Курс № 40

Человек против СССР

  • 6 лекций
  • 6 материалов

Как жили и о чем мечтали, с чем сражались и от чего бежали, чего добились и какую цену заплатили инакомыслящие 1960–80-х годов

Аудиолекции
Теперь мы готовим для вас лекции не только в видео-, но и в аудио­формате. Вы можете слушать рассказы ученых и на сайте Arzamas, и в наших подкастах, и на сайте SoundCloud!
PodcastiTunesSoundcloudSoundCloud

Расшифровка

1968-й был, на мой взгляд, переломным годом не только в советской, но и в мировой истории. В этот год не только в странах Восточного блока, но и на Западе внезапно начали возникать громкие протестные движения. Казалось бы, что может быть общего между йельскими студентами, проте­стующими против войны во Вьетнаме, парижскими студентами, протестую­щими против постановлений и распоряжений Министерства образования Франции, варшавскими студентами, протестующими против запрета театраль­ных постановок в коммунистической Польше, и советскими диссидентами, которые протестуют против политических расправ в Советском Союзе? Тем не менее общим был отказ от негласных, но консервативных норм, господ­ствующих в том или ином обществе. И неважно, что студенческая революция в Европе и Северной Америке проходила под левыми лозунгами, а протесты в странах Восточного блока иногда имели антикоммунистический оттенок.

В Советском Союзе 1968 год ознаменовался неслыханным подъемом открытых публичных протестов против политических процессов. В январе 1968-го про­шел судебный процесс над четырьмя московскими диссидентами: Александ­ром Гинзбургом, его другом Юрием Галансковым, составителем самиздатов­ского журнала «Феникс», Алексеем Добровольским и машинисткой Верой Лашковой, которая перепечатывала их продукцию.

Этот судебный процесс вызвал огромное количество протестов. В большинстве своем это были открытые письма, которые, по существу, становились декла­рациями и содержали рассуждения о том, не идет ли наша страна обратно к сталинизму. Их пафос был направлен на проявление рецидивов сталинизма в об­щественной жизни страны. Эта протестная кампания развивалась на фоне событий в Чехословакии, где партийное руководство взяло курс на демокра­тиза­цию общественной жизни, на реформы. Вся советская интеллигенция с зами­ранием сердца следила за событиями в Чехословакии.

Если среди московских диссидентов выбирать фигуру, которая олицетворя­ла бы этот протестный 1968 год, я бы выбрал молодого физика, преподавателя Московского института тонкой химической технологии Павла Литвинова.

Павел Литвинов — выходец из советской элиты. Его дед, соратник Ленина по газете «Искра» Максим Литвинов, в 1930-е годы был наркомом иностран­ных дел. Потом попал к Сталину в немилость и ушел в от­ставку. В войну его назначили послом Советского Союза в США, а потом уже окончательно отстранили от дел, он скончался в опале. К диссидентскому миру Павла Литвинова, по-видимому, приобщил его приятель Александр Гинзбург.

В январе 1967-го прошла очередная протестная демонстрация на Пушкинской площади, и на этот раз последовали репрессии. Литвинов стал по примеру своего друга Гинзбурга собирать документальный сборник, посвященный этой демонстрации и судебному процессу над участниками. Его вызвали в КГБ и сказали: «Не делайте этого, Павел Михайлович», довольно вразумительно объяснив, какие могут быть последствия. Литвинов внимательно выслушал угрозы, пришел домой и записал весь разговор в КГБ, а потом пустил его по рукам. Этого его собеседники, конечно, не ожидали. Сборник под названием «Правосудие или расправа?» имел хождение в самиздате, а Павел получил диссидентскую репутацию.

Но самое главное, что сделал Павел Литвинов, — это обращение к мировой об­щественности, связанное с «процессом четырех» (см. выше). Оно было состав­лено в соав­торстве с Ларисой Богораз, тогда женой писателя Юлия Даниэля. Считалось, что направить обращение за рубеж — это нарушить некое табу, которое до­вольно крепко сидело в умах советских людей, «не выносить сор из избы». Мы можем между собой ссориться, но в противостоянии остальному миру со­ветский народ един, а тот, кто с этим не согласен, — враг. Обращение к миро­вой общественности сломало этот стереотип и разрушило психологи­ческий железный занавес в умах очень многих людей. Именно оно вызвало протест­ную волну 1968 года. По подсчетам известного диссидентского публи­циста Андрея Амальрика, в этих протестах участвовали более 700 человек. Для Совет­ского Союза неслыханная цифра.

