Курс № 30 Социология как наука о здравом смыслеЛекцииМатериалы
Лекции
11 минут
1/7

Что такое социология?

Чем социология похожа на боевое искусство, существует ли общество отдельно от людей и зачем изучать самоубийства

Григорий Юдин

Чем социология похожа на боевое искусство, существует ли общество отдельно от людей и зачем изучать самоубийства

11 минут
2/7

Как работают соцопросы?

Существует ли общественное мнение, не врут ли опросы и как Гэллапу удалось предсказать победителя выборов

Григорий Юдин

Существует ли общественное мнение, не врут ли опросы и как Гэллапу удалось предсказать победителя выборов

15 минут
3/7

Мы — эгоисты от природы?

Зачем дарить подарки и срывать ценники и как ритуалы туземцев Меланезии связаны с нашей потребностью в обществе

Григорий Юдин

Зачем дарить подарки и срывать ценники и как ритуалы туземцев Меланезии связаны с нашей потребностью в обществе

14 минут
4/7

Зачем нужна религия?

Что лучше — наука или религия, как внести в мир стройность и чем День ВДВ похож на церковный праздник

Григорий Юдин

Что лучше — наука или религия, как внести в мир стройность и чем День ВДВ похож на церковный праздник

14 минут
5/7

Как функционирует наука?

Можно ли копить знания, как нацистская Германия создала бесполезную науку и правда ли, что все лебеди белые

Григорий Юдин

Можно ли копить знания, как нацистская Германия создала бесполезную науку и правда ли, что все лебеди белые

16 минут
6/7

Кому выгодна идеология?

Как угнетать народ без применения силы, как избавиться от ложного сознания и зачем нужна интеллигенция

Григорий Юдин

Как угнетать народ без применения силы, как избавиться от ложного сознания и зачем нужна интеллигенция

13 минут
7/7

Прогрессирует ли общество?

Могут ли ученые помочь политикам и почему в Латинской Америке провалилась модернизация

Григорий Юдин

Могут ли ученые помочь политикам и почему в Латинской Америке провалилась модернизация

Материалы
Социология: с чего начать
Восемь книг для безболезненного погружения в науку
Русский национализм: взгляд социолога
Особенности постсоветского антисемитизма и расизма
Бандиты и закон: взгляд социолога
За что убивало и умирало бандитское поколение 1990-х
Гендер, секс и феминизм: взгляд социолога
Почему девочек одевают в розовое, а мальчиков — в голубое
Метро и пассажиры:
социология подземелья
Почему мы одновременно любим и ненавидим метрополитен
Классика и рок-н-ролл: взгляд социолога
Зачем вообще люди слушают музыку
Компьютерные игры: взгляд социолога
Чем World of Warcraft похожа на сон или безумие
Поликлиника: взгляд социолога
Станет ли когда-нибудь наше здравоохранение современным
3652 дня из жизни Николаса Фелтона
Как сделать инфографику из собственной жизни
Как социолог смотрит кино
5 фильмов, которые вы начнете понимать по-новому
Соцсети и интернет:
взгляд социолога
Как ученые предсказали фейсбук
Наркотики и наркоманы: взгляд социолога
Как употребление веществ определяет стиль жизни

Гендер, секс и феминизм: взгляд социолога

Анна Тёмкина — о том, как изучать неравенство между мужчинами и женщинами

Анна Тёмкина — доктор философии (Университет Хельсинки), профессор факультета политических наук и социологии Европейского университета в Санкт-Петербурге. Автор книги «12 лекций по гендерной социологии» (в соавторстве с Еленой Здравомысловой).


— Что такое гендер с точки зрения социолога?

— Чтобы ответить на вопрос, нужно рассказать, как формировалось представление о гендере, гендерных различиях. Социологическую постановку проблемы половых различий можно отнести к 1950-м годам, когда крупнейший американский социолог Толкотт Парсонс впервые сформулировал, что половые роли мужчин и женщин подчиняются определенным социальным ожиданиям и формируются в процессе социализации, а не буквальным образом вытекают из биологии.

