Сама синагога на вто­ром этаже, парадной многооконной стороной она смотрит на площадь, остальными тремя — в переулки.
     Она называется Открытой.
     Почему?
     В завещании человека, который сто с лишним лет назад построил ее, ска­зано, чтобы двери этой синагоги никогда не запирались — ни днем, ни ночью, ни зимой, ни летом, до тех пор, пока она будет стоять, в общем — до прише­ствия Мессии.
     И действительно, она всегда открыта и для горожан, которые при­ходят сюда молиться и изучать Талмуд, и для тех, кто летом забегает, спасаясь от зноя, а зимой — погреться. Это торговцы, лавочники, носильщики и прочий люд, который на несколько минут вырывается из базарной сутолоки, чтобы здесь передохнуть, подышать успокаиваю­щим воздухом. Синагога также служит пристанищем для приезжих, для бедняков, которые нередко живут здесь неде­лями, а то и месяцами. Здесь и едят, и спят, и никто, согласно завещанию, не может им это запретить.
     Здесь молятся с утра и до предвечерних часов группами и в одиночку, а по вечерам сидят над фолиантами. Люди постарше отправляются потом домой, а молодежь часто бодрствует всю ночь.
     Редко поэтому пустует Открытая синагога, дверь в нее и вправду никогда не закрывается, одни входят, другие выходят».

1930-е годы были временем решительной борьбы с религией в СССР. Церкви, синагоги и мечети разрушались или переоборудовались под различные нужды. Одной из задач Дер Нистера в романе «Семья Машбер» было сохранить стре­ми­тельно исчезающие детали прошлой еврейской жизни. Действие разво­рачи­вается всего за 70 лет до времени написания романа — одна человеческая жизнь. При этом кажется, что автор ведет читателя по развалинам давно исчез­нувшего мира. «Дер Нистеру уже незачем было прибегать ни к изобли­чению, ни к апологии. Он рисовал картину прошлого на сравнительно отда­ленной дистанции, обладая новым социальным опытом. Это давало ему воз­можность быть исторически объективным и правдивым, сохранив в то же время перспективу, видя прошлое в свете настоящего и идеала будущего», — писал литературовед Григорий Ременик. Однако такой аргумент не убедил рецензентов русского перевода, которые увидели в романе апологию хасидизма и еврейского национализма.  

 
10 книг на идише, которые надо прочитать всем
Образцовые авангард, фантастика, модерн, реализм и не только
ПАРТНЕРЫ ПРОЕКТА
Хотите быть в курсе всего?
Подпишитесь на нашу рассылку, вам понравится. Мы обещаем писать редко и по делу
Курсы
Курс № 82 Шведская литература: кого надо знать
Курс № 81 Зачем люди ведут дневники, а историки их читают
Курс № 80 Народные песни русского города
Курс № 79 Метро в истории, культуре и жизни людей
Курс № 78 Идиш: язык и литература
Курс № 77 Как читать любимые книги по-новому
Курс № 76 Антропология Севера: кто и как живет там, где холодно
Курс № 75 Экономика пиратства
Курс № 74 История денег
Курс № 73 Как русские авангардисты строили музей
Курс № 72 Главные философские вопросы. Сезон 2: Кто такой Бог?
Курс № 71 Открывая Россию: Ямал
Курс № 70 Криминология:
как изучают преступность и преступников
Курс № 69 Открывая Россию: Байкало-Амурская магистраль
Курс № 68 Введение в гендерные исследования
Курс № 67 Документальное кино между вымыслом и реальностью
Курс № 66 Мир Владимира Набокова
Курс № 65 Краткая история татар
Курс № 64 Американская литература XX века. Сезон 1
Курс № 63 Главные философские вопросы. Сезон 1: Что такое любовь?