Все это в одночасье кончилось 21 августа 1968‑го, когда советские танки вошли в Прагу. Глубина разочарования и потеря всякой надежды на мирную эволю­цию советского режима привели к огромно­му психологическому слому. 25 августа восемь человек  Демонстрация полчила название «демонстрация семерых», так как одна из участниц, Татьяна Баева, на следствии заявила, что оказалась поблизости случайно и не участвовала в акции — и не попала под суд. В дальнейшем она продолжила диссидентскую деятельность., в том числе Павел Лит­винов, вышли на Красную площадь с лозунгами против вторжения в Чехосло­вакию. Их немедленно арестовали и в октябре приговорили к разным срокам ссылки, а кое-кого — к лагерным срокам. Павел Литвинов получил пять лет ссылки.

В первое время после демонстрации многие называли этот поступок безумным, говорили, что эти люди совершили тактическую ошибку, дали повод себя посадить. Мне кажется, что общественное мнение в от­ношении демонстрации изменилось после обращения замечательного диссидентского публициста Анатолия Якобсона, которое он назвал «При свете совести». Вот его фрагмент:

«О демонстрации узнали все, кто хочет знать правду в нашей стране; узнал народ Чехословакии; узнало все человечество. Если Герцен сто лет назад, выступив из Лондона в защиту польской свободы и против ее ве­ликодержавных душителей, один спас честь русской демократии, то се­меро демонстрантов безусловно спасли честь советского народа.
     Однако многие люди, гуманно и прогрессивно мыслящие, признавая демонстрацию отважным и благородным делом, полагают одновремен­но, что это был акт отчаяния, что выступление, которое неминуемо ве­дет к немедленному аресту участников и к расправе над ними, неразум­но, нецелесообразно. Появилось и слово „самосажание“ — на манер „самосожжения“.
     Я думаю, что если бы даже демонстранты не успели развернуть свои лозунги и никто бы не узнал об их выступлении, — то и в этом случае демонстрация имела бы смысл и оправдание. К выступлениям такого рода нельзя подходить с мерками обычной политики, где каждое дей­ствие должно приносить непосредственный, материально измеримый результат, вещественную пользу. Демонстрация 25 августа — явление не политической борьбы (для нее, кстати сказать, нет условий), а явле­ние борьбы нравственной. Сколько-нибудь отдаленных последствий такого движения учесть невозможно. Исходите из того, что правда нужна ради правды, а не для чего-либо еще; что достоинство человека не поз­воляет ему мириться со злом, если даже он бессилен это зло предотвра­тить.
     <…>
     После суда над Синявским и Даниэлем, с 1966 года, ни один акт про­извола и насилия властей не прошел без публичного протеста, без отпо­веди. Это — драгоценная традиция, начало самоосвобождения людей от унизительного страха, от причастности к злу».

Расшифровка

Слово «диссидент» часто связывают со словом «самиздат». Что такое сам­издат? Слово это придумал в середине 1940-х годов поэт Николай Глазков, который делал ма­шинописные сборники своих стихов и снизу печатал на них «сам-себя-издат». Эта игра понравилась, и в литературных кругах это слово очень быстро редуци­ровалось до «самиздат» по аналогии с «Госиздатом».

Мне кажется, здесь нам надо остановиться на одном сюжете и на одной фигуре. Сюжет называется «поэтический альманах „Синтаксис“», а человек — Алек­сандр Гинзбург. Что побудило молодого начинающего журналиста, сотрудника газеты «Московский комсомолец» начать собирать современную поэзию, испы­тывающую трудности с официальной публикацией? Окуджава, Ахмадулина, Холин, Сапгир, Аронов и другие поэты были довольно известны в московских литературных кругах, но почти не печатались. Сейчас уже трудно понять, по­чему это сразу стало криминалом, но тогда это было абсолютно объяснимо, потому что молодой журналист противопоставил себя официальному книго­изданию.