Но главный толчок к современному представлению о гендере дало женское движение (вторая волна феминизма) в западных обществах в 1970–80-е годы, которое переработало и критически объединило много разрозненных социальных теорий. Например, на идею гендера (гендерных различий) сильно повлиял марксизм: оказались важны представления об эксплуатации и неравенстве в интерпретации положения женщин. С другой стороны, повлиял психоанализ — например, идея о том, что усвоение образцов женственности и мужественности и их неравенство происходит в процессе раннего психосексуального развития через отношения с матерью и с отцом, то есть через определенного рода культурные и символические структуры, а не возникает буквально из биологии. Важными являются антропологические исследования Маргарет Мид, показывающие различия половых ролей в разных культурах. К моменту возникновения второй волны феминизма существовали и собственно феминистские теории — например, экзистенциальный феминизм Симоны де Бовуар и представления об инаковости женщин. И разумеется, были важны либеральные идеи — прежде всего права человека и равенство всех перед законом.

Участники марша за права женщин. Вашингтон, 9 марта 1986 года © Barbara Alper / Getty Images

Все эти теории получают спрос в 1970-е годы в контексте женского движения, когда у активисток и социологов возникает много вопросов: что такое женщина, чем она отличается от мужчины, откуда взялось неравенство и что с ним делать — словом, какой диагноз неравенства и социальных проблем и каковы рецепты их преодоления.

И постепенно в социальных науках начинает использоваться термин «гендер», который отделяется от термина «пол»: в интерпретациях 1980-х годов пол — это биологические, анатомические, генетические характеристики человека, а гендер — это социальные и культурные характеристики. Происходит признание того, что одному и тому же биологическому полу могут приписы­ваться разные социальные и культурные характеристики в разных обществах, социальных и культурных контекстах. Несколько позднее в фокус гендерной социологии попадают социальные взаимодействия, в которых производится гендер (теория социального конструирования гендера), а затем — производство гендера в условиях структурных ограничений.

— Есть ли у гендерного подхода своя специфика в социологии?

— Да. Во-первых, в гендерной социологии и в гендерных исследованиях в целом есть тематики, которыми социология до этого не занималась. Например, насилие в семье, принятие решения об аборте, использование контрацепции и обсуждение этого с партнером, забота о детях и пожилых людях, переживания женщинами беременности, родов или рака молочной железы и т. п. Важной тематикой стал и баланс ролей — то, как женщины сочетают домашние и профессиональные роли, каковы различия в разных социальных группах и проч. Все это тематики сенситивные — чувствительные, многие из них болезненные, они затрагивают экзистенциальный уровень человеческого существования. Их трудно исследовать статистически, они уникальны.

Поэтому (и это вторая особенность) широкое распространение в гендерной социологии получают качественные методы — как направленные на изучение уникальных явлений в особенных контекстах. В последнее время используются и количественные методы. Они, в частности, необходимы феминистским исследователям, которые считают, что их результаты могут помочь изменить положение угнетенных групп. Следовательно, им нужна статистика, которая показывает, как мужчины и женщины представлены на разных уровнях власти, в разных экономических областях, какие у них разницы зарплат и так далее.

Очень важно и то, что благодаря качественным методам — третья особенность — в нашем распоряжении оказывается опыт из первых рук. Гендерным исследователям важно услышать те голоса, которые раньше не были слышны, — потому что эти проблемы не замечались, считались индивидуальными, а не социальными: например, семейное насилие или переживание аборта, опыт женщин-мигранток или сексуальных меньшинств. Практики невидимых групп становятся предметом исследования. В результате не только социологи получают новое знание, но и социальные группы могут, обретая данное знание, расширить диапазон своих возможностей.

Гендерных социологов интересуют различного рода социальные барьеры — ограничения, правила, нехватка ресурсов. В ранних гендерных исследованиях шла речь о патриархате — об общем структурном препятствии для карьеры женщин в политике, экономике, в отраслях, где сосредоточены максимальные ресурсы. Эти препятствия множественные. Они могут быть связаны с гендер­ными стереотипами и социализацией («не женское это дело»), с нехваткой ресурсов для получения образования и географической мобильности, с семейными обязанностями. Например, женщина начинает делать карьеру, а когда у нее рождается ребенок (средний возраст сейчас около 25 лет, в крупных городах выше), она уходит в долгий отпуск по уходу за ним. Если она хочет выйти на работу (или вернуться к своим проектам), может возникнуть еще один барьер — нехватка средств на оплату помощников по уходу, недостаток качественных детских садов. И она находится дома до того момента, пока ребенку не исполнится три года. Потом у нее рождается второй ребенок — то есть при наличии и выполнении желаемой нормы детности (двое детей) женщина не работает лет пять-шесть. Или совмещает эти роли с большим напряжением. И хотя никто ее специально не дискрими­нировал, к 30–35 годам она уже значительно отстала в своей карьере и, соответственно, заработке.