Курс № 62 У Христа за пазухой: сироты в культуре
Курс № 61 Антропология чувств
Курс № 60 Первый русский авангардист
Курс № 59 Как увидеть искусство глазами его современников
Курс № 58 История исламской культуры
Курс № 57 Как работает литература
Курс № 56 Открывая Россию: Иваново
Курс № 55 Русская литература XX века. Сезон 6
Курс № 54 Зачем нужны паспорт, ФИО, подпись и фото на документы
Курс № 53 История завоевания Кавказа
Курс № 52 Приключения Моне, Матисса и Пикассо в России 
Курс № 51 Блокада Ленинграда
Курс № 50 Что такое современный танец
Курс № 49 Как железные дороги изменили русскую жизнь
Курс № 48 Франция эпохи Сартра, Годара и Брижит Бардо
Курс № 47 Лев Толстой против всех
Курс № 46 Россия и Америка: история отношений
Курс № 45 Как придумать свою историю
Курс № 44 Россия глазами иностранцев
Курс № 43 История православной культуры
Курс № 42 Революция 1917 года
Курс № 41 Русская литература XX века. Сезон 5
Курс № 40 Человек против СССР
Курс № 39 Мир Булгакова
Курс № 38 Как читать русскую литературу
Курс № 37 Весь Шекспир
Курс № 36 Что такое
Древняя Греция
Курс № 35 Блеск и нищета Российской империи
Курс № 34 Мир Анны Ахматовой
Курс № 33 Жанна д’Арк: история мифа
Курс № 32 Любовь при Екатерине Великой
Курс № 31 Русская литература XX века. Сезон 4
Курс № 30 Социология как наука о здравом смысле
Курс № 29 Кто такие декабристы
Курс № 28 Русское военное искусство
Курс № 27 Византия для начинающих
Курс № 26 Закон и порядок
в России XVIII века
Курс № 25 Как слушать
классическую музыку
Курс № 24 Русская литература XX века. Сезон 3
Курс № 23 Повседневная жизнь Парижа
Курс № 22 Русская литература XX века. Сезон 2
Курс № 21 Как понять Японию
Курс № 20 Рождение, любовь и смерть русских князей
Курс № 19 Что скрывают архивы
Курс № 18 Русский авангард
Курс № 17 Петербург
накануне революции
Курс № 16 «Доктор Живаго»
Бориса Пастернака
Курс № 15 Антропология
коммуналки
Курс № 14 Русский эпос
Курс № 13 Русская литература XX века. Сезон 1
Курс № 12 Архитектура как средство коммуникации
Курс № 11 История дендизма
Курс № 10 Генеалогия русского патриотизма
Курс № 9 Несоветская философия в СССР
Курс № 8 Преступление и наказание в Средние века
Курс № 7 Как понимать живопись XIX века
Курс № 6 Мифы Южной Америки
Курс № 5 Неизвестный Лермонтов
Курс № 4 Греческий проект
Екатерины Великой
Курс № 3 Правда и вымыслы о цыганах
Курс № 2 Исторические подделки и подлинники
Курс № 1 Театр английского Возрождения
Курс № 82 Шведская литература: кого надо знать
Курс № 81 Зачем люди ведут дневники, а историки их читают
Курс № 80 Народные песни русского города
Курс № 79 Метро в истории, культуре и жизни людей
Курс № 78 Идиш: язык и литература
Курс № 77 Как читать любимые книги по-новому
Курс № 76 Антропология Севера: кто и как живет там, где холодно
Курс № 75 Экономика пиратства
Курс № 74 История денег
Курс № 73 Как русские авангардисты строили музей
Курс № 72 Главные философские вопросы. Сезон 2: Кто такой Бог?
Курс № 71 Открывая Россию: Ямал
Курс № 70 Криминология:
как изучают преступность и преступников
Курс № 69 Открывая Россию: Байкало-Амурская магистраль
Курс № 68 Введение в гендерные исследования
Курс № 67 Документальное кино между вымыслом и реальностью
Курс № 66 Мир Владимира Набокова
Курс № 65 Краткая история татар
Курс № 64 Американская литература XX века. Сезон 1
Курс № 63 Главные философские вопросы. Сезон 1: Что такое любовь?
Курс № 62 У Христа за пазухой: сироты в культуре
Курс № 61 Антропология чувств
Курс № 60 Первый русский авангардист
Курс № 59 Как увидеть искусство глазами его современников
Курс № 58 История исламской культуры
Курс № 57 Как работает литература
Курс № 56 Открывая Россию: Иваново
Курс № 55 Русская литература XX века. Сезон 6
Курс № 54 Зачем нужны паспорт, ФИО, подпись и фото на документы
Курс № 53 История завоевания Кавказа
Курс № 52 Приключения Моне, Матисса и Пикассо в России 
Курс № 51 Блокада Ленинграда
Курс № 50 Что такое современный танец
Курс № 49 Как железные дороги изменили русскую жизнь
Курс № 48 Франция эпохи Сартра, Годара и Брижит Бардо
Курс № 47 Лев Толстой против всех
Курс № 46 Россия и Америка: история отношений
Курс № 45 Как придумать свою историю
Курс № 44 Россия глазами иностранцев
Курс № 43 История православной культуры
Курс № 42 Революция 1917 года
Курс № 41 Русская литература XX века. Сезон 5
Курс № 40 Человек против СССР
Курс № 39 Мир Булгакова
Курс № 38 Как читать русскую литературу
Курс № 37 Весь Шекспир
Курс № 36 Что такое
Древняя Греция
Курс № 35 Блеск и нищета Российской империи
Курс № 34 Мир Анны Ахматовой
Курс № 33 Жанна д’Арк: история мифа
Курс № 32 Любовь при Екатерине Великой
Курс № 31 Русская литература XX века. Сезон 4
Курс № 30 Социология как наука о здравом смысле
Курс № 29 Кто такие декабристы
Курс № 28 Русское военное искусство
Курс № 27 Византия для начинающих