У меня есть подозрение, на какой опыт опирался Александр Гинз­бург. Прежде всего на опыт культурной независимости так называемой Лиано­зовской группы художников и писателей, в которой он был завсегдатаем. Лианозовцы не стремились выставляться на официальных выставках, пробивая разрешение через МОСХ  МОСХ — Московское отделение Союза художников., а довольствовались выставками на собственных квартирах и в собственных мастерских, куда приглашали своих знакомых, где бывала вся Москва. И также они довольствовались хождением своих вербальных произве­дений вот в этом кругу. 

Гинзбург стал составлять поэтические альманахи под названием «Синтак­сис»: пер­вый, второй, начал готовить третий и четвертый. И тут советская власть не выдержала и его арестовала. Вначале ему вменяли антисоветскую пропа­ганду. Но как мож­но проводить антисоветскую пропа­ганду с помощью лирики Ахмадулиной, на­пример? Или стихов Сапгира? До­вольно сложно.

Кончилось тем, что дело по антисоветской пропаганде пре­кра­тили, а вменили ему уголовный просту­пок и дали два года. Это было очень натянутое обвине­ние: его посадили за то, что он пошел сдавать экзамен за товарища, пере­клеив фотографию на удостоверении. Два года — максимум по статье «Подделка документов». Ясно было, что на самом деле его посадили за «Синтак­сис». Это было в 1960 году, а «Синтаксис» он начал издавать в 1959-м. 

Борьба за свобо­ду в 1950-е шла разными путями. Она шла изнутри системы, откуда впо­след­ствии появились шестидесятники, раз­двинув­шие границы дозволенного. Она велась и в политическом подполье. А это был третий путь, ко­торый не прихо­дил в голову ни подпольщикам, ни будущим шестидесятни­кам — просто не обращать внимания на не выражен­ные явно, но подразуме­ваемые запреты.

Отсидев свой срок и вернув­шись в Москву, Гинзбург отреагировал на один из самых громких политиче­ских процессов 1960-х — на процесс по делу писателей Синявского и Даниэля, опубликовавшихся за рубежом. Он собрал все ходившие по рукам отклики на этот процесс в один сборник и назвал его «Белой книгой». Она была опубликована на Западе. В 1967 году Гинзбурга вновь арестовали, уже за антисоветскую пропаганду, и дали пять лет лагерей.

Он отсидел от звонка до звонка, вышел на свободу в начале 1972-го и попал в уже возникшее диссидентское сообщество. Дружил с Александром Солжени­цыным, который, уезжая за границу, попросил его стать распорядителем орга­низованного им Общественного фонда помощи политическим заключенным и их семьям. Гинзбург был первым распорядителем этого фонда — одной из самых интересных, разветвленных и активных диссидентских организаций. А в 1976 году он вошел в первую профессиональную правозащитную организа­цию — Московскую Хельсинкскую группу. Кончилось это тем, что в 1977-м Гинзбурга опять арестовали. В 1978-м его осудили, а в 1979-м вместе с груп­пой других диссидентов обменяли на советских шпионов, и он оказался за гра­ни­цей. Работал сначала директором Русского культурного центра во Франции, потом в газете «Русская мысль», после увольнения ушел на пенсию. Умер в 2002 году.

Этот третий путь — не бороться, а игнорировать — типично диссидентский путь. Я думаю, что Александр Ильич Гинзбург был одним из его первопро­ходцев.  

Расшифровка

После вторжения в Чехословакию всем стало ясно, что политической перспек­тивы протестное движение не имеет, но тем не менее постоянно шли дискус­сии о создании организации. Это было страшно, потому что к такой органи­зации был бы немедленно приклеен ярлык антисоветской, а это неизбежно повлекло бы серьезные по­следствия для участников: в Уголовном кодексе кроме статьи 70-й «Антисовет­ская агитация и пропаганда» была статья 72-я — антисоветская организация, создание или активное участие в антисоветской организации.