Детский сад в Бетнал-Грин. Англия, 1941 год © AP/ТАСС

Еще один принцип феминистского гендерного исследования, четвертый, — принцип рефлексивности. Мы как социологи должны быть чувствительны по отношению к тем людям, которых исследуем. Кстати, феминистское направление избегает слова «объект»: когда мы работаем с людьми, они такие же субъекты, как и мы. Соответственно, нужна постоянная рефлексия об отношениях между исследователем и тем, о ком исследование проводится, о том, как складываются эти отношения, как исследование может повлиять на жизнь женщин и мужчин.

Гендерные исследования сильно изменили социологию в целом — появились новые темы. Например, социология эмоций, социология заботы, исследования домашнего труда. Изучение гендера заметно повлияло на социологию сексуальности, социологию тела. Я уж не говорю о таких традиционных направлениях, как социология семьи, которая не может быть гендерно нечувствительной.

— Чем социология гендера отличается от социологии сексуальности?

— Cоциология сексуальности формировалась в своей собственной логике. Ее всегда интересовали отличия мужского и женского, но ей всегда было трудно абстрагироваться от психо- и анатомо-физиологических свойств человека. Довольно долго она имела тенденцию к эссенциализму — то есть к объяснению различий мужской и женской сексуальности природными причинами.

Для гендерных исследователей гораздо более значимым является, во-первых, социальное конструирование отношений, в том числе в сфере сексуальности, во-вторых, структурная система неравенства и отношений власти.

Важно то, что гендерные отношения — это всегда отношения власти, хотя и необязательно власти мужчины над женщиной: такие трактовки уже немного устарели. И, соответственно, интерес исследователя обращен на нера­венство, на структурные барьеры, на нехватку ресурсов, на навязывание жест­ких норм поведения и женщинам, и мужчинам.

— Что значит, что гендерные отношения — это отношения власти?

— Это довольно очевидно для всех, кто занимается гендерными исследованиями, и часто довольно сложно для тех, кто не занимается. Попробую пояснить это от противного, через два распространенных модуса возражений.

Первый — общелиберальный модус возражения: мужчины и женщины равны, в нашей Конституции это записано, никакая формальная дискриминация в обществе недопустима. А если женщины не представлены на высшем политическом уровне или на наиболее высокооплачиваемых позициях, если их зарплаты статистически меньше, чем у мужчин, то это не вопрос власти. Женщины могут всего этого достичь, это даже приветствуется, весь репертуар возможностей им открыт. Но если этого не происходит, то потому, что женщины сами этого не хотят, у них другое природное предназначение и жизненные цели. Для либералов гендерные исследования зачастую оказываются «лишними» и «избыточными»: если структурное неравенство и власть не признаются, то непонятно, почему существует проблема и в чем состоит предмет исследования.

Второй модус — широко распространенный в современной России — консервативный. В нем говорится что-то близкое: у женщин другое природ­ное предназначение. Но, в отличие от либерального модуса, здесь возникает сомнение в том, что женщинам нужны такие же права, как у мужчин. Утверж­дается, что женщины должны заниматься семьей, их зарплата вполне может быть меньшей, потому что основной добытчик — мужчина; женщины могут работать, но в той степени, в которой это не мешает воспитанию детей, обеспечению домашнего хозяйства и заботе о муже. Если женщины занимают равные с мужчинами позиции в обществе, то это ведет к определенной дегра­дации, потому что женщины утрачивают свое природное предназначение, они перестают в надлежащей степени лично заботиться о детях и домохозяйстве. В данном модусе очень подозрительно относятся к гендерным исследованиям: они, с точки зрения консерваторов, способствуют разрушению традиционной семьи, продвижению гомосексуальности в обществе, подрыву моральных устоев и национальных ценностей.

Однако в гендерных исследованиях считается, что дискурс об ином женском природном предназначении — это один из важнейших механизмов произ­водства неравенства и власти.