Курс № 26 Закон и порядок
в России XVIII века
Курс № 25 Как слушать
классическую музыку
Курс № 24 Русская литература XX века. Сезон 3
Курс № 23 Повседневная жизнь Парижа
Курс № 22 Русская литература XX века. Сезон 2
Курс № 21 Как понять Японию
Курс № 20 Рождение, любовь и смерть русских князей
Курс № 19 Что скрывают архивы
Курс № 18 Русский авангард
Курс № 17 Петербург
накануне революции
Курс № 16 «Доктор Живаго»
Бориса Пастернака
Курс № 15 Антропология
коммуналки
Курс № 14 Русский эпос
Курс № 13 Русская литература XX века. Сезон 1
Курс № 12 Архитектура как средство коммуникации
Курс № 11 История дендизма
Курс № 10 Генеалогия русского патриотизма
Курс № 9 Несоветская философия в СССР
Курс № 8 Преступление и наказание в Средние века
Курс № 7 Как понимать живопись XIX века
Курс № 6 Мифы Южной Америки
Курс № 5 Неизвестный Лермонтов
Курс № 4 Греческий проект
Екатерины Великой
Курс № 3 Правда и вымыслы о цыганах
Курс № 2 Исторические подделки и подлинники
Курс № 1 Театр английского Возрождения
Все курсы
Спецпроекты
Железные дороги в Великую Отечественную войну
Аудиоматериалы на основе дневников, интервью и писем очевидцев c комментариями историка
Война
и жизнь
Невоенное на Великой Отечественной войне: повесть «Турдейская Манон Леско» о любви в санитарном поезде, прочитанная Наумом Клейманом, фотохроника солдатской жизни между боями и 9 песен военных лет
Фландрия: искусство, художники и музеи
Представительство Фландрии на Arzamas: видеоэкскурсии по лучшим музеям Бельгии, разборы картин фламандских гениев и первое знакомство с именами и местами, которые заслуживают, чтобы их знали все
Еврейский музей и центр толерантности
Представительство одного из лучших российских музеев — история и культура еврейского народа в видеороликах, артефактах и рассказах
Музыка в затерянных храмах
Путешествие Arzamas в Тверскую область
Подкаст «Перемотка»
Истории, основанные на старых записях из семейных архивов: аудиодневниках, звуковых посланиях или разговорах с близкими, которые сохранились только на пленке
Arzamas на диване
Новогодний марафон: любимые ролики сотрудников Arzamas
Как устроен оркестр
Рассказываем с помощью оркестра musicAeterna и Шестой симфонии Малера
Британская музыка от хора до хардкора
Все главные жанры, понятия и имена британской музыки в разговорах, объяснениях и плейлистах
Марсель Бротарс: как понять концептуалиста по его надгробию
Что значат мидии, скорлупа и пальмы в творчестве бельгийского художника и поэта
Новая Третьяковка
Русское искусство XX века в фильмах, галереях и подкасте
Видеоистория русской культуры за 25 минут
Семь эпох в семи коротких роликах
Русская литература XX века
Шесть курсов Arzamas о главных русских писателях и поэтах XX века, а также материалы о литературе на любой вкус: хрестоматии, словари, самоучители, тесты и игры
Детская комната Arzamas
Как провести время с детьми, чтобы всем было полезно и интересно: книги, музыка, мультфильмы и игры, отобранные экспертами
Аудиоархив Анри Волохонского
Коллекция записей стихов, прозы и воспоминаний одного из самых легендарных поэтов ленинградского андеграунда 1960-х — начала 1970-х годов
История русской культуры
Суперкурс Онлайн-университета Arzamas об отечественной культуре от варягов до рок-концертов
Русский язык от «гой еси» до «лол кек»
Старославянский и сленг, оканье и мат, «ѣ» и «ё», Мефодий и Розенталь — всё, что нужно знать о русском языке и его истории, в видео и подкастах
История России. XVIII век
Игры и другие материалы для школьников с методическими комментариями для учителей
Университет Arzamas. Запад и Восток: история культур
Весь мир в 20 лекциях: от китайской поэзии до Французской революции
Что такое античность
Всё, что нужно знать о Древней Греции и Риме, в двух коротких видео и семи лекциях
Как понять Россию
История России в шпаргалках, играх и странных предметах
Каникулы на Arzamas
Новогодняя игра, любимые лекции редакции и лучшие материалы 2016 года — проводим каникулы вместе
Русское искусство XX века
От Дягилева до Павленского — всё, что должен знать каждый, разложено по полочкам в лекциях и видео
Европейский университет в Санкт‑Петербурге
Один из лучших вузов страны открывает представительство на Arzamas — для всех желающих
Пушкинский
музей
Игра со старыми мастерами,
разбор импрессионистов
и состязание древностей
Стикеры Arzamas
Картинки для чатов, проверенные веками
200 лет «Арзамасу»
Как дружеское общество литераторов навсегда изменило русскую культуру и историю
XX век в курсах Arzamas
1901–1991: события, факты, цитаты
Август
Лучшие игры, шпаргалки, интервью и другие материалы из архивов Arzamas — и то, чего еще никто не видел
Идеальный телевизор
Лекции, монологи и воспоминания замечательных людей
Русская классика. Начало
Четыре легендарных московских учителя литературы рассказывают о своих любимых произведениях из школьной программы