Дискуссии дли­лись долго, но в конце концов в мае 1969 года была создана Ини­циативная группа по защите прав человека в СССР. Ключевую роль в ее созда­нии сыграл один из известных московских диссидентов — Петр Якир, человек драматиче­ской биографии. В 1937-м его отца, командующего Киевским воен­ным округом, леген­дарного командарма времен Гражданской войны Иону Якира, арестовали и рас­стреляли. Мать отправили в лагерь. В лагерь отправили и самого Петра, несмо­тря на то, что ему было 14 лет. С тех пор его то сажали, то выпускали, то опять сажали. Окончательно к гражданской жизни он вер­нулся только в середине 1950-х. Диссидентскую известность Якир приобрел в 1966 году, выступив с яркой антисталинистской речью в Институте истории при обсуж­дении книги Некри­ча «1941, 22 июня»  «1941, 22 июня» — книга историка Алексан­дра Некрича, изданная в 1965 году, в которой на основе документов была представлена концепция начала войны Германии и СССР, не совпадающая с официальной.. Его выступление, как и все обсужде­ние, стало одним из популярнейших самиздатовских текстов.

Якир участвовал во всех протестах середины и второй половины 1960-х годов и стал одним из признанных, особен­но в провинции, лидеров московского диссидентства. Именно он сыграл ре­шающую роль в создании Инициативной группы. На самом деле, это была никакая не организация — это был скорее авторский коллектив, где писались те или иные обращения по поводу разного рода нарушений прав человека в Советском Союзе, отправлялись в разные международные инстанции, в зарубежную прессу.

Дело в том, что специфика советского общества заключалась в том, что оно было предельно атомизировано. Никакой независимой общественной актив­ности — против власти, за власть, нейтральной по отношению к власти — в прин­ципе не допускалось. Даже для организации общества филателистов требова­лось специальное разрешение. А тут вдруг люди организуют Иници­ативную группу в защиту прав человека. Ничего себе! Это нарушение моно­полии на коллективную инициативу интуитивно было понято режимом сразу же, поэтому власть отнеслась к группе куда серьезнее, чем если бы это был даже под­польный политический кружок.

Вот как сложились судьбы отцов-основателей гражданского общества в нашей стране: Генрих Алтунян, инже­нер, — лагерь; Владимир Борисов, рабочий, — лагерь, высылка за рубеж; Тать­яна Великанова, математик, — лагерь; Наталья Горбаневская, поэт, — психиа­трическая боль­ница, эмиграция; Мустафа Джемилев — лагерь; Сергей Кова­лев — лагерь; Виктор Красин — ссылка, эмиграция; Александр Лавут, матема­тик, — лагерь; писатель Анатолий Левитин (Краснов) — лагерь, эмиграция; Юрий Мальцев, литературовед, — эмиграция; Леонид Плющ, математик, — психиатрическая больница, эмиграция; физика Григория Подъяпольского репрессии тронуть не успели, он умер в 1975-м; Татьяна Ходорович, лингвист, — эмиграция; Ана­толий Якобсон, литературовед, — эмиграция.

На этой фазе правозащитного движения власти удалось нанести организующе­муся протестному движению серьезные удары. Самый сильный удар был свя­зан с Петром Якиром. Его арестовали в 1972 году. Вместе с ним арестовали его дру­га и коллегу по инициативной группе Виктора Красина. В Лефортовской тюрь­ме оба быстро сломались и начали активно сотрудничать со следствием. Было названо огромное количество имен. Может быть, ничего криминального Якир и Красин не сообщили, но для моральной атмосферы это было огромным по­трясением. На суде, куда пустили телевидение и прессу, в том числе ино­стран­ную, они публично раскаивались в своей деятельности, обозначили себя как людей, встав­ших на путь сотрудничества с врагами Советского Союза.

Оба получили довольно мягкие приговоры. Петр Якир был отправлен в ссылку и вскоре амнистирован. Надо отдать должное Петру Ионовичу, он уже больше никогда не пытался играть активную общественную роль. Наверное, он понимал, что сюжет с арестом и судом его сильно скомпрометировал. Умер в 1982 году. Вот буквально несколько строк из воспоминаний Сергея Ковалева, посвященных Петру Якиру:

«Петр выстаивал около всех судов, подписывал все подряд письма про­теста. Перезнакомился со всеми людьми, имевшими отношение к обще­ственному сопротивлению. После ареста Петра Григорьевича Григорен­ко Якир стал, пожалуй, самым известным диссидентом в стране. Мне кажется, что это ему льстило и в глубине души пугало. Он-то, тертый калач, хорошо понимал, что сколько веревочке ни виться, а конец бу­дет. Но давать задний ход было уже поздно и психологически невоз­можно. На самом деле Петя был очень жизнелюбивым, очень добрым, нисколько не расчетливым, чуточку сверх меры тщеславным и совсем не храбрым человеком».