Драка на кулаках. Австралия, 1925 год © New South Wales State Library

Другой пример — гегемонная маскулинность, термин, который возник в гендерной социологии. Это некий образец, который в данном конкретном обществе считается правильным и привлекательным для мужчин: например, это белый гетеросексуальный образованный мужчина среднего класса, у него есть профессия или должность, которая обспечивает его деньгами и престижным потреблением. Этот идеальный образец связан с наличием больших ресурсов, а большое количество ресурсов является основанием для власти, поэтому на них ориентируется большинство. По отношению к данному образцу многие другие мужчины оказываются маргинализированными: они могут быть бедными, больными, старыми, гомосексуалами, мигрантами, принадлежать к другой расе или к другой культуре — они все будут находиться в иерархических властных отношениях с гегемонной маскулинностью, доми­нирующей и диктующей «правильные» образцы поведения мужчин. При этом гегемонная маскулинность в социальной иерархии находится выше, чем любой тип женственности. Это еще одна интерпретация конструкций власти.

— Вы говорили о политике высокого уровня и высокооплачиваемых постах. Но как быть в случае с более бытовыми темами, отношениями внутри семьи например, в них тоже выстраиваются отношения власти? Можно ли изучать их с точки зрения гендера и не искать власть?

— Я говорила о том, как мыслятся гендерные отношения, но это не означает, что исследования всегда посвящены механизмам власти, у них могут быть другие задачи, однако они все-таки могут показать власть. Например, магистрантка Катя Иванова под моим руководством в ЕУСПб проводила исследование отношений разведенных мужчин к бывшим семьям, и ее изначальная задача была проанализировать стратегии выплаты алиментов. Но один из результатов был такой: после развода в конечном счете именно мужчины управляют экономическими отношениями со своей бывшей семьей — и женщины только в очень маленькой степени могут на это влиять. Например, мужчина хорошо обеспечен, но выплачивает только формальные алименты — долю от официальной зарплаты. В таком случае мужчина действует по закону, к нему не может быть претензий, но эти суммы очень незначительные, и никакой реальной помощи собственному ребенку он не оказывает. Другая стратегия: супруги договариваются о том, что отец выплачивает существенную сумму и реально помогает семье. Но делает он это только до тех пор, пока жена соблюдает правила, которые он ей предлагает: например, как он будет взаимодействовать с ребенком. Если она начнет этому препятствовать, он легко может снизить размер неформально обговоренной суммы до формальных алиментов. То есть власть, несмотря на развод, остается на его стороне, он управляет материальными отношениями с бывшей семьей.

Или, например, я в 2000-е годы занималась исследованием использования контрацепции современной российской молодежью. Молодые люди очень хорошо понимают риски, которые связаны с неиспользованием контрацепции. Но для многих легитимным аргументом против использования презервативов было то, что они понижают чувствительность у мужчины. И женщина идет на риск. Это тоже отношения власти, хотя более «переговорные».

— Большинство ученых говорят, что не дают оценку тому, что наблю­дают. Но, учитывая всю описанную выше специфику, значит ли это, что вы как гендерный социолог даете оценку?

— Это очень сложный вопрос. От личных оценок я стараюсь воздерживаться — очень надеюсь, что у меня это получается. Но я не знаю, является ли обнаружение неравенства обязательно оценочным — и да, и нет. Есть направление исследований, которое тесно связано с социальным активизмом, оно считает, что если неравенство найдено, его нужно преодолеть или хотя бы попытаться. Я себя не отношу к данному направлению, я не настолько наивна, чтобы полагать, что вскрытые тенденции легко изменить. Моя задача — их обнаружить.

— То есть возможно такое неравенство, которое можно вскрыть, но при этом оставить?

— Его можно вскрыть — но возможно, что с ним абсолютно ничего нельзя сделать. Сколько есть исследований, например, коррупции — а она, коррупция, их даже не замечает. С другой стороны, некоторые феминистские исследователи полагают, что само обнаружение социальных проблем уже может быть изменением положения людей, к которым эта проблема относится. Например, наличие сексуальных домогательств в отношении женщин (или мужчин) или семейное насилие. Или жизнь с раком молочной железы. Обнаружение данных трендов может что-то изменить. Однако я скорее полагаю, что само по себе исследование ничего не изменяет: люди ведут себя определенным образом независимо от того, исследовали мы их или нет.

Но бывает, что нашими исследованиями интересуются журналисты, активисты или — изредка — политические деятели. Они могут что-то менять. Иногда наши студенты уже активисты — и они заранее ставят себе задачей сделать такое исследование, которое потом позволит что-то изменить в устройстве общества. Окей, говорю я им, это прекрасно, но это потом; моя задача, пока они осуществляют исследование, научить, как его проводить, отделяя от активизма.