Расшифровка

Андрей Сахаров в своих воспоминаниях пишет, что самым главным делом, сде­ланным советскими правозащитниками, было издание информационного бюл­летеня «Хроника текущих событий».

Как это началось? Во время взлета проте­стного движения, в 1968 году, к мос­ковским правозащитникам начало стекать­ся огромное количество информации о протестных выступлениях в провинции, о случаях противостояния произволу властей, о нарушениях прав человека, о репрессиях и так далее. Примерно в на­чале весны 1968 года возникла идея информационного бюллетеня — естествен­но, самиздатского. Создателем и пер­вым его редактором была Наталья Горба­невская, поэт и филолог. После ареста Горбаневской в декабре 1969-го эстафету подхватил переводчик и литературо­вед Анатолий Якобсон. После того как Якобсон был вынужден отойти от этой дея­тельности, его преемником стал биолог Сергей Ковалев. После ареста Ковалева в 1974 году значительную роль в выпуске «Хроники» играл математик Алек­сандр Лавут. А после ареста Лавута в 1980 году — математик Юрий Шиха­нович.

Конечно, это не было делом одного человека, кроме начального периода, когда почти в одиночку бюллетень выпускала Горбаневская. Но начиная с 1970 года ключевую роль в выпуске «Хроники текущих событий» играла замечательная женщина, удивительный человек Татьяна Великанова. Математик-програм­мист, дочь известного ученого, члена-корреспондента Академии наук, гидро­лога Михаила Великанова. Закончила мехмат, учительствовала на Северном Урале, потом работала программистом в разных московских НИИ. Ее мужем был филолог Константин Бабицкий, который 25 августа 1968 года принял уча­стие в демонстрации протеста на Красной площади против вторжения в Чехо­словакию. Он был осужден, получил три года ссылки. После ареста Натальи Горбаневской Анатолий Якобсон взял на себя редакционную и литературную подготовку следующих выпусков «Хроники», а Татьяна Великанова стала ответ­ственна за всю организационную часть. И выполняла эту роль вплоть до своего ареста в 1978 году.

Как распространялась «Хроника»? Сначала делалась так называемая нулевая закладка — 10–12 экземпляров бюллетеня. Их отвозили в провинцию и перепе­чатывали. Эти вторичные перепечатки тоже расходились и перепечатывались. Это был обычный самиздатский механизм распространения текста по цепоч­кам. Только здесь по этим же цепочкам еще и приходила обратно информация. Задачей издателей «Хрони­ки» было свести эту информацию воедино, верифи­цировать, проверить, обра­ботать и включить в бюллетень.

Эти разветвляющиеся цепочки стали основой самоорганизации сообщества и связи между различными диссидентскими течениями. Например, начиная где-то с 1971 года в «Хронику» стали поступать сообщения из Литвы. В этот момент там развивалось протестное движение литовских католиков, в ос­новном направленное против ущемлений религиоз­ных свобод. В 1972-м литовские католики стали издавать свой бюллетень — «Хро­ника Литовской католической церкви», явно по образцу московской «Хрони­ки». Таким образом, установились очень тесные связи между московскими и литовскими дисси­дентами. С самого начала очень тесными были связи с крымско-татарским движением. Как известно, в 1944 году крымских татар выслали, они жили в основном в Средней Азии и боролись за возвращение на родину. Аналогичная история происходила с некоторыми религиозными движениями. Например, с баптистами-инициативниками. Постепенно эти разнородные группы объединялись с московскими правоза­щитниками. Таким образом, московское правозащитное движение становилось рупором всех диссидентских сообществ. Великанова понимала эту роль «Хро­ники» и именно поэтому отдавала ей столько сил и времени. Ее арестовали осенью 1979-го. Приговорили к четырем годам лагеря и пяти годам ссылки.

В ссылке ее застала горбачевская перестройка, но она отбыла свой срок почти до конца. Вернувшись в Москву, больше никогда не участвовала в обществен­ной жизни. Любила говорить, что, вообще-то, ее мечта — быть школьной учительницей. Этим она и занималась, а при попытках привлечь ее к какой-то общественной активности, говорила: «Я свое дело сделала. Теперь пусть другие этим занимаются». Умерла Татьяна Михайловна в 2002 году в Москве.  

Расшифровка

В течение нескольких лет Советский Союз и страны Восточного блока вели переговоры со странами Западной Европы и Америкой о разрядке междуна­родной напряженности, то есть о смягчении форм противостояния Востока и Запада. В ходе этих переговоров, которые велись в городе Хельсинки, проис­ходил своеобразный ритуальный торг между Востоком и Западом о правах человека, о соблюдении некоторых международных соглашений о правах человека на Востоке.

Заключительный акт был подписан 1 августа 1975 года. В один из его разделов вошли положения так называемой третьей корзины, то есть положения о со­блюдении прав человека странами, подписавшими этот хельсинский акт. И все бы ничего, потому что западные правительства не собирались всерьез требовать от Советского Союза и других соцстран соблюдения этих соглаше­ний. Но советская власть допустила промашку: Заключительный акт Сове­щания по безопасности и сотрудничеству в Европе, как он назывался, был опубликован в газете «Известия».

Вдруг все советские люди узнали, что у них, оказывается, имеются какие-то права, которые советское правительство обязалось со­блюдать. Они с изумле­нием могли прочитать, что под этими соглашениями стоит под­пись самого Леонида Ильича Брежнева. В правозащитном сообществе сразу возник вопрос: возможно ли из этого получить что-то путное?

Шли довольно бурные дискуссии, и в конце концов решили, что необходимо создать некую группу, которая будет заниматься не протестами, а тем, что сейчас называется мониторингом: сбором, систематизацией, верификацией и преданием гласности информации о нарушениях прав человека в Советском Союзе. Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений была организована 12 мая 1976 года. Многие ее участники подверглись репрес­сиям, но резонанс был огромный. В некоторых союзных республиках возникли аналогичные Хельсинкские группы — в Литве, в Грузии, на Украине, в Арме­нии. Масса групп была создана за рубежом в поддержку советских. Количество информации о нарушениях прав человека в Советском Союзе возросло на поря­док. В Хельсинкскую группу начали писать люди, которые никогда не имели никакого отношения к диссидентским проявлениям.

Среди членов Хельсинкской группы были знаменитые диссиденты: организа­тор Юрий Орлов; Петр Григоренко; Елена Боннэр, жена академика Сахарова; Людмила Алексеева, которая возглавляет Московскую Хельсинкскую группу сейчас. Масса интересных и замечательных людей были членами этой группы. Одна из них — Софья Каллистратова, московский адвокат. Таких в диссидент­ском сообществе было всего три: она, Дина Каминская и Борис Золотухин, три адвоката, кото­рых диссиденты считали своими. Постоянно и целенаправленно они выступали защитниками на политических процессах начиная с конца 60-х. Ни один из них никогда не брал с подзащитных ни копейки.

Карьера Золоту­хина в деле политической защиты была короткой. Он выступил всего на одном процессе. После защиты Александра Гинзбурга в 1968 году  «Процесс четырех» (8–12 января 1968 го­да) — суд над активистами самиздата, обвиняемыми в антисоветской деятельности и пропаганде. Александр Гинзбург был приговорен к пяти годам лишения свободы, Юрий Галансков — к семи, Алексей Добро­вольский — к двум, Вера Лашкова — к одному году. его исключили из партии и изгнали из Коллегии адвокатов. Долгое время, вплоть до начала перестройки, он был отлучен от любимой профессии.

Дине Каминской повезло больше. Она тоже была участницей «процесса четы­рех» в январе 1968-го, но она не была членом партии, поэтому из партии ее не выгнали. Она была блестящим защитником, но к середине 1970-х ее пере­ста­ли допускать к процессам. Вскоре она уехала из страны, умерла в Штатах.

У Софьи Каллистратовой была примерно такая же ситуация, но она осталась в России. Лишенная возможности быть защитником в суде по политическим делам, она нашла своему гражданскому темпераменту другой выход — участие в защите прав человека в составе общественной организации. Мне посчастли­вилось слышать ее. Убедительность выступлений Софьи Каллистратовой могла сравниться только с непробиваемостью судей, которые все равно выносили, конечно же, обвинительные приговоры. «Мы — факельщики на похоронах», — говорила Софья Васильевна про себя и своих коллег.