— Есть ли знак равенства между гендерной социологией и феминистской?

— Если отвечать коротко, то да. Они вместе формировались, гендерная социология феминистски чувствительна, мне трудно представить себе гендерную социологию, которая не понимает основ феминизма. Но гендерная социология совсем необязательно ставит себе феминистские задачи — выявить структуры неравенства, изменить их. Если она их и ставит, то скорее в порядке исключения. Особенно у нас — в европейском контексте практически любая социология будет критической наукой. В европейских университетах трудно найти женщин, равнодушных к феминизму. А у нашей социологии поначалу было к нему очень настороженное отношение: в 1990-е годы он казался чем-то непонятным, чем-то из другого контекста, актуального для нас. Существовало предположение о том, что гендерным исследованиям необязательно быть феминистскими — вряд ли они будут патриархальными, конечно, но и феминистскими быть не обязаны.

Участница демонстрации в поддержку репродуктивных прав. Голландия, 1981 год © Nationaal Archief

Но в последние несколько лет гендерная социология в России почти вся стала феминистской, и произошло это во многом благодаря консервативному повороту. Прошла мода на гендерную тематику, когда консервативный дискурс объяснил всем, что гендер разрушает семью, гетеросексуальность, нацию. Поэтому стало невозможным удержаться на неопределенной позиции — вроде бы и гендерная социология, но не признающая феминизм, власть, неравенство, дискриминацию. Ну, конечно, и накопление знаний за это время произошло, и новое поколение выросло, критически относящееся к патриархату и интересующееся самыми современными научными трендами и теориями.

— Кажется, что сейчас гендерная и феминистская тематика вызывает бешеный интерес. Прежде всего это видно по социальным сетям: обсуждение гендерного неравенства — это всегда скандал. С чем вы это связываете?

— Я не очень вижу бешеный интерес, если честно. Хотя, конечно, консерваторы очень много сделали для того, чтобы усилился интерес к гендерной тематике и у молодого феминистского поколения, и у публики, спасибо им за это. Я не слежу за скандалами в социальных сетях, они мне интересны только с одной точки зрения — как симптом формирования новых трендов, например общественного движения, феминистских инициатив. Общественные движения развиваются, если есть конфликт. Если есть движение — есть и контрдвижение, это всегда конфликт.

Конечно, тематика чувствительна, эмоционально окрашена, касается каждого. В соцсетях в обсуждении гендерного неравенства активно принимают участие и те, кто почти не информирован, они бесконечно повторяют в разных вариациях тезис о том, что мужчина должен быть мужчиной, женщина должна быть женщиной и так далее, эссенциализм очень силен. А гендер современные исследователи как раз и считают постоянным (перформативным) повторением телесных и речевых актов. Значит, данные люди таким образом утверждают свой гендер как «естественный». А информированные мужчины и женщины утверждают обратное. За скандалом могут стоять совершенно разные социальные процессы.

— То есть и нарастание консерватизма, и, наоборот, пробуждение общественного движения?

— В каком-то смысле — да. Одно измерение скандала — может быть, лучше назвать его конфликтом, — когда у людей идет формирование представлений об общественных интересах, взглядах, действиях. И они отличаются друг от друга. Например, женщины и мужчины — они равные или неравные? В правах? В отношении к детям? В политических интересах? Есть вообще общие интересы у всех женщин? Или есть разные интересы у разных групп? И так далее. Много споров внутри феминистских сообществ, иногда в академических. Другое измерение — это свидетельство консервативного поворота, негативный взгляд на гендерное равенство. Но есть и другие противоречия, когда практики людей подчиняются одним принципам, а их идеи и символы — другим. Например, мы все чаще в исследованиях фиксируем (и все мы это видим), что в эгалитарных парах из образованного среднего класса, в которых и мужчина, и женщина профессионалы, оба настроены на карьеру, по умолчанию домашнюю работу делает тот, кто может. Или они договариваются. А как одеты их дети? Девочки — строго в розовое, мальчики — строго в голубое. Вот такой парадокс: эгалитарная пара — и дети с очень ярко выраженными половыми символами, чтобы никто не перепутал.

— И почему же они так делают, если сами не выстраивают отношения власти между собой?

— Они не выстраивают отношения власти между собой, но они включены в систему государственного патриархата. Из нее нельзя быть выключенным: материнский капитал дается матерям, а не отцам, устройством в детские сады и в школы занимаются женщины, и они же в них работают, няни — это женщины и так далее. Окружающие бесконечно повторяют, что мужчины должны быть мужчинами, а женщины — женщинами. Вероятно, когда реальные различия ролей утрачиваются, обостряется необходимость проводить символическую границу — через одежду и телесные проявления (в гендерной социологии это называется гендерным дисплеем). Потому что различие мужского и женского — это способ мышления о мире, которому нас всех научили, а теперь мы сами (хотя и не все) хотим научить ему окружающих. Это способ существования социума, даже если кому-то в нем достаются по признаку пола большие объемы власти, а кому-то меньшие.

Мы сами производим себя как мужчин и женщин, даже понимая условность этой исторической конструкции. Я веду себя как женщина и не собираюсь переставать это делать, потому что слишком много телесных практик, привычек, устройство жизни выстраивается вокруг этого и встроено в них.

— Так все-таки эссенциализм — это плохо? Можно ли отделить в женских и мужских ролях природное от культурного?

— Эссенциализм — это не плохо и не хорошо, хотя феминизм и гендерные исследования относятся к нему критически. Но наша задача — объяснить его устойчивость в сознании людей и их идеях. Эссенциализм, во-первых, это «факт», задействованный в объяснении социальных и культурных различий, во-вторых, это важный ресурс. Попробую объяснить на примере. Человек постоянно вступает в огромное количество коммуникаций, и чтобы нам было проще начинать взаимодействие, мы автоматически категоризируем людей. На улице и на работе мы вступаем во взаимодействие не с абстрактным индивидом, а с мужчинами и женщинами (они также имеют возраст, этничность, сексуальность — но сейчас мы говорим о гендере). И мы впадаем в ступор, если мы не можем определить пол человека — это нас отвлекает от рутинных задач.

Более того, взаимодействуя c мужчинами и женщинами, мы автоматически наделяем их качествами, которые вообще характерны для мужчин и вообще характерны для женщин. Маленький пример: вам нужно донести тяжелые пачки книг до своего рабочего места. Вы заходите в комнату, в которой находятся не очень хорошо вам знакомые мужчина и женщина примерно одинакового возраста. Кого вы попросите помочь с учебниками?

Две женщины и член экипажа на пароходе. Австралия, 1930 год © Australian National Maritime Museum

— Мужчину.

— Мужчину, естественно. А вполне возможно, что у мужчины болит позвоноч­ник, а у женщины разряд по легкой атлетике. И от мысли, что из этих двоих женщине будет гораздо легче принести книги, мы уже вздрогнули: социальный (гендерный) порядок нарушен. Мы могли бы войти и спросить, не может ли кто-то из присутствующих помочь. Но это значит, что мы должны заранее отрефлексировать рутинную задачу, а это дополнительное усилие. И ситуаций таких миллион, одна следует за другой, поэтому гораздо удобнее взаимодейст­вовать в повседневности, выделяя категорию мужчин и категорию женщин и наделяя их стереотипическими свойствами. А для этого их надо четко различать.

Конечно, раньше это разделение было проще: женщины находились в приватной сфере, мужчины — в публичной, выглядели они совершенно по‑разному, и привычки у них были разные. Эмиль Дюркгейм говорил о том, что чем общество цивилизованнее, тем больше различие между мужчинами и женщинами. А в современной ситуации по очень многим параметрам мужчины и женщины уже не отличаются — например, работают в одном офисе, выполняют сходные функции. Как продолжать воспроизводить социальный порядок? Надо использовать другие измерения: голубые и розовые кофточки, украшения, каблуки и прочее. Эти символические признаки будут способствовать воспроизводству категоризации, которая лежит в основе повседневности и взаимодействий, разделяя людей на мужчин и женщин.

Кроме того, либерализм и консерватизм продвигают эссенциализм, и в такой обстановке символические признаки гендера становятся ресурсом. Например, для успешной профессиональной работы во многих видах деятельности важен телесный капитал. Идешь на собеседование или работаешь с клиентом — должен хорошо выглядеть, но не абстрактно, а с учетом своего пола: женщина подчеркивает женственность, мужчина — мужественность.