В 1983 году против Софьи Каллистратовой было возбуждено уголовное дело. Ей уже было сильно под восемьдесят. И тогда те три члена Московской Хельсинкской группы, которые еще оставались в Советском Союзе и на сво­боде, приняли решение о самороспуске группы. Таков был конец того этапа существования Московской Хельсинкской группы. В годы перестройки ее рабо­та была возобновлена, и сейчас это одна из самых известных право­защитных организаций России.

Расшифровка

Я хотел бы закончить цикл своих лекций рассказом об одной обычной диссидентской судьбе одного совершенно необычного человека.

Револьт Иванович Пименов родился в 1931 году, детство провел в Магадане: его отец был сотрудником ЧК, работал на Дальстрое. Там он в детстве увидел, как кра­нами грузят с барж на берег клетки с заключенными — это запомнилось ему навсе­гда и определило его отношение к окружающей действительности, а позднее за­ставило искать ответ на вопрос, при каком же режиме мы живем.

В 1940-е мо­лодой студент-математик Револьт Пименов, уже живущий в Ле­нинграде, очень много читает, в особенности малодоступную литературу по истории русского революционного движения, и вырабатывает определен­ный взгляд на окружаю­щее. В 1949-м он пишет заявление о выходе из комсо­мольской организации — ввиду несогласия с политикой комсомола в частности и советской власти во­обще. И попадает в психиатрическую больницу. Его под­вергают экспертизе и признают психопатом.

О той экспертизе он рассказывал: «При аресте из кар­мана пальто изъяли переписанный мною текст эссе Алексея Горького „Чело­век“. Меня признали психопатической личностью на основании этого эссе, авторство которого приписали мне». Его спрашивали: «Вы пытались объяснить психиатрам, что не вы автор этого текста, а Горький?» Он отвечал: «Пытался». — «И что?» — «Ну, усугубляло бред».

История с выходом из комсомола кончилась благополучно, потому что ему покровительствовал ректор Ленинградского университета, академик Александр Александров, который считал Револьта Пименова одним из своих лучших уче­ников, очень талантливым и перспективным математиком. Он окончил уни­верситет, работал аспирантом, преподавал. Продолжал читать литературу, но активности не проявлял, пока однажды осенью 1956 года студенты его не спросили: «Револьт Иванович, о чем мы с вами говорим? О какой матема­тике? Вы знаете, что в Венгрии происходит?» — «А что происходит в Венг­рии?» — спросил Пименов. «Да там же революция»  Венгерская революция (23 октября — 9 ноября 1956 года) — вооруженное восстание против просоветского режима в Венгрии. Было подавлено советскими войсками..

Тут Пименов проснулся, начал следить за событиями и со свойственной ему страстностью немедленно включился в активную деятельность. Он пишет письма членам Верховного Совета о том, что он, гражданин Советского Союза Пименов, протестует против вторжения советских войск в Венгрию. Одновре­менно он группирует вокруг себя несколько подпольных и полуподпольных студенческих кружков Ленинграда. Именно в этот момент Пименов знако­мится со студентом Библиотечного института Борисом Вайлем, который стал его другом на всю жизнь. Этот конгломерат подпольных кружков пытается издавать информационный бюллетень, готовит листовки, сочиняет брошюру «Правда о Венгрии». К этой брошюре имел прямое отношение тогда сту­дент, а ныне довольно известный политик, один из лидеров партии «Яблоко» Виктор Шейнис. В то же время продолжаются открытые выступления Пиме­нова.

Но это сочетание подполья и открытого протеста, конечно, долго длиться не могло. И, естественно, весной 1957 года их всех арестовывают. Суд при-говорил Пименова и его подельников к разным срокам заключения, но касса­ционная инстанция сочла, что это недостаточные сроки, дело было пересмот-рено. И в конечном итоге Пименова осудили на десять лет лагерей, а его подельникам — среди них были его друг Борис Вайль, жена Ирена Вербловская и отец, которому он давал читать свои подпольные тексты, — повысили сроки.