Иначе говоря, очень много факторов работают на то, чтобы мужчины и женщины отделяли себя друг от друга — и нас в первую очередь интересует то, как они это делают, как на это влияют социум и культура. Но, напомню, это не просто различия. Они встраиваются в систему стереотипов, согласно которым в первую очередь женщина (по крайней мере в среднем классе) заботится о ребенке, прерывает свою карьеру (или проекты), ее зарплата не растет так быстро, как у ее мужа (партнера), она не продвигается так быстро по служебной лестнице. И она оказывается в системе гендерного неравенства, даже если в семье преобладают эгалитарные идеи.

— Расскажите о своих исследованиях и об исследованиях коллег, которые кажутся вам наиболее интересными.

— Я много занималась исследованиями сексуальности в разных обществах; меня интересовало, как меняются сексуальные практики у поколения 1990-х годов и начала 2000-х. Если в двух словах, итог был такой: налицо тенденции к либерализации и эгалитарности, практики становятся более свободными и неравенство в сексуальных отношениях уменьшается.

Моя коллега Елена Здравомыслова занимается социологией заботы: как в современных семьях организована забота о детях и пожилых. Это очень актуальная тематика и тоже гендерно выраженная, потому что основной заботящийся — это женщина. Есть феномен sandwich generation («поколение-сэндвич»): женщины стали позднее рожать, и когда их родители уже начинают болеть и становятся ограниченными в своих возможностях, дети еще не выросли. Женщина еще воспитывает детей и уже должна заботиться о своих родителях — а мы помним, что у нее к этому шесть лет отпуска по уходу за ребенком и раньше начинается пенсионный возраст, а может быть, ей даже приходится раньше срока выходить на пенсию. То есть женская карьера по времени короче мужской лет на десять. А с этим связаны и размеры заработков, и размеры пенсии.

Моя тематика в последние годы — гендер и здоровье, в частности репродук­тивное здоровье. Я провожу исследование о сестринском образовании. Медсестры — это стереотип женской профессии: когда говорят о женских профессиях, в первую очередь имеют в виду нянь, медсестер, акушерок. Я изучаю, какие люди становятся сестрами и как их обучают этой «женской» профессии.

Второе направление моих исследований связано с системой родовспоможения и с тем, что сейчас изменяется в родильных домах. Меня интересует, например, как формируется сегмент платных услуг в родовспоможении и почему некоторые женщины оплачивают родовспоможение, притом что оно у нас бесплатное государственное. Не спрашивайте почему — у меня еще нет ответа.

Медсестры родильного дома c новорожденными младенцами на руках. Сосновый Бор, 1981 год © Юрий Абрамочкин / РИА «Новости»

— Какие исследования сейчас были бы особенно важны в России?

— Есть ощущение, что у нас вообще очень мало того, что детально исследовано в гендерном измерении; катастрофически мало хороших работ. На английском языке одних только журналов по гендерным и феминистским исследованиям существует несколько десятков, некоторые из них имеют очень высокие рейтинги и индексы цитирования. У нас по гендерным исследованиям нет ни одного журнала. Хотя число интересных исследований и публикаций в гендерной социологии растет.

Мне кажется, что для российского контекста очень важны исследования гендерного измерения бюрократических форматов и институциональных контекстов — это то, что сильно отличает нас от многих других обществ. Формальные правила накладываются на неформальные, постоянно изменяются, люди к ним постоянно приспосабливаются. Важно исследовать, как на практике работает роддом, детская поликлиника, детский сад, школа, как взаимодействуют дети, родители и профессионалы, как матери/родители осуществляют медицинскую и иную заботу о детях. Например, в заботе о здоровье детей матери среднего класса бегают между платными и бесплатными поликлиниками, на полностью платные не хватает денег, да им и не всегда доверяют, в бесплатных — очереди и вокруг больные дети. А требования к здоровью детей растут, представления об их потребностях меняются. Важно исследовать, чем занимается мать, чем занимается отец, что делают бабушки-дедушки и как меняется их роль, какие у разных поколений идеи о семье и отношениях, о женских и мужских ролях, откуда эти идеи берутся, как они реализуются, как меняются идеи и практики с возрастом, при разводе, выходе на пенсию, наступлении нетрудоспособности и т. п. Мы не знаем, как конкретно женщины заботятся о своем здоровье и здоровье членов семьи и как это делают мужчины. Кто доверяет медицине, а кто нет и почему? Какие последствия это имеет для людей разного пола? В конце концов, почему женщины больше болеют, а мужчины меньше живут? В целом важно понимать социальные различия и гендерное устройство в разных группах и социальных институтах.