Отбывать свой срок Пименов отправляется во Владимирскую тюрьму. Коллеги пытаются сделать все, чтобы освободить Пименова, потому что он действи­тельно считается очень перспек­тивным математиком. В 1964-м им удается добиться досрочного освобождения Револьта Пименова. Он возвращается к науке, но не успокаивается. Вместе с Вайлем они развивают бурную самиздатовскую деятельность. Один из самых знаменитых текстов — историко-авантюрное исследование под названием «Как я искал шпиона Рейля»  Сидни Рейли — британский разведчик, действовавший в России в 1910–1920 годах. Был казнен в 1925 году в Москве.. Это детектив об операции ВЧК ОГПУ, известной под названием «Операция „Трест“», в котором посторонний человек, имеющий доступ только к открытым источникам, пытается разобраться, чем на самом деле была эта операция и какую роль в ней играл прославленный советской литературой английский матерый шпион Сидни Рейли. Пименов изящно, хотя и с совер­шенно невероятными допущениями, доказывает, что это был не шпи­он Рейли, а советский разведчик Релинский.

Как и следовало ожидать, все это кончилось арестом в 1970 году. На этот раз Пименова и Вайля приговорили к пяти годам ссылки. Ссылку Пименов отбы­вал в Сыктывкаре. К этому времени у него была почти готова диссертация док­тора физико-математических наук. Он смог ее защитить (для ссыльного это далеко не тривиальный случай), устроился в Коми отделение Академии наук СССР и проработал там до конца 1980-х. Он остался жить в Сыктывкаре, но его авантюрный характер не давал покоя. Например, в середине 1980-х, еще до перестройки, он написал огромный труд по истории русской революции под псевдонимом Сергей Спекторский.

Это был типичный диссидентский самиздатский труд о русской революции и первых годах после революции. Ему захо­телось показать его коллегам, и он сообщил, что сейчас в ЦК КПСС идет пере­смотр исторических концепций и некоторый труд для закрытого озна­комления рассылается по интеллигенции и научным работникам. Вышел неве­роятный скандал, но так как Пименов уже имел определенную репутацию, это сошло ему с рук.

Конец биографии Револьта Пименова был неожиданным: в 1990 году он стал депутатом Верховного Совета РСФСР от Коми АССР. Законодателем Пименов пробыл совсем недолго, он умер в декабре 1990-го. Но за это время успел под­готовить один из самых важных документов Верховного совета РСФСР — Де­кла­рацию прав гражданина Российской Федерации, один из тех документов на основании которого писалась новая Конституция России.

Материалы к курсу
Спецпроекты
Детская комната Arzamas
Как провести время с детьми, чтобы всем было полезно и интересно: книги, музыка, мультфильмы и игры, отобранные экспертами
История России. XVIII век
Игры и другие материалы для школьников с методическими комментариями для учителей
Университет Arzamas. Запад и Восток: история культур
Весь мир в 20 лекциях: от китайской поэзии до Французской революции
Что такое античность
Всё, что нужно знать о Древней Греции и Риме, в двух коротких видео и семи лекциях
Как понять Россию
История России в шпаргалках, играх и странных предметах
Каникулы на Arzamas
Новогодняя игра, любимые лекции редакции и лучшие материалы 2016 года — проводим каникулы вместе
Русское искусство XX века
От Дягилева до Павленского — всё, что должен знать каждый, разложено по полочкам в лекциях и видео
Европейский университет в Санкт‑Петербурге
Один из лучших вузов страны открывает представительство на Arzamas — для всех желающих
Пушкинский
музей
Игра со старыми мастерами,
разбор импрессионистов
и состязание древностей
Emoji Poetry
Заполните пробелы в стихах и своем образовании
Стикеры Arzamas
Картинки для чатов, проверенные веками
200 лет «Арзамасу»
Как дружеское общество литераторов навсегда изменило русскую культуру и историю
XX век в курсах Arzamas
1901–1991: события, факты, цитаты
Август
Лучшие игры, шпаргалки, интервью и другие материалы из архивов Arzamas — и то, чего еще никто не видел
Идеальный телевизор
Лекции, монологи и воспоминания замечательных людей
Русская классика. Начало
Четыре легендарных московских учителя литературы рассказывают о своих любимых произведениях из школьной программы