Замечу, что если мы какие-то аспекты жизни не исследовали (или с исследо­ваниями не знакомы), то начинаем о них рассуждать как обыватели — что в социальных сетях пишут, то мы и повторяем. И другие повторяют. Или, например, с чего начинают женщины, которые собираются заводить детей, рожать или делать вакцинацию младенцу? Они открывают фейсбук. А исследований и на эту тему нет. Фейсбук стал настолько рутинной повседневной практикой, что пора эти социальные взаимодействия исследовать в гендерном измерении. С другой стороны, происходит милитаризация общества — тоже надо исследовать, как это влияет на гендерные отношения, идет консервативный поворот — то же самое, религии я вообще не коснулась, а это очень важно для интерпретации гендерных идей и практик. Так что поле непаханое.  

Скорее оставьте свой адрес — мы будем писать вам письма о самом важном

Подписывайтесь на наши страницы в социальных сетях — вы всегда будете в курсе наших новостей

Курсы
Курс № 39 Мир Булгакова
Курс № 38 Как читать русскую литературу
Курс № 37 Весь Шекспир
Курс № 36 Что такое
Древняя Греция
Курс № 35 Блеск и нищета Российской империи
Курс № 34 Мир Анны Ахматовой
Курс № 33 Жанна д’Арк: история мифа
Курс № 32 Любовь при Екатерине Великой
Курс № 31 Русская литература XX века. Сезон 4
Курс № 30 Социология как наука о здравом смысле
Курс № 29 Кто такие декабристы
Курс № 28 Русское военное искусство
Курс № 27 Византия для начинающих
Курс № 26 Закон и порядок
в России XVIII века
Курс № 25 Как слушать
классическую музыку
Курс № 24 Русская литература XX века. Сезон 3
Курс № 23 Повседневная жизнь Парижа
Курс № 22 Русская литература XX века. Сезон 2
Курс № 21 Как понять Японию
Курс № 20 Рождение, любовь и смерть русских князей
Курс № 19 Что скрывают архивы
Курс № 18 Русский авангард
Курс № 17 Петербург
накануне революции
Курс № 16 «Доктор Живаго»
Бориса Пастернака
Курс № 15 Антропология
коммуналки
Курс № 14 Русский эпос
Курс № 13 Русская литература XX века. Сезон 1
Курс № 12 Архитектура как средство коммуникации
Курс № 11 История дендизма
Курс № 10 Генеалогия русского патриотизма
Курс № 9 Несоветская философия в СССР
Курс № 8 Преступление и наказание в Средние века
Курс № 7 Как понимать живопись XIX века
Курс № 6 Мифы Южной Америки
Курс № 5 Неизвестный Лермонтов
Курс № 4 Греческий проект
Екатерины Великой
Курс № 3 Правда и вымыслы о цыганах
Курс № 2 Исторические подделки и подлинники
Курс № 1 Театр английского Возрождения
Все курсы
Спецпроекты
Русское искусство XX века
От Дягилева до Павленского — всё, что должен знать каждый, разложено по полочкам в лекциях и видео
Университет Arzamas
«Восток и Запад: история культур» — еженедельный лекторий в Российской государственной библиотеке
История России. XVIII век
Игры и другие материалы для школьников с методическими комментариями для учителей
Европейский университет в Санкт‑Петербурге
Один из лучших вузов страны открывает представительство на Arzamas — для всех желающих
Пушкинский
музей
Игра со старыми мастерами,
разбор импрессионистов
и состязание древностей
Emoji Poetry
Заполните пробелы в стихах и своем образовании
Стикеры Arzamas
Картинки для чатов, проверенные веками
200 лет «Арзамасу»
Как дружеское общество литераторов навсегда изменило русскую культуру и историю
XX век в курсах Arzamas
1901–1991: события, факты, цитаты
Август
Лучшие игры, шпаргалки, интервью и другие материалы из архивов Arzamas — и то, чего еще никто не видел
Идеальный телевизор
Лекции, монологи и воспоминания замечательных людей
Русская классика. Начало
Четыре легендарных московских учителя литературы рассказывают о своих любимых произведениях из школьной программы

Подписка на еженедельную рассылку

Оставьте ваш e-mail, чтобы получать наши новости

Введите правильный e-mail